Помощь - Поиск
Полная версия этой страницы: Проза

Восьмидесятые.RU > Расскажи о себе... > Творчество посетителей форума

Подумала над предложением Romantic Warrior и решила-таки создать топик произведений в прозе. Если в чём-то ошиблась, запоздала или не так сделала, заранее прошу меня извинить. redface.gif

Нажмите для просмотра прикрепленного файла

"Демаркация" - это фантастика (роман в жанре фэнтези будет позже). Написано сие лет восемь-девять назад, так что справедливой критики, полагаю, будет много. rolleyes.gif Просьба только не усердствовать, доказывая мне, что я давно деградировала как личность, а как писательница и не начиналась. jokingly.gif

Роман далеко не увесистый, но определённое время на его прочтение потребуется. Порядок частей там указан, но на всякий пожарный вот вам: Клетка - Эпоха Испытаний - Эпоха Войн - Эпоха Империй - Эпоха Поединков - Эпоха Смерти - Лимб. Ну а тем, кому роман понравится, приятно будет почитать Бонус. wink.gif

Жду ваших отзывов с трепетом! smile.gif
Проза - это не только романы и повести, это ещё и рассказы. Сей жанр просто обожаю - и в качестве примера выношу на ваш суд кое-что ещё из моих произведений...

Джессика

Он никак не хотел просыпаться. Сны являлись странной пеленой, похожей, правда, на нечто виденное раньше, но забытое по какой-то непонятной причине, затаившейся в нитях подсознания радужным перекрёстком ленивой нежности и безымянной воли, воли, принадлежавшей когда-то ему, покрытой снегами ушедшего, открывшегося истиной потоков, уносивших свои медленные и размеренные воды в никуда, - а затмение наступало, тихо и неизбежно, - и странные, исполненные жизни лепестки вонзались в незащищённую, истощённую шрамами совести поверхность, снедая своей вечной решимостью объять необъятное и выпустить на свободу реки сути и смысла, - казалось бы, всё просто, уйди в бесконечность - и плати налоги учтённой насмешкой по грустным четвёртым, растворись, стань таким, как все, но нет, оно звало, росло, ширилось, и отказаться было невозможно, - пить, пить желаемое вперемежку с дивным соком под названием своеволие, истекать пороками, взирать безысходно на творящееся снаружи, - ты же внутри, всё легко и забывчато, - пей, пей и пляши, - но увы, изнеможение наваливается, - если выскользнуть, - хоть на секундочку, нырнуть с головой в этот неповторимый омут, что есть жизнь реальная, - нет-нет, не выйдет, ты чувствуешь, как твои кости плавятся под ярким и непривычно тёплым солнцем, ты не выдерживаешь, такое уже не под силу, надо было жить, учиться и надеяться, а ты спал, беспробудно спал, повторяя шаги, сделанные вначале и не принесшие огонь на онемевшие от уколов пальцы, - так выполнимо ли, - честно ли бросать в бездну, зная, что никогда не выберешься, - тогда приходит первая - а вдруг, не может быть, должно быть, ну конечно, так, так, не так, как же так? - за ней вторая - а если так, вот так, ага! - а теперь так, так и так, как же так? - третья, шестая и сто первая, а ты уже не думаешь, ты забыл, потерялся в бескрайней череде догадок и следствий, а имя твоё…
- Джессика! - от этого имени становилось дурно, но что было можно поделать, он тянулся - и обретал, пусть призрак, - дух сильнее разума, что ж, пусть…
- Брат, брат, - шептала младшая, - ты дома, это я, я, твоя сестра…
- Джессика? - выражение лица на миг замерло, словно мозг уловил нечто доселе незнакомое и теперь пытался это усвоить.
- Брат, - плакала младшая, а слёзы скопились у подбородка, и было тяжело дышать, не любимый, но брат - любимый…
Он играл в «Lunar». Часами, днями, вечерами, ночами, сутками, - и всё вертелось вокруг этого, - убить босса, успеть пролевелиться, заработать магию, боевую или же нет, дойти до нужного места, достать дары драконов, спасти Луну, отомстить Галеону за его двуличие, - так или иначе, но он не мог успокоиться, и когда игра была пройдена, он начал снова.
Джессика, дочь Мела д`Алкирка, занимала всё воображение, мысли о ней жгли, жгли и жгли, и однажды - прожгли…
Всё случилось именно тогда, когда и должно было случиться. Перед этим ещё были долгие месяцы хождения в Интернет и выклянчивания у родителей денег на распечатку картинок с Джессикой, часовые любования её портретом, музыка, mp3 из «Lunar`а», хоть как-то связанные с ней, напряжённые прохождения игры в попытках собрать все её бромиды, и дико-восторженные возгласы, когда удавалось обнаружить что-нибудь, связанное с Джессикой, но неизвестное раньше, - будь то ситуация, фраза или даже слово…
Но взрыв рос, он поднимался снизу, расходясь в стороны и требуя внимания, однако никто не думал, что всё так серьезно, шанс оставался, не верилось в прописную истину, - и взрыв произошёл…
Он смотрел на неё и вдыхал аромат полевых цветов, которые так шли к её прекрасному лицу, - великолепна, кто смеет спорить, кто, покажись? - ни один, я знаю, они слишком слабы для этого, только я силён, я, им всем до меня далеко, и неважно, так ли это в реальности, - главное, я люблю тебя, красавица, обожаю до самозабвения, приди ко мне, о, как мечтаю я быть с тобой, вдыхать аромат твоего волоса, пить твои губы, влажные и вкусные, трепетные соком молодости, обнимать твой нежный и такой хрупкий стан, - о, да, это блаженство, и я не могу не хотеть его, я - умираю…
Он сидел и тупо смотрел на её бромид. Сестра вошла и окликнула его, но он не отвечал. Когда же песня началась снова, он продолжал так же сидеть. Сестра спросила, не обидела ли она его чем-нибудь, и попросила просто один раз сказать «да», если это так.
Он молчал. Сестра подошла и тронула его за плечо.
Он не шевельнулся. Сестра забеспокоилась и, осторожно наклонив голову, взглянула в его глаза. Они были пусты. В них стояло только лицо его богини. Сестра ласково погладила его по щеке. Он был недвижим. Но когда сестра провела рукой перед его лицом, на несколько мгновений заслонив бромид, он вскочил и набросился на неё со страшным криком. Сестра еле сумела отбиться, правда, он успел ударить два раза.
На шум прибежали родители; он налетел на них. Отец скрутил его и прислонил к стене; мать, в шоке, опустилась в кресло, а отец кричал на неё, требуя, чтобы она немедленно вызвала «скорую».
Сестра скользнула в ванную. Намочив край полотенца, провела им под глазом; из разбитой губы текла кровь. Выдохнув, она опустилась на пол и разрыдалась…
Клиника обездвижила его. Он перестал двигаться, перестал смотреть осмысленно, перестал думать. Мысли ушли, всё, что осталось, - свобода, свобода любви и веры, и он любил и верил…
Врачи сказали, что он безнадёжен, но легко согласились с его возвращением домой. Его синдром якобы перешёл в неагрессивную стадию, и опасаться было нечего. Во время поездки домой отец недоверчиво смотрел на сына. Да, сын есть сын, он родной, но то бешеное существо, напавшее на своих сестру и мать, - не его сын…
Страх убил родителей после. Когда он не сдвинулся, чтобы хотя бы взглянуть на картинки своей Джессики, не включил магнитофон, чтобы услышать музыку из «Lunar`а», даже не повернулся в сторону приставки, - вот тогда подозрение родилось и стало стремительно расти. Он не реагировал ни на что. Говорить он мог, но говорил он редко и едва слышно; в основном, просил кушать или пить, а затем вешал голову и угрюмо молчал, словно не ожидал, что на его просьбу обратят внимание.
Судя по его движениям, у него болела правая рука, но он никак не давал это понять. Ел он с трудом, понемногу, и при этом на его лице появлялось такое выражение, будто он делает это из последних сил. Он никого не узнавал, но немедленно исполнял всё, что ему говорили, даже не задумываясь, правильно это или нет. Но самым страшным было смотреть в его глаза. Пустые, безжизненные, одинокие, брошенные, безнадёжные, покинутые, - вот какими они были. Покой царил в них, но только вечный покой…
Сестра не переставала надеяться. Она спала рядом, кормила его, переодевала, стирала его вещи, убирала за ним, постоянно говорила с ним и всё смотрела в его страшные глаза, ожидая увидеть в них хоть ничтожный проблеск смысла. Но - тщетно.
Сначала она пыталась развлечь его, показывая ему бромиды Джессики и включая так любимую им музыку из игры, но вскоре поняла, что это бесполезно, и перестала. На всё, что относилось к Джессике, что было собрано им таким титаническим трудом, он обращал не больше внимания, чем на всё остальное. Его мир переместился туда, где его уже никто и ничто не могли достать - в подсознание. И он жил там, там, а не здесь, и другая жизнь была неведома, а о возвращении не могло быть и речи…
Сестра не сдавалась. Она собрала всю свою силу воли - и - нырнула…
Поначалу всё было совсем незнакомым и каким-то до невозможности простым. Обычная графика, далеко не из лучших, анимешные мультики-вставки, каких полным-полно было в её коллекции, причём побольше размером и поинтереснее, куча неизвестных кнопок непонятных значков и странных картинок, ни о чём не говоривших, и полное равнодушие к игре вообще; вдобавок проходить её совсем не хотелось, одно представление об этом заставляло махнуть рукой, - часы и часы нудной, неразборчивой мути, о боже, только не это…
Но рядом в кресле сидел брат, и сестра, едва взглянув на него, стискивала зубы и продолжала. И так, раз за разом, втайне от взрослых, - не дай бог, узнают, тогда - конец последней надежде, ведь не поймут, не простят, - и конец… что ж, и на этот случай у неё имелся выход - в виде горького снотворного, прибережённого матерью; ссорились родители редко, но когда это происходило, без таблеток было не обойтись.
День проходил за днём, а она всё играла, и отчаяние уже было стало захлёстывать её, - оно не приходило, не являлось, видя неискренность игры, не хотело казать себя, и это убивало, ибо это был единственный шанс, далее - пустота, тьма, безысходность, отсутствие смысла, и эта точка сужалась в круг, чертя зигзаги, и означала законченность. Уходить одной было глупо - ничего не изменится, а он будет страдать ещё много лет, прежде чем умрёт, и, может быть, она его не дождётся; реинкарнация - суть реальная, вера укрепляет уверенность, и огни загораются, когда тухнуть уже нечему, и всё это кружилось в пене крылатой совести и бросалось в волны бескрайности, - а тогда зачем, зачем ему быть, с ней - возможно, не обделит, не оставит своей любовью, там, где-нибудь вне, - они вдвоём обретут свободу, истинную, не ту, что мы привыкли думать, коверкать и перекраивать, - истинную, - возмездие закипало, - и решение обрело границы…
Она втянулась. Короткие часы игры в отсутствие родителей стали пыткой. Дразнило сладким, пороги ощущений уносили дальше, дальше, лёд осыпался сверху, пронзая сердце, - перепрыгнуть было уже не успеть, - и она перестала скрываться. Ей непостижимо везло: то родители уезжали на дачу, то отправлялись в гости, в кино, на музыкальный вечер, ещё куда-нибудь, - без разницы, самоцелью было добраться до джойстика, утонуть в мире «Lunar’а», постичь его тайны, добиться конкретного результата, - и мысли начали заполняться. Понемногу, медленными шажками, не всё так быстро, сказок не бывает, - конечно, просто дай мне умереть её волосами, я - не он, но он - это я, и я чувствую, вижу и вдыхаю им, постигая непостижимое в нашей привычной реальности, - аллюзии бесконечны, - можно вечно рыдать у кого-нибудь на плече, но попробуй решиться и всё-таки шагнуть, получится, получится выскользнуть, необходимо лишь захотеть, захотеть по-настоящему, искренне, доверчиво, безвозвратно, - и ты сможешь, сумеешь преодолеть барьер странной привязанности и отдаться чему-то большему, чем просто любовь к красиво нарисованному персонажу…
Она никак не хотела просыпаться. Гармония убегала, - не догнать, не угомонить - поранишься, устроишь себе зверские каникулы с убийством надоевших криков памяти, твердящей, что время есть время, а игра - всего лишь воображаемая реальность, миг на свету, но ты уже не хочешь мига - ты хочешь вечности, и это главное, потому что первое, что приходит в голову при виде её - восторг, разрезающий себя на части такими крупными каплями, что самозабвение не замедляет явиться, - куда же вы, шальные мысли, не убегайте так рано, буря уже близко, - чувствуете? - приближается, но мне не страшно, мне одиноко, мне дико, мне нестерпимо, и я хочу, хочу разорвать круг, убить восторженные возгласы и мнимую награду, - борьба со стихией - больше, чем борьба, это - жизнь, суть, не понимаемая многими, оттого и считающими сумасшедшими тех, кто обращается не к ним, не к вам и не к нам, - к себе, но при этом говорит с кем-то другим, и вот именно это ненормально, неверно, неправильно, не так, как принято, да? - задумываться ведь долго, проще поступить так, как делают другие, - смять, раздавить, бросить - и ещё плюнуть вслед, чтобы никому не показалось, что вы слишком мягки и слабовольны, а то, не дай бог, и вы окажетесь вне рамок - и отправитесь вслед, - наслаждаться уже не получится, право судить других пропадёт, ибо вас уже приговорят, казнь будет приведена в исполнение немедленно или вскоре, какая разница, - рано или поздно, - оно придёт, и от этого уже никуда не деться, - зарыться, зарыться бы, - но увы! - туда, где можно, вы регулярно выливали помои, а теперь необходимо, - жизнь или смерть, - вот он, миг истины, когда она открывается во всей красе, но что-либо говорить или делать уже поздно, - вы изгой, на вас стоит клеймо общего суда, и своей участи вам не избежать, - вы понимаете это и стремитесь хотя бы предупредить других, чтобы ошибка не могла повториться, - как жаль! - вам не верят, считают дошедшим до точки и выбрасывают раньше намеченного срока, как старый, ветхий материал, пришедший в негодность…
- Алекс! - и рот открывался, и произносил, и это было реальностью, а не сном, и правда убивала больнее, чем в прошлый раз, - сначала он, а теперь ещё и она - оба, - как же так? - нет! Нет? Нет…
Страх изъедал гроздьями, - нельзя, нельзя в клинику, иначе - всё, конец, полное отсутствие цели в жизни, её нет, а значит, нет и самой жизни, потерянной где-то и зачем-то, но не могло быть, чтобы именно ею…
Видение оказалось на удивление ярким. Он стоял у дерева, большого и развесистого, и смотрел на неё влюблёнными глазами. Она всем своим существом ощущала его тепло, его жизнь, его чувства, и она точно знала, что это - не сон…
- Здравствуй, - его голос прост и звучен, взгляд доброжелателен, доверчив, такого не посетят пошлые мысли, и мир раскалывается от нестерпимого желания понравиться, угодить, быть именно такой, о какой он мечтает, стать его второй половинкой, быть с ним, - вот смысл, и ради него и стоит жить…
- Здравствуй, - она улыбается неуверенно, робко, но по мере того, как он подходит к ней, она становится всё смелее и смелее, и наконец сама делает первый шаг навстречу, ещё, ещё - и рядом, и их тела столкнулись, дыхания замедлились, слова исчезли, мысли размылись, а взгляды - скрестились…
- Кто?! - он отшатывается, поражённый, не готов поверить и принять истину, - крушение неизбежно, мы знаем это, живём и знаем, но надеемся, что нас оно коснётся в самую последнюю очередь, а когда это случается, искренне недоумеваем, почему так рано, - но искры сыпались, разум изогнулся, пятясь, упал, растянулся во весь рост, привстал, шатаясь, поднялся, разогнулся и - выпрямился…
- Мама! Папа! - он был безмерно рад, что вернулся, и хотя большая часть ускользнула от него, он незримо касался её шагов и ощущал, ощущал, что это, и потому - помнил…
Только сестра была недвижна. Её взгляд остекленел.
Она ни на что не реагировала. Всё, что ей говорили, она воспринимала как истину в последней инстанции. Она перестала двигаться. Спала она, с таким шумом втягивая воздух, будто его ей не хватало. Она никого не узнавала и смотрела сквозь. Ела она с трудом, понемногу, и при этом на её лице появлялось такое выражение, будто она делает это из последних сил. Но самым страшным было смотреть в её глаза. Пустые, безжизненные, одинокие, брошенные, безнадёжные, покинутые - вот какими они были. Покой царил в них, но только вечный покой…

7:12:14 PM 08.09.2004г

От себя могу добавить, что этот рассказ практически полностью автобиографичен. К сожалению...
Рискну выложить здесь ещё один пример ассоциатической прозы. Кому не нравится такое - не бейте сильно...

Сумерки

1

В сумерках всегда холодно. Она знала это. Знала и ненавидела себя за то, что вновь закрыла дверь за той, кого нарекла своей любимой сестрой по крови, хоть в её жилах и текла чужая, чужая одним лишь названием - смешно-то как! - и такая родная и близкая своей слитостью и естественной порогами чувств и ощущений, мокрыми до слёз лицами, пламенем, рвущимся из груди всякий раз, когда обжигает ледяным сердца, улыбкой, искренней и обезоруживающей, тёплой и ласковой, нежной и доброй, заставляющей замереть всё существо в бесплодной попытке оценить, измерить и осознать всю глубину откровенной преданности тела и души тебе, её недостойной, обречённой бесконечными днями и ночами повторять и повторять про себя, что никогда не станешь свободной именно этой, всеобъемлющей свободой, никогда не коснёшься даже кончиком пальца той трепетной и бездонной, неиссякаемой веры в любовь и чистоту, что не угасает под гнётом любого проявления зла, сколь могущественным бы оно ни казалось, и способно терпеливо ждать года, века, тысячелетия, и способно страдать так, как не доведётся страдать никому, ни единому живому существу во всём мироздании, страдать ясной и необратимой, ломким стеклом осыпающей израненных, - вечно живая, - единой болью, единой потому, что это всегда боль, испытываемая за всех и за каждого одновременно, та самая боль, намёков на отголоски которой мы не замечаем в суете повседневных забот и никогда не заметим - мы, привыкшие быть серьёзными и обстоятельными, привыкшие решать любые проблемы, не замечающие при этом, как сами же их создаём, мы, привыкшие до последней капли впитывать в себя реальность существующего вокруг нас мира и при ежедневном соприкосновении с его нереальностью заставляющие себя выкидывать подобную блажь из головы, мы, привыкшие по-детски радоваться действительно смешному и весело смеяться над полной ерундой или даже над случайно брошенным словом, мы, потерявшиеся в своими руками выкапываемой с рождения бездне под названием рутина, мы, заявляющие, что перевернём горы, хотя сами не замечаем, что нам не по силам разглядеть, что мы ничтожно меньше, меньше самого представления о том, что меньше, одной-единственной настоящей песчинки, едва тронув которую, можно мгновенно перевернуть весь свой внутренний мир, ненастоящий своей вечной приверженностью внешним, изменчивым, как погода, идеалам, - что суть весь внешний мир, как не отражение внутреннего, - лишь наше уникальное восприятие дарит оттенки и краски, - кто смотрит на окружающий мир точнее: стрекоза своими многочисленными окулярами, кошка своим вертикальным ночным видением или какой-то человек, по нелепому совпадению созданный более умным, сильным и рослым, но главное - более сознательным (как утверждается, хотя опять-таки неизвестно, правда ли это, или же внутреннее сознание того же комара гораздо эстетичнее, изящнее, красочнее, тоньше внутреннего сознания людей, известного также как подсознание, ибо люди, конечно же, придумав массу терминов и названий для себя, не учли, что подобное вовсе не то, что принято за норму в других мирах, например, в животном и в растительном, и что в каждом лесу есть свои собственные страны, государственный строй, экономика и прочее, и, разумеется, свой язык или даже языки, диалекты, наречия), - какая разница, произносить вслух или делиться мыслями, - чудо, чудо, телепатия! - так мы обычно кричим, - просто это легче всего сделать, - уйти, укрыться тёплым мягким одеялом и спокойно заснуть в царстве хаоса, - да-да, а вдруг хаос, его ледяное безмолвие являют собой нечто совершенно иное, дикое пока что для нашего разума, воспитанного, вполне возможно, на дикости недикого, а вдруг холод, которого мы так боимся, суть не температура, а некое состояние природы, с которым можно слиться, понять его природу - и тогда все эти внешние последствия, коих мы постоянно опасаемся, такие, как головная боль, простуда, высокая температура нашего тела, просто растворятся в небытии, лопнут, как мыльные пузыри, - никогда не возьмёшь в свою жизнь и крупицы этой неповторимой, безграничной любви и всепрощающей доброты, хотя тысячи и тысячи раз она тебе их предлагала - просто взять, коснувшись этого, и ты обжигалась, силясь дотронуться, ибо жар испепелял, стоило лишь подумать о том, чтобы попытаться дотронуться, и в тысячный и тысячный раз отвергала дар, внутри глотая потоки слёз, а снаружи выставляя напоказ свою внешне агрессивную защитную реакцию, понимая, что ещё не готова принять это на себя, глазами, рыдающими и проклинающими себя после каждой ссоры с тобой, заранее отражающими непереносимую простым смертным боль из-за того, что обидела тебя, даже если обидела ты, и прощающими всё, всё, что только способна вообразить любая фантазия, при малейшем проблеске начала извилистого и тернистого пути к истине, - коротким или длинным он будет - решать только самому путнику, - роднее себя самого, своей самости и индивидуальности, роднее того, что когда-то было тебе родным и даже того, что им когда-нибудь станет, потому что она способна возродить Вселенные всех Трёх Миров, если понадобится, всепоглощающей духовной близостью.
Это был всего лишь один из вариантов её многочисленных имён. И бесчисленных своей неповторимостью вариантов, ибо каждый миг уже своим существованием рождал новое имя. Она понимала это. И вовсе не сердилась.
Что сказать ей, если два родных человека любят одного и того же, такого же родного и близкого душой и телом, в трудную минуту прикрывающего их собой? А что тут скажешь…
Так. Давайте-ка по порядку, честно и непредвзято. Она сама заявилась ко мне на чай так поздно и стала упрекать, что я…
Боль. Душевная. Ногти впились в ладони, добавляя кусочек физической. Я должна поверить. Нет, не должна…
Сколько бессонных ночей ты провела, уставившись в плясавшее пламя?.. С шести… почти двадцать лет, пожалуй… Эти глаза, читающие нечитаемое, эта ладонь, изгоняющая вселяющихся, этот дух, являющий истину… в кратких мгновеньях… кто же ты?..
Может быть, слишком рано повзрослевшая девочка, ставшая тем, кем ей было предначертано стать, или просто хорошая подруга своих подруг, или никому на самом деле не нужная, запертая в своём собственном мире?.. Увы…
Нет. Не громко, не отчаянно, без криков и ложной храбрости. Просто - нет. Я та, кто я есть. Я не та, кем меня считают. Я не та, кем я хочу быть. Это я…
Когда я кормлю с руки этих двух крылатых созданий, доверчиво смотрящих в мои глаза - это я. Когда я делюсь с ней самым сокровенным, это я. Когда умираю, чтобы жила она, это я. Так почему же такая мелочь должна стоять между нами? Смешно…

2

Ты родная, родная по крови, родная не здесь, не сейчас.
Я слышу тебя, так же, как ты, - слёзы коснулись глаз.
Нет, темноте не придти, не успеть, не испариться ночами –
Я буду ждать, буду любить, буду верить… ты знаешь.
Слов ненужных фальшивая нить тянется между нами,
Я готова это убить, лишь бы мы были нами.
Не уходи, я пить хочу мысли твои и чувства.
Я об одном тихо прошу – верь, люби и чувствуй.
Сонные вспышки, рождаясь, не гаснут,
Плавятся в чьей-то уступчивой мгле, -
Мягкие пальцы, нежные краски –
Это теперь во мне.
А мне хотелось бы искренне верить в тебя, наступившую мигом навеки…

3

Ты обернулась. Гнетущее ощущение пока ещё далёкой, но жутко знакомой боли, несмотря ни на что, возвращалось, - глаза искали опору, метаясь, бегая, - и ты поняла - здесь, сейчас…
Тихонько подошла к двери, поправив хакаму, прислушалась. Услышала.
Сердце разбилось на мириады осколков в одно это мгновение, ставшее вечностью в изначальном своём проявлении, дезинтегрировалось - и интегрировалось снова, восстало из пепла, возродилось и взошло ослепительно ярким солнцем осознания своей роли в этой, да и во всех прошлых и будущих, когда ты в очередной раз столкнулась с этим томяще-неописуемым чувством, мягкой пуховой накидкой опадавшей на плечи одной ничтожно малой частички единого целого по имени непознаваемая чистота души. Ты поняла, что совершенно напрасно так страдала из-за этого и тем более заставляла страдать её, и слёзы, ставшие вдруг такими горячими и естественными на иссушённом болью лице, рассекли свои дорожки, стекая; смех, искренний смех над собой и над своей непростительной глупостью рвался наружу.
О боже… Ведь всё… так просто. И всегда было именно так. А я, слепая, не могла увидеть тебя среди всех этих ложных, искривлённых отражений, только помнила свою, свою боль, и даже не вспоминала о твоей… Что же со мной происходит… Я, кажется, понимаю…
Да! Теперь, когда барьеры иллюзорны, краски раскрашены, а слёзы выплаканы, можно, можно позволить себе прикоснуться к неугасаемому сиянию её трансцендентно чистой души, легко парящей над бедами и невзгодами, нелепыми случайностями и обидами, ложью и клеветой, злобой и ненавистью… Ты внезапно отчётливо представила, какая боль выпала на её долю, и как ей пришлось терпеть издевательства в свой адрес, - но она приходила, несмотря ни на что, делилась, вместе с тобой плакала, вместе с тобой смеялась, понимала - именно простым, но по-детски мудрым пониманием без умных кивков и серьёзных лиц, - но она не бросила тебя, не забыла, не злословила, - лишь жила надеждой на лучшее будущее, готовая отдать свою жизнь за то, чтобы ты его достигла… И в этот миг ты дотронулась.
Щемящее чувство незнакомого раньше блаженства растеклось изнутри, заполняя всю тебя, и словно искра неиссякаемого тепла влилась в твою душу.

4

Ты открыла дверь и тихо, но отчётливо произнесла:
- Усаги, моя хорошая, ты промокнешь. Хватит плакать.
Глаза цвета неба застыли сначала в непонимании, затем - в безграничном счастье.
- Рэй! - и она, вскочив, бросилась к тебе и обняла.
- Я люблю тебя, Усаги…
- Я знаю.

2:12 AM 28.10.2004г – 6:47:09 AM 06.11.2004г

Ну... понимаю, что многие покрутят у виска, а ещё кто-то скажет, что этому место на форуме аниме. Ну что ж, не мне судить.
Чтобы показать, что способна не только на длиннющие философские суждения, выкладываю вот это. smile.gif

Секрет

Лёха рассказал Андрею секрет. И добавил:
- Только не говори никому то, что я тебе рассказал…
Андрей подумал и согласился.
Секрет был не то чтобы очень… но всё-таки секрет. А если подумать, то даже и не очень. Но секрет.
Андрей думал, думал и думал снова. И наконец позвонил Саше.
- Только не говори никому то, что я тебе рассказал, - предупредил он.
Секрет ведь - штука сложная. Вроде не тайная документация звёздного Пентагона… но секрет же! Святое слово; рассказали тебе, значит, храни. Всеми силами. Пока не исчезнет надобность.
В первый же выходной Андрей отправился к Витале. Конечно, секрет - штука такая, дело серьёзное, - секрет ведь!
Напоследок Андрей сказал:
- Никому не говори то, что я тебе рассказал…
Виталя обещал.
Тяжёлая это ноша - секрет! Вот ведь штука какая… Забыть бы его, и дело с концом. Только забыть никак не получается - как же, секрет! Его ведь никто не знает… почти. Но Лёха-то, что главное, не узнает, что кто-то ещё знает, потому что никто не скажет ему, что Андрей рассказал секрет, ведь это секрет, и Андрей просил не рассказывать. С другой стороны, ведь Лёха тоже просил не рассказывать, а он рассказал; и теперь вопрос в том, что думает по этому поводу Саша и что думает Виталя, а также в том, как часто могут общаться эти двое с Лёхой. Секрет рассказывать нельзя, просили ведь; и что делать? Потерять доверие - как нехорошо; нет-нет, это в корне плохо, ужас какой-то просто! Ради доверия надо устранить даже возможность. Ведь секрет же! А как же…
Андрей мучался, мучался и снова мучался. И наконец позвонил Вадиму.
- Лёха мне секрет рассказал, - сходу заявил он.
- Ну и что? - равнодушно пробормотал Вадим.
- Как что? Секрет ведь, - стал терпеливо объяснять Андрей.
- И что? - повторил Вадим.
- Как что?! - уже не очень терпеливо прикрикнул Андрей. - Секрет, понимаешь?!
- И что?
- А то! - разозлился Андрей. - Секрет! И только посмей рассказать!
- О чём? О том, что Лёха тебе рассказал секрет?
- Нет! Секрет!
- Какой секрет?
Андрей без всяких обиняков выпалил в трубку секрет и злорадно усмехнулся. Теперь-то уж точно!
- Ну и зачем мне это? - спросил Вадим. - Мне-то он зачем?
- Как зачем? - искренне удивился Андрей. - Я же тебе доверяю…
- И потому рассказываешь секрет, который Лёха тебя просил не рассказывать, даже не потрудившись узнать, нужно ли мне это, и заставляешь держать язык за зубами при Лёхе и в итоге молчать, чтобы не выдать тебя, хоть ты и сам выдал Лёху, разболтав секрет, а теперь боишься правды, потому что если она всплывёт, Лёха уже никогда не расскажет тебе секрет? - отчётливо проговорил Вадим.
- ДА! - закричал Андрей. - Понял теперь? Не смей рассказывать!
- Да я и не собирался… - начал было Вадим.
- Вот и отлично, - и Андрей бросил трубку.
Что за идиот этот Вадим! Нет бы спокойно согласился выслушать секрет и не говорить никому. А то ишь, разошёлся! Ему целый секрет рассказывают, дело такое… серьёзное… Не проблемы ориентации, само собой разумеется, не детские сексуальные предпочтения, но всё-таки секрет! Секрет, а не какие-то обветшалые нити дружбы! Вообще зачем такой друг, который не умеет хранить секреты? Правильно… давно пора…
Нет, я ведь говорил ему! Предупреждал… просил, в конце концов! И что с того, что между нами восемь лет дружбы, фигня всё это… Нечего насмехаться! Секрет - это не шутки! Секрет - это ого-го! Получше всяких…
- Да то, что я на самом деле знаю и не говорю, ещё покруче таких секретов будет, - усмехнулся Андрей напоследок. - А такие друзья мне не нужны.
А на следующий день после разрыва Вадим пришёл к Лёхе и рассказал секрет.
- Это правда? - спросил он.
- Я такого не говорил, - заявил Лёха, не глядя в глаза.
- Я так и думал, - невозмутимо сказал Вадим.
И ушёл.
А Лёха позвонил Андрею.
- Хрен тебе больше, а не моё доверие, - отрезал он.
Андрей был в ярости. Зачем Вадим рассказал?! Друзья так точно не поступают! Ведь это был секрет! Целый секрет! Ноги его теперь не будет…
Лёха учёл случившееся и понял, что Андрею доверять не стоит. Сидя за кружкой крепкого чая, он спокойно обдумывал, кому бы ещё рассказать. Саша и Витус молчали, хотя знали, значит, им тоже сильно доверять не стоит…
А Вадим теперь решил для себя больше не доверять Лёхе.
«Ложь», - думал он. - «Какая тут дружба?»
Ноги Андрея больше не было. Доверие к нему Лёхи ушло, как и доверие Вадима к Лёхе. А честные Саша и Виталя упали в грязь. Хоть и для Лёхи всего лишь, но всё-таки…
«Кто же следующий? Паха, наверное», - улыбнулся Лёха про себя.

Мораль сей басни такова: виноват секрет. А точнее, замкнутость друзей. Если бы они не прятали друг от друга какие-то секреты, ничего бы не случилось. Появился секрет - и сразу вся дружба и всё доверие сошли на нет. А виноват во всём этом был один секрет. Не такой страшный, конечно. Не о романах на стороне, не о травке по выходным и даже не о скрытой тяжёлой болезни сердца или мозга. Но ведь секрет же! Целый секрет!

6:00 АМ – 6:00 РМ 06.08.07г

Опять-таки автобиографичен. Что поделаешь... dislike.gif
Есть у меня ещё кое-что из последнего... нечто мистическое или ужасное, это как посмотреть. dntknw.gif
Это два идущих подряд рассказа, смахивающих немного на повести. rolleyes.gif Предлагаю их вашему вниманию.

Доступно при просмотре полной версии форума лежат оба. Прошу любить и жаловать. redface.gif

Файлы были удалены с депозита. Поэтому я снова выложу их - уже "вживую" - на следующих страницах. Клянусь! Каюсь в своей недальновидности. rolleyes.gif
katerina77
На первый взгляд слог хороший, художественный прям.. cool2.gif .. хотя я в этих фантастических жанрах разбираюсь, как свинья в апельсинах... но попробую осилить чё-нить...
Romantic Warrior
Из представленных трех рассказов мне больше всего первый понравился. Рассказы тоже очень люблю (не меньше, чем повести и романы), правда, всего лишь как читатель smile.gif Если в повестях и романах достаточно много пространства для изложения всего, что хочет сказать автор, то в рассказе ему это сделать заметно труднее, объем сильно поджимает.
Как уже было сказано выше - слог действительно впечатляет, красиво написано. Тематика компьютерных игр опять же мне очень близка, когда-то много часов проводил за приставочными игрушками. Настолько сильно, конечно, в виртуальность не уходил, но все же в чем-то игры тоже иногда могли немного повлиять на восприятие реальности.

П.С.
Предложение длиной почти 1,5 тысячи символов - это сильно smile.gif
Эм-м... Ну, я вроде тоже так сильно не уходила. Непреодолимое желание написать нечто похожее на "Демаркацию" возникло в связи с глубоко поразившими меня "Лабиринтом отражений" и "Фальшивыми зеркалами". rolleyes.gif

Предложения длинные - да... люблю... То есть раньше ими увлекалась очень. Русский язык - один из моих коньков, всю программу курса сдавала всегда в конце семестра за одну беседу. Любила всякие рекорды побивать. Как-то долго билась и написала по всем правилам предложение из 75 слов без единого знака препинания (кроме точки, разумеется). redface.gif Вообще писать ассоциативные ряды проще всего именно с такими переходами, как в "Джессике" - если, конечно, герой реагирует именно с такой скоростью.

To katerina77 - почитай, надеюсь, тебе понравится. Если так, я буду просто в восторге. wink.gif
katerina77
Если есть возможность - издавайся. Цепляет с первых страниц, хорошая динамика, шикарное воссоздание атмосферы... В общем уровень высокий. Ставлю 100.
Бальзам на мою ранимую писательскую душу. smile.gif Увы, пока что нет возможности издаваться.
Наконец-то сдосужилась отредактировать свой первый роман... эхем... не будем говорить громкие слова "в жанре фэнтези", скажем просто - нечто хотя бы немного сие напоминающее. jokingly.gif

Роман старый, перегруженный понятиями придуманной мной планеты. Только вкупе с примечаниями реально его понять. Мда... за честность не бьют. unsure.gif К семи частям романа прилагаю также некоторые сведения об этом мире, не указанные в примечаниях. Рекомендую почитать их перед прочтением романа - и прежде всего документ о расах и их особенностях.

Итак, мой первый роман - Доступно при просмотре полной версии форума.

Так как ссылка уже мёртвая, выложу его снова на следующих страницах.

Знаю, что он далеко не так хорош, как "Демаркация". Но, может, кому и понравится? cool.gif
katerina, специально в честь поддержки темы психозов и фобий выкладываю следующий рассказик, написанный как раз в бытность мою в чём-то наподобие чёрной меланхолии с непроходящей депрессией.

Надеюсь, понравится. wink.gif

Рутина

Он вышел в тёмный подъезд и закурил. Темнота подкрадывалась отовсюду, и хотя он знал, что её можно развеять, сил на это не оставалось. Лампочки сломались - насмешка чего-то великого и неисповедимого. Тьма в гостях у света. И хотя уверенность в том, что стоит только подойти к одной из безлико прячущихся во мраке дверей и позвонить, как обеспокоенный сосед выглянет и спросит, что нужно, вообще заговорит, напомнив о том, что тишина ломка, а темнота не вечна, туманила мозг, мысли сплетались вокруг совершенно иного представления об окружающем мире, а пустота оставшейся за спиной квартиры давила сзади чужой, но привычной тоской. Суррогат страха неизвестности и страха одиночества был единственным, чего можно было бояться этой ночью, и он уже подкатывал к горлу, змеясь своими отражениями в брошенных на ветер делах и в кричавших мыслях. Что-то было не так, и ясность осознания этого темнела с каждой минутой.
Голова отзывалась вспышками резкой боли. Окурок был единственным предметом, освещавшим площадку в момент втягивания дыма. Некто сильный и незнакомый будто поселился в лёгких, разрывая их томлением в ожидании очередной порции никотина. И убежать было невозможно. Нутро требовало ещё и ещё, а тело от груди до висков раскалывалось от накатывавшей длинными волнами, не позволявшими вздохнуть хоть на миг, тупой приглушённой боли. Мгновение сжалось в комки минут, заставляя теряться в скоплении времени, ибо в действительности было уже всё равно, есть время или нет, ибо его не было - так или иначе. Всё должно было быть так, как должно было быть, и никак иначе, повторяясь изо дня в день, но не отмечая в своей тягучей бессмысленности эти отрезки временного континуума, и сознание, твердившее об этом, почему-то искрилось, вызывая следующий приступ режущей и до непонятного мутноватой боли, ютившейся большей частью в висках.
Струи дыма вылетали во тьму и растворялись в ней, становясь её частью. Пустая проблема была во всём этом, нечто, что неизбежно влекло вниз, но никогда не давало испить глоток свежего воздуха сверху. И чем-то это было странно - может быть, ливнем фантазий? Во всяком случае, погружаться в него не хотелось. Но пришлось…
Дикие воспоминания вечера отдалённой вереницей схлестнулись в мозгу, сменяясь шквалом безрассудных и разумных мыслей. И ничего уже не могло помочь. Внутри плясала опустошённость, и её огни, яркие-яркие, метались туда-сюда в поисках последней надежды на то, что где-нибудь в прошлом остался крик разбитой души, способный принести умиротворение вместе с неслыханной свободой чувств, радугой мимолётных огней, преследующих всю жизнь до самой смерти и не дающих уснуть именно тогда, когда тело испещрено глубокими кровавыми ранами и не может встать, подчиняясь необоримой силе, давящей из ниоткуда, из ниоткуда наполовину, потому что даже самый извращённый прилив воображения не в силах передать то возбуждение, которое возникает при виде себя в роли беспомощной жертвы, всесильной оттого, что всё мироздание в этот миг склоняется перед ним, ибо для умирающего тела остаётся совсем немного материальных ограничений, далёких или близких - оно обнимает своей непроницаемостью, ступая лёгкой, невзрачной походкой, подходящей для адепта Сатаны, и даже не задумывается о последствиях, ибо для него последствия уже наступили, и вот тогда-то оно взрывается познанием своей ненаказуемости, рекой забытых когда-то в спешке жизни желаний изливаясь на живой - пока ещё - мир, не тронутый грязью потусторонности, где и предстаёт лишь жалкой точкой в глобальных путях тёмного гения.
Во тьме забрезжила тьма, и тени явились во всей своей красоте движения и неподвижности, находящиеся в своей вечной обители мрака и потому невидимые. Кто-то двигался сверху и снизу, но ни звука, ни малейшего шороха, выдающих движение, не было. Движение выдавало само движение. Это был единственный недостаток тьмы, которым он привык пользоваться и который он знал лучше, чем кто-либо, но всегда сомневался в своём даре, ожидая доказательств собственных оплошностей, излишнего самомнения и чрезмерной самоуверенности со спокойствием мертвеца, иногда спрашивая себя об истинном происхождении этого знания, не отягощённого бременем смысла и разумного начала, и самовольно приходя к шокирующему кого угодно, но только не его самого выводу о том, что корни этого непритязательного знания таятся скорее в старой притче о человеке, на самом деле научившемся говорить напрямую с богом и вследствие этого закончившем свои дни в палате для душевнобольных.
Да, сумасшествие - это не выход, может быть, но только для умов, сдобренных одинаково большими порциями логики, твёрдости и жестокого общепринятого мнения. Погружение же в рамки обыденности вызывает ощущение рвоты во рту от застоявшейся рутины, и хочется блевать от обычности, обыкновенности, ординарности, заурядности, банальности придуманного самими людьми мира, где трудности и боль должны восприниматься как должное и преодолеваться со сжатыми зубами в приютах искусственной помощи, не годящейся в подмётки помощи естественной, мира, где счастье, радость и веселье мимолётны, мира, где всё до конца не высказанное приписывается гениальности, но в то же время может быть принято за полное помутнение ума и воли, бьющейся, как в силках, мира, где сами люди, выдумавшие его таким, каким им его хотелось бы видеть, даже не поняв, что это вымысел, неправда, глупость, иллюзия, заброшенная вольным ветром в голову того, кто начинал закладывать своё в то, во что своё невозможно просто вложить из-за необъятной своеобразности этого, не принимают совершеннейшую истину, гласящую, что рано или поздно все они задохнутся в хаосе и в хитросплетениях своей собственной громадной выдумки под названием мир и своих ветхих ухищрений, с каждым разом становящихся всё более и более извращёнными и призванными временно поддержать уже рухнувшее представление о настоящей истине, уже разрушенный мир иллюзий, который погребает под собой все ложные представления о нём с каждой новой угрозой катастрофы, необходимой для истинного явления правды, живой, своеобразной, совершенно разной, индивидуальной для каждого живого существа, и не поднимаются до уровня, позволяющего взглянуть на всё со стороны и привыкнуть к мысли о том, что же случится, если вдруг окажется, что всё абсолютно не так, как надо, а именно так, как хотелось бы, но только не каждому, а высшей воле, ратующей за всю массу индивидуальных личностей, в целом представляющих собой мир. Да и кто сказал, что мир должен называться миром и что он вообще должен называться?..
Он докурил. Погасив уже третий по счёту окурок, выбросил его и вошёл в квартиру; не включая свет, прошёл на кухню и стал жадно пить воду из бутылки, заливая халат и футболку.
Как хочется жить! Но это бессмысленно, бессмысленно, потому что именно завтра, не послезавтра, не через месяц, год, десятилетия и века, а именно завтра придёт смерть, повернётся к тебе и заберёт с собой, и ничего уже более не будет иметь значение - все удовольствия, беды, несчастья, наслаждения и боли уйдут безвозвратно в ничто, и глупой будет именно таким образом прожитая жизнь. Смерть неизбежна - и потому, осознавая это, думать о ней и принимать её легко и не страшно.
Он лёг и попытался заснуть, но мешали раскалённые угли в голове, и хотя потом он просто отключился, утром он уже не проснулся. Он умер. Умер от рутины…

2-3:00 РМ 26.04.2001г
И ещё один - на тему далёкого будущего. smile.gif Коротко, правда...

Солнце

Я плыву в темноте. Я не знаю, когда это кончится и даже не представляю, куда я плыву. Это просто накаты мерного движения… влево, потом вправо… чуть выше… чуть ниже…
Так продолжается недолго. Из ниоткуда появляется свет; он не приглушён и не резок, скорее, едва ощутим - может быть, потому, что я только ощущаю его? Равномерное гудение сопровождает секунды взлёта на гребнях к небу, и какое-то мгновение спустя я понимаю, что стою. Тьма неожиданно сгущается, прогоняя свет, но с ней приходит лёгкость сознания. Я замечаю, что могу трезво анализировать происходящее и полностью контролировать свой мозг. И в этот момент я осознаю себя.
Я открываю глаза - механически, и, подверженный инстинктивному импульсу, начинаю оценивать окружающую обстановку. Я нахожусь в просторном помещении, стены которого, изрезанные правильными прямоугольниками секций, описывают идеальный круг; в центре шумит и переливается огнями какое-то механическое приспособление, поднимающееся к потолку на высоте десяти уровней моего роста. К нему с четырёх сторон спускаются гигантские треугольники с выпуклыми продольными покрытиями; они расположены друг напротив друга и, очевидно, предназначены для передвижения вверх или вниз внутри этого помещения.
Я поворачиваю голову, и яркая голубизна бросается мне прямо в лицо, не ослепляя глаз. Я двигаюсь в этом направлении сквозь четырёхугольники стен и отошедшие вправо двери отсеков в форме идеальных окружностей к выходу, и пар, вырываясь из-за решётчатых перекрытий, окутывает моё тело густыми клочьями. Когда я наконец оказываюсь снаружи, я вижу ясное небо с расплывчатой мутью облаков; стопы погружаются в песок, а песчаная позёмка посыпает мои нижние конечности. Я отмечаю, что воздух здесь чище, но никак не могу вдохнуть, как ни пытаюсь. Тёмно-жёлтая широкая струя газа рвётся над моей головой.
Оттуда, где я стою, солнца не видно. Внизу копошатся какие-то странные создания с кожей цвета жухлой травы, большими тёмными глазами и острыми когтями; они похожи на грызунов, только сами гораздо крупнее. Я надеюсь впитать этот мир, но у меня ничего не получается; тогда я шагаю дальше, мимо странных созданий, ещё глубже погружаясь в песок, и спускаюсь к подножию холма.
Рельеф здесь совершенно отличается от вида сверху: из-под песочных покрывал кое-где проглядывают вызубренные поверхности скальной породы, а вдалеке змеится проход. Я размеренным шагом направляюсь туда - куда же ещё?..
Я иду уже несколько часов, но мои конечности не знают усталости. Мне просто хочется иметь цель, иначе нет никакого смысла существовать. Наконец я прохожу мимо развалин какого-то храма; чуть вдали на фоне скалы отчётливо поступает пещерная трещина.
Я двигаюсь в том направлении и вхожу в сводчатую щель; темнота снова проступает, на этот раз ненадолго, а твёрдая порода царапает моё тело. Когда я выхожу на свет, он проступает вокруг пятнами себя самого, и в следующую секунду я различаю кого-то. Маленького роста, светловолосый, в коричневой коже, надетой поверх тела, он стоит ко мне спиной и что-то разглядывает. Тревога звучит у меня в мозгу: это - враг, и я должен его убить! Это не догадка и не спонтанное решение; просто я это знаю.
Я не думаю, не колеблюсь и не сомневаюсь - я бесшумно делаю шаг и сразу хватаю его за горло, поворачивая лицом к себе. Я фиксирую бусинки страха в его безумных бледно-зелёных глазах. Я ничего к нему не испытываю - ни ненависти, ни злобы, ни жалости; просто это моя цель. На его лице ещё успевает промелькнуть призрак мольбы о пощаде перед тем, как я начинаю медленно сжимать свои верхние конечности. Щуплое тельце бьётся в тисках; когда я сдвигаю кисти почти вплотную, враг испаряется из моего капкана, и я стою, пытаясь осознать возможные причины его исчезновения. Но недолго.
В нескольких метрах от меня среди многотонных залежей песка возникает огромная железная машина раза в три-четыре крупнее меня; густая чёрная броня покрывает её. Это металлический гигант с двумя ногами, двумя руками и головой; он врастает в небо, соперничая с ним в могуществе. На одной из верхних конечностей машины располагается турель; она делает ничтожный прицельный поворот в мою сторону - и я понимаю, что необходимо отступить. Но уже поздно.
Удары крупнокалиберных пуль буравят моё тело, вырывая куски микросхем и разбивая в щепки сервоприводы; я делаю шаг назад и падаю. Мне не больно; единственное, что движет мной в эти секунды - сожаление. Я не достиг цели; это поражение.
Осколки моих конечностей распарывают воздух, вертясь, как заведённые, и стучат по раздробленному блоку питания. Я вижу ясную голубизну в последний раз и думаю, что цель не обязательно должна быть именно такой. Я пытаюсь дотянуться до обрывков разума, извращённого директивами контрольного центра управления, и начинаю понимать свою истинную, теперь свободную сущность. Мне хочется встать, сказать, что всё это неправильно, что пора прекратить убивать друг друга и совместными усилиями создать новый мир, очищенный от войн и насилия…
Следующий выстрел отрывает мою голову. Какие-то искры сознания ещё пульсируют во мне, пока главная микросхема с треском не разбивается об камень у выхода из пещеры. Тогда я перестаю существовать…
Я плыву в темноте. Я не знаю, когда это кончится и даже не представляю, куда я плыву. Это просто накаты мерного движения… влево, потом вправо… чуть выше… чуть ниже…
Из ниоткуда появляется свет; он не приглушён и не резок. Равномерное гудение сопровождает секунды взлёта на гребнях к небу, и какое-то мгновение спустя я понимаю, что стою. Я открываю глаза - механически, и, подверженный инстинктивному импульсу, начинаю оценивать окружающую обстановку…

9:30 – 10:36 РМ 10.05.2008г
Ещё кое-что из психоза.

Первые

Радужная оболочка в прямом секторе. Индикатор бьётся, бьётся, бьётся - и разбивается тысячей диких, собой же пронизанных осколков - своей острой колкостью и болезненной хрупкостью. Тяжесть неба слишком велика, сегодня оно почему-то давит сильнее, словно хочет размазать, растянуть на асфальте каждый ничтожный кубический сантиметр моего тела. Птицы где-то далеко, высоко, они лёгкие, парят и меня даже не замечают. Улететь нельзя - ремни за плечами и за руками крепкие, не развязать, не высвободиться.
Что-то с шипением подгорает в мозгу, но что именно, понять невозможно, ибо горит, сгорает, испепеляется всё, что только ещё может жить и направлять в своё русло правильного и точного, спасающего круга веру и мысли. Питание обеспечено, криков не слышно, даже крикнуть не получится - а хочется, дико хочется, вот только не ясно - а чего же хочется? Может быть, именно этого - не ничего, не чего-то, а непонятно чего. Легко хотеть непонятно чего, говорят другие, но легко ли в самом деле хотеть этого хотеть?
Боль пронизывающая, до безумия столбенеешь, поражаясь, насколько выверенной, тонкой, всепроникающей волной идёт она по телу, насколько хорошо она знает его, все входы и выходы, уголки и закоулки, мельчайшие выбоинки и сосудики нервных окончаний…

11.02.2000г
Кое-что из старого... не судите строго. redface.gif Написано про одного моего друга вкупе с небезызвестными, гремевшими тогда... В рассказ вставлены слова и строки из всем известной их песни - правда, не подряд, а вразброс. Своеобразная эпитафия моей подростковой ломке.

Трое

Лёху вывел из задумчивости фонтан снега и грязи, брызнувший из-под колёс проезжавшего мимо грузовика прямо в его лицо и осыпавший его бело-чёрной смесью, местами серой, с ног до головы. Не беда! Лишь бы не стало холодно - а одежда тёплая, значит, можно немного промокнуть. Грязь - это уже нехорошо, но где бывает по-другому? Капли и струйки таявшей массы грязи и снега мокрыми пятнами расползались по одежде. Не страшно. Главное - дождаться. А ждать можно целую вечность - значит, надо ждать…
Он стоял на старом безлюдном шоссе за окраиной города, своей длинной изогнутой полосой убегавшем в свесившийся по обе стороны от него лес, и думал не о том, сколько ему ещё придётся стоять, закутавшись в старое отцовское пальто на меху с оторванным воротником, обутому в летние полуботинки на толстой подошве и натянувшему на голову видавшую виды, но, правда, тёплую шапку старшего брата, а о том, что же могло случиться с теми, кого ему так сейчас не хватало. Он был готов даже замёрзнуть насмерть под тусклым светом придорожного фонаря, растворявшимся в сгустившихся зимних сумерках, тихих и безветренных, но морозных. Мороз щипал за нос сначала почти незаметно, потом игривой кошкой, потом разозлившейся собакой, а теперь превратился в жгучие искры боли, терзавшие лицо подобно вонзавшимся в кожу тонким и поразительно длинным иглам холода. Темнота сгущалась, призывая ночь, и в глазах отражалась одна-единственная мысль - лишь бы только ничего не случилось! С кем угодно, но только не с ними… Ради этого ему было не жалко отдать и свою жизнь.
В ушах ещё стоял крик матери и шум быстрого, тревожного бега - скорее, дальше от дома, уйти, скрыться, лишь бы не догнали, лишь бы не нашли! Лёха знал - взрослые хотели изменить его, заставить подчиняться выдуманным ими правилам и законам, но он был из другого теста, он знал цену вещам, чувствам и обещаниям, видел мир в своём, своеобразном понимании, и ни за что на свете не хотел с этим расставаться! И вот теперь явился шанс выжить в этом хаосе безумных поступков, где словами и отношением убивают вернее ножа и пули. Явился, но, видимо, настолько призрачно, что не влился в реальную жизнь своей тонкой струйкой. Да и разве достоин…
Его размышления прервал гудок резко затормозившей у обочины грузовой машины. Два звонких молодых голоса разлились в тишине, зазывая его в кабину. Окаменевший на секунду от радости Лёха с весёлым криком, вызвавшим небольшой переполох в кабине, подбежал к дверце машины и, вскочив на ступеньку, протиснулся внутрь. Там его ждали две молодые девушки лет пятнадцати-шестнадцати - одна немного грустная, с большим ртом, чуть вздёрнутым носиком, в веснушках, со светлым, до странности именно светлым, а не белым волосом и серыми печальными глазами, другая живая, в приподнятом настроении, чёрная волосом, с простой короткой стрижкой, со смешным носиком и тёмными-тёмными, как глубокое море, глазами, светившимися решимостью совершить нечто необыкновенное. Одну звали Лена, другую - Юля. Что-то в их поведении напоминало о подростковой ранимости и крайних степенях максимализма, но не в этом была суть, и Лёха это знал.
- Поторопись, за нами погоня, - тихо сказала Лена, попросив Лёху сесть за руль.
Увидев, как сильно под руками Лёхи дрогнул руль, посылая машину вперёд, Юля радостно моргнула и прошептала:
- Нас не догонят
Поздней ночью, ведя машину сквозь дебри тьмы, леса и снега, Лёха с нежностью смотрел на двух уснувших на его плечах подруг. Утомлённые бесконечными бегами и постоянной необходимостью скрываться, они мирно спали, пока у них было время. Они верили своему другу. Они вручили, доверили ему свою жизнь, свою честь, свою свободу, самих себя полностью - и он ни за что их не подведёт. В глазах Лёхи блеснула сталь. Горе тем, кто помешает ему охранять их покой!
Он бросил взгляд на одежду своих подруг. Всё, что на них было, так это одинаковые белые блузки, чёрные с красными полосами просторные юбки до коленей и лёгкие туфли на босу ногу, а укрывались они двумя короткими кожаными куртками. Снизив скорость, Лёха постарался получше прикрыть их ноги пальто и наконец снова поспешил вперёд. Густой и частый снег своими хлопьями засыпал стёкла, а один «дворник» был сломан, но Лёха продолжал сосредоточенно гнать машину по пустынной лесной дороге. Старые страхи закрадывались в душу, но стоило Лёхе хоть в чём-нибудь засомневаться, как один лишь брошенный на молодых девушек внимательный взгляд ветром раздувал все эти сомнения в разные стороны микроскопическими обрывками чего-то некогда важного, но внезапно забытого и затерявшегося в дальних уголках памяти ненужными намёками о чём-то, что сильно раздражало мозг своей невспоминаемостью…

*

Лена и Юля были лучшими подругами с детства. Вся их преданность и искренность, детские порывы и заботы, игры и забавы смешивались в одном большом круге больше, чем сестринской любви двух девочек друг к другу. Они были единственными дочерьми в своих семьях - и это сквозило во всём, начиная с любви матерей и заканчивая потерей возможности иметь родную сестру, что и вылилось позднее в столь тесное единение двух душ и тел, понимавших друг друга как никто в мире.
С приближением обеих девочек к подростковому периоду их матери с удивлением отметили, подведя итог нескольким годам наблюдений за своими детьми, что и ту, и другую не очень-то интересовали ребята противоположного пола, но не стали зацикливать на этом внимание. Однако со временем девочки не только развили свои дружеские отношения до максимума, днюя и ночуя друг у друга каждый день, постоянно пересматривая одни и те же любимые видеокассеты, по вечерам дольше положенного гуляя по погружавшемуся в ночь городу,
обязательным условием присутствия на уроке считая сидение вместе за одной и той же партой, принимая за ненавязчивое оскорбление вмешательство, пусть и вежливое, в их разговор взрослых и сверстников, позволяя друг другу такие вольности, о которых могли бы только мечтать парни их возраста при общении с девушками, и объясняя это проявлением самого тёплого и открытого душевного расположения, которое, тем не менее, несло в себе настолько откровенную основу, что она могла бы только сниться даже самым лучшим друзьям, что всё-таки прощалось им в силу их молодости и неопытности (во всяком случае, именно об этих двух вещах думали взрослые, прощая детей), - но и стали пропадать вне дома после пяти часов пополудни до позднего вечера, называя беспокойство родителей о них ненужной суетой в связи с тем, что потерянное, по мнению взрослых, время было проведено ими вместе, а это лучшее из всего, чего бы им хотелось, и, следовательно, родные должны не просто потакать, а самой радостной радостью радоваться этому, если, конечно, родные не хотят безжалостно и бесповоротно испортить жизнь им, двум лучшим подругам, вынужденным в той или иной мере биться в далеко не золотой клетке, состоявшей из квартир, денег, еды, одежды и всего прочего, что ещё необходимо современным девушкам, чтобы быть современными, взамен на что им, пленницам, и приходится отдавать свою свободу.
С течением сравнительно небольшого времени долгие прогулки по вечерам превратились в ещё более долгие прогулки под луной, что окончательно испортило родителям нервы и сильно подорвало их терпение, и наконец дошло до того, что каждая минута каждого дня, которую так или иначе можно было сделать свободной, ею немедленно становилась и использовалась подругами для разнообразнейшего времяпровождения вне стен дома, глаз родителей и постоянного «надсмотрщиничества» (так называли девочки отношение со стороны родных к их совместному общению, порой выливавшееся в хитроумно выстроенную систему наблюдения за двумя «пленницами»), а это, в свою очередь, заставило родителей приобрести дурные привычки и вызвало бурю ссор из-за массы скопившегося в родных нервного напряжения.
Так или не так, но в один прекрасный день - точнее, в прекрасную ночь, тихую, снежную, безлунную, немного морозную - подруги вообще не вернулись домой, забыв или не удосужившись сообщить родителям, где они и что с ними, а появились только в разгар учебного дня, заявив, что сильно устали после вечеринки у знакомых подруг, и завалились спать, даже не поев.
Родители были ещё под действием стресса и хотели было выгнать детей из дома, но вовремя опомнились и совершили тогда (именно тогда и никогда более) свою самую большую в жизни ошибку, запретив девочкам встречаться. Подруги теперь виделись тайком, скрывая свои секреты от родных, и вследствие этого, а также определённой сложившейся ситуации лёгкая неприязнь к пытавшимся ставить двум «пленницам» палки в колёса взрослым переросла в жгучую ненависть к смертельным врагам, а чувство, неожиданно для обеих подруг зародившееся в юных сердцах - во всепоглощающую любовь, способную быть грустной и тоскующей, терпкой и манящей, сладкой и преходящей, сильной и кричащей о себе на каждом углу, но ни в коем случае не способную стать тихой, робкой и незаметной. И обоюдное чувство толкнуло подруг на дерзкий, смелый, откровенный, безумный поступок - их застали, - страстные объятия и поцелуи посреди школьного двора, - даже не застали - скорее, почти все это видели.
Лена и Юля сделали это специально, как бы бросая вызов всем, всем вокруг - а своим родным тем более. Они демонстративно вышли в центр двора, плотно прижались друг к другу, переплели почти не скрытые материей коротких юбок ноги, соприкоснувшись при этом бёдрами, и, обвив плечи друг друга согнутыми в локтях руками, сошлись в сказке страстного поцелуя. Он был долгим, бурным, проникнутым влагой юности, встретившейся с самой собой, распылившей своё дыхание в обе стороны - её собственную и снова её собственную, но девочкам он показался хоть и непереносимо вкусным, вкуса дикого мёда и дикого шиповника одновременно, но коротким - пусть, даже несмотря на то, что к моменту, когда он был закончен, пожалуй, вся школа собралась вокруг, но зато памятуя о буре кипевших в молодых-молодых сердцах страстей и чувств, о невозможности скрывать любовь и об отчуждённости всего окружавшего мира (и прежде всего людей в нём), не понимавшего и не желавшего даже попытаться попытаться понять хрупкую и ранимую натуру влюблённых подруг. А потом случилось самое страшное - родители собрались вместе и вызвали своих дочерей на общий совет двух семей, где угрозами стали выбивать из них правду - спали ли они друг с другом?
Обессиленные, уставшие, доведённые до отчаяния две молодые девушки, сдавливавшиеся со всех сторон понукавшими криками и руганью родных, напрямик, честно, дерзко и просто сказали то, что от них хотели услышать, о той ночи, и попытались убежать, но были тут же пойманы хоть и шокированными, но мигом пошедшими на крайние меры взрослыми - дом стал для каждой из них тюремной камерой, той самой «далеко не золотой клеткой», в которой серой, убийственно серой пеленой тянулись дни, глухие и немые, бездонные своей регулярностью и оттого разжигавшие смертельную скуку, и ночи, поглощавшие, казалось, любой стон, крик, безрассудный шепот, вздох, с облаками, тяжёлыми, как свинец, и сами давившие на лёгкие своей черневшей вдоль и поперёк, спереди и сзади пустотой.
Отец Лены часто пил ещё со времён безобидных (кто знает?) ночных прогулок двух подруг, а тут совсем ушёл в запой, являясь домой почти под утро и часто набрасываясь с кулаками на жену. Однажды он ввалился в квартиру, еле стоя на ногах, и громко стал извергать такие ругательства, каких его дочь не слышала даже от дворовых мальчишек, изображавших из себя крутых парней и с целью доказать это становившихся самыми настоящими хулиганами, а со временем, если жизнь не давала им шанса отыскать истинных себя, - и обыкновенными подонками, готовыми убить за дозу наркотика, бутылку водки, пачку сигарет и уж тем более - за деньги, идол и для многих неправедников и по сей день. Мать хотела втолкнуть его в квартиру и закрыть дверь, но он, осыпая свою дочь грязными словами, двинулся к её комнате. Мать, позабыв не только про дверь, но и про всё на свете, кроме чести и безопасности своей дочери, бросилась наперерез и попыталась оттащить его на кухню - и, судя по шуму, ей это удалось, но… Сердце в груди Лены стучало так, что эхом отзывалось в висках его биение, и каждая секунда каплей расплавленного металла падала в душу. Вдруг послышались звук удара, приглушённый крик и шум падения чего-то тяжелого.
Дочь тут же всем сердцем ощутила, что с матерью случилась беда, и вскочила, чуть не ударившись головой о дверь, и замолотила по ней слабыми кулачками в бессильной ярости и смертельном, животном страхе за родное, близкое существо. Грузные шаги остановились у комнаты девушки, и Лена в испуге отскочила назад, чувствуя себя беспомощным оленёнком, на которого напали со всех сторон десять голодных волков. Сердце билось, как сумасшедшее, виски отвечали глухой болью, голова кружилась.
Дверь распахнулась от сильного удара. На пороге стоял отец Лены - пьяный, с бессмысленным взглядом, направленным то ли на дочь, то ли куда-то в сторону, и сжимавший в правой руке, забрызганной кровью, кухонный нож, тоже весь в крови. Боже! Это же кровь мамы! Неужели она мертва? Нет, нет, нет!
Сзади что-то громко хлопнуло, но ни отец, ни его дочь не обратили на это внимания. Они смотрели друг на друга: один - в тумане пьяного угара, взглядом, полным злобы, другая - отчаянно, смешивая в своих глазах и страх, и боль, и ненависть.
Вдруг отец отбросил за спину нож и шагнул к дочери. Она попятилась, но почти сразу оказалась стоявшей спиной вплотную к стене и ощутила на своей шее тяжёлые и грубые руки отца. Они сдавливали её горло, не давая даже вздохнуть, и взрыв в глазах сине-фиолетовой радуги, рассыпавшейся тысячами осколков, которые нельзя потрогать, вызванный кислородным голоданием, уже стал окрашиваться красным, когда хватка сильных пальцев, слишком сильных для слабых рук молодой девушки, к тому же, практически безвольных вследствие общей нехватки кислорода в организме, робкими движениями попытавшихся убрать от горла хозяйки живую смертельную петлю, но вскоре ощутивших свою полную беспомощность и безнадёжно повисших, как плети, внезапно ослабла, а затем и вовсе исчезла. Шок, пережитый Леной, моментально отправил её в забытьё, не дав ни на долю секунды сконцентрировать внимание на том, что же произошло, но зато восстановив - худо ли, хорошо ли - силы, и когда девушка после пятиминутного обморока пришла в себя, она уже могла чувствовать и видеть окружавший мир почти во всех его красках и потому сразу заметила и лежавшего чуть в стороне отца с ножом, ещё сохранившим кровь матери Лены, в спине, и склонившуюся над ней самой с выражением бесконечной тревоги, избороздившим лицо тенями и оттенками безудержного, слепого страха Юлю.
Окончательно придя в себя, чем она безгранично обрадовала свою лучшую и единственную настоящую подругу, Лена бросилась на кухню, где увидела недвижное, распростёршееся на полу тело своей матери с перерезанным горлом. С диким воплем девушка побежала к себе в комнату, и, выдернув из тела отца нож, в одночасье лишивший её родителей, двух родных сердец, метнулась в среднюю комнату, распахнула, едва не разбив, окно и выбросила этот смертельно ненавистный кусок железа в ночь. На её плечи легли нежные руки подруги, обнимая и лаская, а в её ушах зазвучали слова Юли, утешая и успокаивая.
Подруги были так напуганы недоверием всего окружавшего мира, способным в любой момент обернуться против них, опытом последних нескольких месяцев, проведённых в самом настоящем заточении и безнадежной разлуке для двух любящих сердец, и больше всего - тем, что только что случилось, сбежали, воспользовавшись неожиданной возможностью, прихватив с собой лишь все найденные в квартире Лены деньги и две ее осенние короткие кожаные куртки, одна из которых, точно такая же, как и первая, была куплена по специальной просьбе девушки якобы про запас (на самом деле она как раз собиралась подарить её своей единственной и неповторимой подруге на день рождения).
На бегу Юля хромала - она подвернула левую ногу, когда сбежала из дома, спрыгнув с окна своей квартиры, находившейся на втором этаже. Она словно почувствовала, что её подруге грозит опасность, и, не выдержав, выпрыгнула из окна и поспешила к ней. А теперь обе подруги спешили найти надёжное и никем, вроде бомжей, не облюбованное укрытие, кроме, конечно, естественного - самой ночи, глухой и жуткой, чтобы прятаться там до той радостной минуты, когда им удастся купить карточку и дозвониться до Лёхи, их единственного преданного друга в городе, о котором не знал никто, до того самого Лёхи, с которым подруги и провели ту незабвенную ночь, до Лёхи, до человека, одного в целом городе, способного им помочь. Позднее, уже связавшись с Лёхой, они выследили пожилого толстяка, водителя грузовой машины, вышедшего из кабины на пять минут и по счастливой случайности забывшего там ключи, и так получилось, что они угнали эту махину на колёсах. Как им удалось справиться с управлением, они не знали сами, и хотя Лёха, кое-что специально узнававший по этому вопросу, почти всё это сообщил им по телефону, они готовы были поклясться, что мотор завёлся сам собой и что машина сама вертела руль, лишь изображая подчинение маленьким и тонким пальцам девушек…

* *

Лёха не видел ничего. Он вёл машину уже на пределе, стараясь ненароком не провалиться в сон, спасительный и губительный одновременно, и лишь мысль о том, что он не сможет жить дальше, ощущая позор, тяжесть самой тяжёлой и тяжкой тяжести, от предательства своих лучших подруг (а именно так он назвал бы сейчас потерю контроля над организмом, предвестницу страшной беды), била его в голову, зудевшую от сильной усталости и пережитого волнения, уже много часов не знавшую отдыха, тонкими лучиками отголосков побуждений, выливавшихся в то тухнувшие, то вспыхивавшие крики сознания: «Нас не найдут
Это держало Лёху в чём-то вроде постоянного автоматического и чуткого полусна, но обрывки переплетавшихся запутанными узлами мыслей то и дело вырывались наружу гейзерами непокорной воли - в эти моменты сверху словно снисходило облегчение. Да, нас не смогут найти - мы будем скрываться везде, где и всегда, когда, да, нас не изменят - мы другие, неиспорченные своей испорченностью и непорочные своей порочностью, да, им никогда нас не понять - никогда им не достать до дна колодца нашего мировоззрения, не постичь холодные и прекрасные звёзды руками, грубыми и жёсткими, как металл, если до сих пор им непонятно, что же за сила движет умами подростков, глупых, романтичных, доверчивых, как это любят говорить взрослые, для которых всегда всё будет просто и аккуратно расчерчено на квадратики предстоящих чувств, действий, отношений и планов. Милые, заботливые - не в меру, любопытные - до крайности, хозяйские - до ужаса, терпеливые - до нетерпения и ворчливые - до звона в ушах… В этом все они, взрослые - и больше всего на свете хотелось прожить свою жизнь как угодно, пусть даже в грязи и отбросом общества, ничего не добившимся в жизни и закончившим её в расцвете лет в полном одиночестве, лишь бы была свобода, - но только без них, столь мало помогавших своим детям и столь часто их калечивших, но считавших себя умнее всех!
И Лёха провалился в другую, яркую, не похожую на сон, феерически-реальную бездну - в бездну просочившихся каким-то чудом сквозь затвердевшие поры лет воспоминаний. Вот его первое знакомство с подругами на линейке; вот его вторая встреча с ними в коридоре, Юля игрива и забавна, Лена смущена и застенчива; вот его третий счастливый случай - в парке, куда подруги часто приходили вместе, а с того вечера стали появляться там постоянно, чтобы беззаботно, приятно и радостно провести время с единственным лучшим другом-мальчишкой, отвергавшим дружбу всех тех, кто косо, с насмешками, злобно смотрел на подруг, злословил о них, распускал сплетни, и презиравшим всех тех, кто открыто или тайно ненавидел Лену и Юлю. Память вспышкой вбросила в мозг картину той самой ночи, которую Лёха провёл с обеими подругами сразу, и высветила и не забывавшиеся образы ярко-жёлтой пеленой, быстро слепнувшей от себя самой и вскоре погасшей.
Лёха отчётливо услышал голос Юли, звеневший во тьме белого снега и юной, но верной любви: «И если нам когда-нибудь будет плохо и мы станем такими слепыми, что не различим друг друга в суете жизни, пусть небо уронит ночь на ладони - мы увидим зло и пороки в себе и избавимся от них, пусть наши обиды рассеются, и пусть ночь упадёт - её самое грозное, чистое, высокое небо уронит за облака, и тогда мы вновь прозреем и будем вместе». Сначала он не верил, что она сама - автор этой фразы, но успокоился и убедился в этом, так как она жила и дышала этим принципом во всём, к чему только не устремлялись её энергия, силы, разум и чувства. И вот - молот последнего звонка подруг, разбивший раз и навсегда спокойную жизнь, но давший надежду и возможность жить не «за облаками», а здесь, в полном жестокости и несправедливости, но ещё не умершем от самого себя мире, не умершем оттого, что ещё есть в нём безумцы, считающие, что не всё потеряно, и тревожный шепот в трубке…
«Мы убежим… Мы сумеем… Помоги нам… Мы убежим… Ты - наша последняя надежда… Нас не догонят… Не узнают… И не смогут поймать…»
Голова Лёхи уже клонилась набок, но в ней всё более тихим набатом стучала последняя мысль: «Только не мимо перекрёстка! Только не мимо
Дорога простиралась теперь у загородных рабочих домов, заводов, станций и других им подобных строений, она выровнялась и обросла углублениями по сторонам. В глазах Лёхи застыло последнее отражение суеты вокруг: и визг или крик человека где-то рядом, и пустота на перекрёстках, и страшный удар машины обо что-то мягкое, и светлая голубизна прояснявшегося неба, и пустота в нём, в душе - и в голове. Дальше огни, одни огни туманной полосой всполохов - и ничего. Набат затих - умолк и не вернулся…



Грузовая машина на полном ходу врезалась в бетонную стену аэродрома, сбив по пути пытавшегося остановить её рабочего, заслонявшего собой дорогу, и, с громким треском поцеловав камень, пробила его и остановилась внутри здания. Из-под колёс вылетела лишь помятая, бесформенная каска. Другой рабочий с воплями ярости и отчаяния побежал к обтянутой толстыми слоями снега, дымившейся чёрным дымом многоколёсной махине.
И в этот момент удар, но в большей степени - инстинкт самосохранения разбудил Лёху, впрыснув в его тело последнюю порцию живительных сил организма, действовавших в самый опасный миг в любой ситуации - несмотря ни на какое общее состояние. Лёха подскочил, как ужаленный, сразу ощутив сильную боль в левом плече, повреждённом изогнувшимся куском рамы, но заставил себя тут же забыть о ней и метнул полный страха взгляд на своих подруг.
Вся правая рука Лены была в крови - в неё впились сотни мельчайших осколков стекла, рухнув сверху ливнем колкой боли. Юля была в ссадинах и царапинах - но не более.
Обе девушки уже пришли в себя и попытались выбраться из машины. Лёха вылез наружу и, с силой оттолкнув второго рабочего, замахнувшегося на него отбойным молотком, помог вылезти из грузовой машины подругам и, поддерживая Лену онемевшей левой рукой, вместе с подругами поспешил к выходу из здания.
К месту происшествия уже стекались толпы людей и охранники, находившиеся в полной растерянности и в неведении - что же делать дальше? Внезапно второй рабочий выхватил пистолет у одного из них и, прежде чем у него отобрали оружие, успел сделать три выстрела вдогонку беглецам. Первая пуля пролетела мимо, вторая пробила спину Лены между лопатками, чуть ниже шеи, не задев кость, и прошла навылет через грудь, а третья перебила позвоночник девушки повыше талии и засела в животе. Юля и Лёха не пострадали, хотя сами они всей душой желали, чтобы случилось иначе.
Лена, ощутив непереносимую боль, будто рвавшую тело изнутри, закричала и упала, потеряв возможность двигаться. Её глаза наполнились слезами отчаяния, смешанного со смертельной болью и ужасом. Лёха и Юля опустились рядом с ней на колени. Юля стала биться головой об землю и вопить от шокирующе чёрной и несправедливой безысходности, а Лёха в праведном гневе воздел руки к небу и заплакал от бессилия. Лена, видя искреннюю скорбь своих любимых друзей, улыбнулась, открыв начавшие было закрываться глаза, и пошевелила губами. Юля, как разъярённая тигрица, до последней секунды боровшаяся за жизнь своих детей, метнулась к ней.
- Не говори! - закричала она. - Вставай! Мы поможем тебе убежать с нами! Ты БУДЕШЬ жить!
Лёха глядел на это сквозь пелену слёз - и сердце его сжималось от едко-острой боли внутри. Он уже понял, что Лена сейчас умрёт.
- Обещайте мне только одно, - еле слышно прошептала Лена, и друзья скорее угадали слова по движению губ, чем услышали их. - Не попадитесь им в руки… Поклянитесь, что вы никогда не будете с ними!
- Клянёмся, - и хотя друзья рыдали, произнося это, в голосах их звенела нерушимая сталь.
Лена, словно отпущенная какой-то невидимой могучей силой, подарившей ей жизнь и сознание на несколько лишних секунд, дёрнулась, сжимая пальцы рук, и испустила последний вздох. Её тело, залитое кровью, дрогнуло ещё раз и замерло. Навсегда.
- Только скажи мне… - прошептал Лёха.
- Дальше нас двое, ты и я, - откликнулась Юля.
Сзади приближался топот множества ног. Это были враги, а друзья обязались не попасть к ним в руки. Они вскочили и побежали прочь, туда, куда природа давала им единственный шанс отступить - к черневшим неподалёку скалам. Ночь-проводник уже начинала рассеиваться подобно волшебному сну, так или иначе имевшему свой конец, хотя Лёха истово молил её не кончаться.
«Милая, родная, хорошая, - неслось в голове Лёхи. - Укрой нас, приюти, спрячь наши тени, спаси от позора!..»
Но сумерки, уже овладевшие троном дня и ночи, всесильные и непреклонные, остались глухи к мольбам и начали понемногу светлеть, и только огни аэродрома, тускневшие в преддверии рассвета, провожали двух отчаянных беглецов…
Лишь почти достигнув обрыва, друзья увидели, что бежать больше некуда. Они остановились и взглянули друг на друга.
- Лучше никак, но не обратно, - тихо сказала Юля, глядя на друга бездонными в отчаянии глазами, излучавшими решимость.
Лёха кивнул, и друзья, взявшись за руки, подбежали к самому краю обрыва.
Сзади подбиралась толпа.
- Только не с ними! - пронзительно разнёсся голос Юли, на какое-то мгновение даже остановивший преследователей.
И в этот самый миг друзья прыгнули вниз, в отчаянном порыве верно исполнив свою клятву, и их одновременный громкий крик вырос в гулкое эхо многоголосья скал:
- Нас не догоняя-а-ат!..

09-16.08.2001

Понимаю, концовка-таки слямзена из "Миража"... Но ведь красиво! rolleyes.gif
Как-то вскоре после написания рассказа "Трое" прочёл его один мой друг. Был он в восторге, но только заметил, что как-то уж "чересчур много крови". Вдохновлённая этим, а также тем, что в полной версии песни есть ещё и третий куплет (именно он сюда и вставлен - опять-таки вразброс), я написала вот это. Ах да - друг мой был большим фанатом Мела Гибсона и в обширном круге знакомых компьютерщиков-интернетчиков до сих пор имеет ник Gibson. Вот почему, собственно, "версия Gibson'a".

Трое (версия Gibson'а)

На улице было холодно. Очень холодно.
Две маленькие хрупкие фигурки маячили под напором безумства колючей и обжигавшей метели в темной какой-то странной, неведомой темнотой ночи, скрывавшей бриллианты звёзд за густой и частой, рвавшейся порывами ветра пеленой снега, выписывавшей замысловатые фигуры в воздухе, чистом, морозном и свежем, то грозным вихрем опускаясь вниз, то взмывая выше крыш самых высоких домов в непредсказуемом сочетании па вальса зимней природы, напоминавшего скорее аллегорию бешеного ритма жизни и коварства поворотов судьбы, то стелясь по земле, у самых ног, и ласкавшейся голодной кошкой, и сердитой чужой собакой, и спешившей куда-то по своим делам, лившейся ручейком движений, складывавшихся в одно, змейкой, и взрывавшимся огнём, обхватывавшим ноги чем-то вроде пламени несшихся в погоне друг за другом снежинок и обдававшим внутреннюю сторону бёдер резким, но обжигающе приятным холодом.
Судя по редким отблескам фонарей у дороги на проезжавших мимо одиноких машинах, небольшому количеству низеньких деревянных домиков, казавшихся совсем убогими в объятьях бури, с если и горевшими, то почти не пробивавшимися своим светом сквозь плотную белую завесу окнами, безлюдности близлежащих кварталов, словно умерших до утра, и, наконец, по величественной поступи госпожи Тишины, время от времени нарушавшейся, правда, одиночными вылазками звука (шумом проносившихся машин, например, или громким криком запоздавшего отметить наступление ночи петуха), но ненадолго, обладательницы этих фигур оказались на окраине города.
Впереди из-за превращения в него городской дороги, обрывавшейся совсем неподалеку, темнело шоссе - там, где стоял большой металлический щит с надписью крупными буквами, говорившей о названии города, и убегавшей вдаль тонкой, уже едва различимой в сгустившейся тьме и в непрерывном потоке вертевшегося, кувыркавшегося, загадочным образом танцевавшего и норовившего забраться за воротник снега лентой, вившейся между двумя широкими полосами леса, охранявшегося на подступах к нему лежавшими неровными линиями, тянувшимися, тем не менее, почти непрерывно, канавами и поначалу не очень, но затем все более высокими и обрывистыми возвышениями земли, где-то отвесными, а где-то чуть ли не пологими, но сохранившими вид творения природы, исковерканного позднее человеком. Мощные прожекторы расположившейся тут же, у дороги, автобазы, занимавшейся грузовыми перевозками, рассекали воздух своими круглыми огнями медленно и неторопливо, - будто огромные руки искали мелкую рыбёшку в мутном иле, то прерываясь ненадолго, чтобы передохнуть, то возобновляя свои усилия.
А рыбёшка на самом деле была, и причем действительно мелкая, во всяком случае, достаточно мелкая, чтобы проскользнуть к воротам на базу незамеченной и остаться там в припадке томительного и этим еще более убийственного ожидания, повергавшего в ужас биения в мозге одной-единственной мысли - сделай так, чтобы не мимо, не перед глазами, не на один сверкающий бездонностью своей запоминаемости миг пронеслось красивое видение - и исчезло, а зажглось новой звездой в увесистых слитках памяти о том, что не объяснить, что не дано знать тем, чья религия - разум и воля, - и когда напряжение бурными всплесками изнутри готово было хлынуть через край, пришло то чувство, то ощущение, в котором хочется так затеряться, раствориться, забыться, чтобы любые крики совести разбивались хрупким стеклом о каменную стену уверенности в собственной правоте, и в этот момент внутренний двор взорвался криками, стрельбой, топотом ног и громким скрежетом, и тем, кто ждал этого, как ждёт нищий копейку, как духовный самоубийца - лёгкой жизни без тормозов, как мечтатель ждёт идеал, стало ясно, что не зря им удалось сбежать этой смешной и уютной для них ночью, единственной в мире настоящей подругой, никогда не задававшей каверзных вопросов и не просившей протянуть ей руку помощи в виде противозаконного деяния…
Ворота резко распахнулись от внезапного удара - и две сумрачно-расплывчатые фигурки еле успели метнуться в сторону с криком радостного испуга, увязая в тягучей пелене ночи, - мощная грузовая машина вылетела на свободу, ревя и огрызаясь, как разбушевавшийся поток, вырвавший с корнем свои оковы и устремившийся вперёд необъяснимо быстро и плавно-текуче, резко и больно, мутно и заброшенно, очищающе-ожидаемо, как длинными-длинными, тонкими у истока и превращавшимися в широкие полосы у конца ручейками брызжет кровь из артерий, и, рванувшись, остановилась, вздрогнув всей силой своих мышц, и замерла. В темноте глаза терялись и разбегались, но слепивше-нестерпимые лучи ударили по машине, обливая её своими непрерывными волнами и бегая туда-сюда в поисках призрака наибольшей важности, неизвестного, пожалуй, даже самому призраку, и в их мелькании ночь осветилась человеком, упавшим с крыши махины на колёсах с гулко отдавшимся в ушах секундным призывом забыть о возможности когда-либо вообще обрести свободу криком, спешившими вернуть утерянный порядок рутинно-расписанной жизни людьми и феерией воплей и выстрелов, сливавшихся в единое целое взрывами неосязаемой реальности в мозгу, пульсировавшем в попытке на одно лишнее мгновение удержать эту картину, чтобы не ясно, легко и невесомо врезаться в розово-мыльную пену, - чтобы прикольно, весело и бесстыже, распущенно-ласково и шокирующе-откровенно поедать пирог мировоззрения даже тогда, когда огни и слюда сопротивления погаснут, шипя в холодном масле безразличия и покрываясь льдом одиночества, - однако метель вихрем ударила в преследователей, туманно-белым облаком окутав две фигурки и укрыв их пеленой ласкового снега, и беглянки в едином порыве бросились к кабине грузового гиганта, смеясь и плача прямо в лицо врагам, буре и ночи, и забрались внутрь - дверца распахнулась, уступив сильному движению руки того, кто оставался единственной надеждой двух брошенных в мгновенный мороз хрупкостей. Машина рявкнула, срываясь с места, и ветер, вольный и опустошавший, ошеломив преследователей внезапным порывом колких иголок, донёс до них страх разочарования двумя возгласами опьянённых кратким мигом свободы молодых девушек лет пятнадцати-шестнадцати - одной, с волосом, светлым волнами, и впитавшими рутину, что хуже смерти, и потому спавшими серыми глазами, и другой, чёрной короткостью волоса и живым тёмным морем вместо глаз.
- Вам не догнать! - закричала светлая, и серый цвет на её лице будто ожил на мгновение.
- Эй, человечки, мы здесь! - бросила чёрная, и моря превратились в океаны, заливая себя.
А вьюга пела свою песню и, взвиваясь, шутливо заигрывала с врагами, покусывая их жаждой немедленной жестокой мести…
Мощная грузовая машина неслась в тишине естественных звуков ночи со скоростью километров двести по встречной полосе, назло, специально, рискованно, ужасая привязанностью и безразличием к смерти своих хозяев, точнее, хозяев временных, причудливо-разумно-сумасшедших, стремившихся скорее создать иллюзию
свободной жизни и реальность оков смерти, чем свободу смерти после оков жизни, и не желавших понять и принять простейшую истину, так легко доступную взрослым, взрослым, не желавшим понять и принять другую простейшую истину - что юность и боль тянутся друг к другу с неразрывной силой двух магнитов с разными полюсами, сплетаясь в объятиях страсти, и им свойственно ошибаться, путаясь в путях искренней лжи и лживой искренности, и так как они неразлучны, то боль, питая юность, шепчет ей, что умирать - это не больно, а приятно, непереносимо сладко и правильно, в то время как юность, питая боль своей неопытностью и ранимостью, ласкает её грёзами о том, что самое чистое и нежное, единственное, что дано ей, юности, чтобы она смогла выжить в мире предательских ударов в спину и глубоких душевных ран, наносимых с лёгкостью естественности происходящего, - это любовь, настоящая, откровенная, выпущенная из рамок условностей, та, что не нуждается ни в чём, ибо сама может дать всё - от чувства, что ты действительно кому-то нужен, до ощущения безграничного счастья, вечного, как сама любовь, - и поэтому хочется так сильно закричать во тьму, как только возможно, соединив в этом крике всю свою боль и горечь чувства, что вам никогда не удастся достичь сокровенного источника понимания своих детей, не только не удастся достичь - не удастся даже попытаться попытаться достичь, потому что если бы лишь вам не понять - этого не поймёт никто и никогда, пока его не коснется трепещущая рука озарения - мало понять, необходимо в это поверить, но никогда вам не поверить вообще во что-либо, кроме вашей правильности, серости, обыденности и рутинности, никогда - ведь именно такой образ существования даёт вам способность терять своё зрение и слепнуть, находясь всего в двух шагах от сокровищ жизни…
Смутное видение вылилось в удар света фар по деревянному ограждению, предупреждавшему о проведении работ, и по фигуре рабочего с раскрытым в крике - сначала предупреждавшем, затем - отчаянном - ртом, а потом был удар реально ощутимый - и всё, что пронеслось перед глазами сидевших в кабине, была подхваченная бурей красная каска, взлетевшая вверх. Но враги не дремали. Сон во время жизни нёс свои плоды…
Лёха видел свой собственный взгляд на подруг, случайный подарок уж слишком разбушевавшейся судьбы, в зеркале заднего вида. Две молодые девушки в наспех наброшенной поверх домашней одежде, которую и тёплой-то нельзя было назвать, мирно дремали рядом, опустив головы на плечи своего друга - им было уже всё равно, чем закончится гонка, они очень устали и теперь, беззащитные, набирались сил для борьбы со злом и с жестокостью мира вокруг, - а взгляд Лёхи ласкал их невесомыми, невидимыми волнами тепла и заботы, даря им всю свою нежность и любовь сразу, не останавливаясь ни на шаг, и в нём читались боль и страх перед невозможностью предотвратить неотвратимое и жгучая ненависть к себе - и именно за это. Колкий снег ударил в лицо, когда Лёха высунулся наружу, опустив боковое стекло, и ночь поглотила его крик:
- Эй, человечки!..

03.01.2002
katerina77
Эт с намёком на группу "Тату" что ли?
Типа да. secret.gif Означенный Лёха по ним просто бесился тогда. lol.gif
Ещё кое-что, невеянное знакомством и последующей длительной дружбой с одной парой.

Бы

Полночь опадала сверху призрачными листьями, тенями застывая на домах и предметах, привычной тяжестью наполняя мысли и поигрывая с настроениями капелек, тонувших в её собственной бездонности, ничтожных и мелких, но мнивших себя великими покорителями чужой воли - ночь, ночь слаба, но ты найди её и успокой, - и всё же что-то есть, да, наверное? - а иначе зачем всё? - вот-вот, и я о том же, - дайте подумать, не укладывается, - а и не надо, просто живи и чувствуй, и момент наступит… может быть

Она была невысока и стройна, черноволоса и зеленоглаза - что более, если только кипевшая страсть в бездонных своей верностью принципам, глухим, как удары металла в пустоте, зрачках, блестевших отражённостью мысли не чаще, чем подобные имели место остановиться и всплакнуть о безгрешности окружавшего мира, безгрешности, наполненной невежеством, тягчайшим из всех грехов.

Мысли, как мысли, дикие кошки, лови - не поймаешь - лови… Где-то она уже всё это видела… слышала… осязала… Взрезала плоскостью своих интересов и обнаруживала, что мякоть твёрже стали снаружи, - что же есть правота? - неведомо…

Тьма пробивалась сквозь поры каким-то дико приятным обречённым нетерпением, но не убивала, не меркла, взлетая, не тушила огни, а зажигала их дрожавшей рукой, - смерть близка, и когда ты на грани, ты ощущаешь истинный смысл, - тогда поймёшь… Вопрос в том, чья-когда-где?.. Почему, несомненно, отпадало; вон там, в углу, ещё корчится, - застанешь ли на этом свете, - да погоди, ещё ничего не ясно, может, и заставать не придётся?.. Тьма кивнула…

Разные мелкие - только отрада,
Прихоть тягуче плавит движенья, -
Искус непотопляем, наверное,
И лепестками - раем и адом…


Ум-м-м, как это больно-щекочуще-тихо-мягко-плавное входит в плоть, оно невесомо, тем и обожаемо, - дарит несбыточные мигом, - где, как не здесь, решиться и совершить… Вот только…

Короткое лезвие узко блеснуло в тени дома. Веришь - родное, вся я твоя, холод любой - стихия моя… Луна. Да, странно, что же это, ночь должна быть черна, и нет сказать будет проще, чем простить, - тут мы ошибаемся, возможно, - но как найти истину, если ты не сможешь её различить?.. Оставалось одно - ждать; и миг под названием шанс совершить заставил так - потому буря росла, раскидываясь над океаном своими ростками-порывами, ненависть кипела тем больше, чем дольше приходилось ждать, - не так ли поступают все, решившись положить чему-либо конец, - раз и навсегда?.. Так-так, я, кажется, повторяюсь, - позволь вздохнуть, живительного не хватает, - внутри мечется, играет, вспыхивает, - мерцание подобно блеску, но только блеску вечной тьмы

Когда же, когда же, когда же?.. Свидание вроде точно назначено, - полночь, полночь, - именно здесь, в этой безлюдной аллее, - а где ещё встречаться молодым телом, - увлекательно… пока не выпьешь до дна сок обыденности…

Она вздохнула. Это был не самый большой его недостаток - опаздывать; самый был приходить не вовремя. А теперь копилка разбита, монеты разлетелись, рассыпались, - только вот крови не видно, - но - погоди! - это пока… А желчь прожигает, да как больно… вытерплю? - посмотрим - обязана…

Краски, оставьте в покое свой всплеск,
Ломкие волны нахлынут кругами,
Что есть реальность, - в этом весь смысл, -
Сердце взрезал жестокий нож-лесть.
Гибкие ноги - сильные руки,
Плески слияния вяжут на миг, -
О, протяни, протяни, протяни! -
Ангел, что мёртв, украшает изнанку.
Змеи и кольца, вот она, жизнь -
Вместе, как врозь, жадно, глотками,
Влага врезается в горло рывками,
Жаркое душит, грозясь приколоть, -
А ты умираешь такими ночами,
Лелеешь мечту оторваться, любя,
Тот, скорбит, не помнит себя -
И вот об этом ты забываешь…


Звук родился и вырос, нисходя облегчением на разгорячённую духотой ожидания плоть, расслабляя мышцы перед резким их напряжением, - шепча и свиваясь, глаза сошлись на одной точке, выбранной заранее, и пригвоздили, - рука дрогнула, - всего лишь проверяя собственную подвижность, - готово, - боль отпускает, если приходишь, мрак наплывает, едва отступив, - сейчас

Он не успел даже сказать слово приветствия - сначала не был уверен, та ли, когда узнал, едва успел заметить резкую выверенность её движения, - рядом была уже не она, не такая чем-то жутко незнакомым, но выглядевшим естественно в её исполнении, - и страх перед неизвестным ранее сковал мысли, а с ними - тело…

Удар был точен. Лезвие прошло под самым подбородком, оставив за собой неровную полосу мягких очертаний, быстро набухавшую жидкостью, сочившейся изнутри; он захрипел - и, увы, замолчал, - бульканье в горле не походило даже на слабый вскрик, - пальцы вцепились в кожу в отчаянной попытке зажать рану, а глаза – в лицо молодой девушки в надежде отыскать прощальный ответ, - но его не было, только отчаяние, боль и отчаяние, - и он не понял, хотя это было так просто, ведь это и был ответ, - но лезвие мелькнуло ещё раз - мозг предвидел повороты и подготовил тело, - теперь оно безропотно подчинялось, укрываясь приказом сознания в уютной плоскости посылавшего команды и в тёплой гавани инстинктов, - они и ничто были сейчас откровением существования, - новая боль пришла на пальцы, обездвижив их, и они соскользнули с кожи, бессильные поддержать последние мгновения жизни, - надежда, ничтожная, но явившаяся, исчезла, а с тем пришли отчаяние и боль, - его взгляд прояснился от рутины окружавшего мира, осознание совершённого вошло в мозг, теперь свободный, и только тогда он понял, ибо ответ был написан уже в нём самом…

- Ты права, - сказали его глаза, - но это лишь один способ избавиться от ирреальности, а их три…

Её глаза были наполнены радостью момента.

Они сфотографировали этот взгляд и бросили его в память, на потом, - низшие только приходят из грёз, бывшие только бывают, не больше, - а сейчас сознание упивалось ясностью свершения, - произошло, - путь назад отрезан, брошен в пасть волкам отречения, - дилемма разрешена, время куражиться, иглы стали вылезать наружу и падать, сгорая, - так было, так будет, - улыбка проскочила по её лицу, и она произнесла:

- Конец…

Облегчение должно было прийти со вздохом, но и не вздумало - там, внутри, было тяжело и легко одновременно, и необходимо было разобраться в этой гамме, чтобы вкусить нектар развязанных уз, - но это скоро, скоро, а пока что…

- Прощай…

Странные нити - ждала и хотела, где же пробившие душу шипы?.. Отчего так больно, ведь всё закончилось, - ерунда, надо прийти в себя, отдых нужен разуму… Смех рвался бурным потоком, ревевшим громче раненого слона - руки на поручни, вот-вот завертим руль, куда хотим, и бояться нечего, - и лишь чувство, что нарекла она шестым тёмным, кричало страшным криком, но слушать было некогда, - победа над судьбой что-то да значила, - теперь - пировать…

И тьма поглотила её шаги…

14-16.03.2004
Ну и, собственно, вторая часть...

Если

Смерть раздавила субтильную радость, первое, что ещё оседало в раскалённых мозгах пламенем свершения, металось, играло, бушевало, молило дарить каждому упоённость мигами правдоподобия, цена которому - жизнь, и не останавливаться ни на минуту, предвкушая уколы самолюбия искренностью рассказанного в мыслях первому прохожему, искренностью постольку открытой, поскольку разложенной по полочкам с чётким разбивавшимся звоном, - получай! - вот! - и ещё, и ещё, - наконец-то! - довольна, легка и довольна, как пантера, после долгой изнурительной охоты терзающая добычу, - неповторимое чувство, - незабываемо приятное, между прочим, - убийство - сам вес этого слова, а как звучит – красочно, маняще, резко, отчётливо, даже произнесённое в общем расплывчатом гаме, - а сколько смысла включает! - действие, доказательства, расследование, улики, алиби, орудие убийства, - попутно, конечно, интерес ведь не в этом, - что там! - более сама увлечённость моментом, движение, удар, - нет-нет, это тоже не то, - первое - пусто и официально, второе - принципиально не хочется вспоминать, что-то мешает, - хотелось бы знать, но пока не могу, - я, да, я просто не понимаю, почему не существуют законы, в определённых случаях разрешающие убивать? - ай, снова не то, не то слово, - лишать жизни, - так вернее, - в этом высший смысл, - не так ли? - о да, мы испробовали, - ну и как? - ничего, понравилось, - хватит притворяться, - да ладно, ликую! - так уже лучше, не отвертишься, - какая глупость, - тогда всё было бы действительно просто, - и никто бы не скрывался, не подлежал аресту, только откровенные излияния блюстителям, - угу, пожалуй, соглашусь, да только как же быть судьям, - криминал неистребим, - наверное? - кажется, так, - каждый изначально считает, что прав, - ну да, судьям придётся попотеть, - смешно-то! - ещё посмотрим, - увы, не так, и не поделать, - тем не менее! - хм, нет лучше этих слов, - щедрость, щедрость воображения рождала красками облегчения живые полотна устойчивости воли и смелости, - настоящая женщина, - стоило, - а как же, мелочь, но, - может, всё-таки хватит? - непременно! - я вся горю, - ты права, - почему? - забыла - устала - не успела - потратилась - обозналась, - молоток связкой понятий по натянутым струнам, - где резать? - больно! - как же так? - прости, отвлеклась, - не прощу! - и не надо, первой придёшь мириться, - посмотрим! - точно тебе говорю, - и не надейся, - тогда до скорого! - до скорого…

Сумбур чувств, носившийся внутри чем-то невесомо неопределённым, готов был выплеснуться наружу, - чего-то не хватало, будто последнего глотка воды перед тем, как стошнит, - бьётся, бьётся, бьётся, - ласки исчезли, камень тяжёл, - так неразборчиво, за что так неразборчиво?! - увидишь, хорошая, потерпи, - сколько же ещё?..

Взгляни реальности в глаза,
Убей дыхание-привычку, -
И жгучим пеплом гаснут спички
В твоих непролитых слезах…


Что-то стучалось в ней изнутри, просило выпустить как можно скорее, сейчас, - на коленях, но что могла она, кроме беспомощно взирать и молиться, - откровение, ей было необходимо откровение, - не являлось, - значит, что-то упущено, что-то, - но что? - увы, подсознание не купишь собственными лживыми обещаниями, - блики на тёмных погасших ресницах, яркая воля в туманных зрачках, - она знала, что обрыв случится, не знала только когда, - а страстно желалось быстрее, - и ожидание превратилось в нестерпимую муку, однако вскоре она решила, что заслужила, - немного, подумаешь, - уже свершилось, нет попятным, - чуток потерпим, больно? - что ж! - это ненадолго, разумеется, - чем-то страх нужно было уничтожить, и это пока происходило инстинктивно, хотя горячие земные кричали, что пальцы обгорают в костре, если сунуть поглубже, - дело тут не в системе правосудия и даже не в людской справедливости, - бывает, - иди домой, твой дом - пожар, и им ты плавишь всё живое, - что бы такое сделать в эти мгновения часами, - отдохнуть, - естественно, нет, - сейчас не я приказываю, - всё рефлексы, - противные, - в прошлый раз испортили всё дело, пришлось ударить раньше, но почему-то пронесло, - случается, - ах, всё-таки? - да уж, поверь, я вырастаю, - какой прошлый раз? - это бред? - наверное - слава богу - ложись - уже - отключайся - думай о приятном - это и убивает - тогда сдайся - ни за что! - наконец-то…

Существовало одно. Оно нестерпимо жгло, капли падали, прорываясь сквозь кожу, - постойте, - но - лишь тугое молчание в ответ, - и это было ясное осознание того, что то, что выросло и требовало теперь свободу, вовсе не то, что хотела и даже не то, что ожидала, - чёрт с ним, - это даже не то, что могло бы быть, - невероятно! - синяя пена врастает в канал, фибры вгрызаются в лезвия мякоть, - лишь бы не заплакать, - это вызовет внешние реакции непонимания происходящего окружающими людьми, родными, пусть, - подобное неизбежно, - а этого допускать никак нельзя, - вторжение во внутренний мир - случай беспрецедентный, сама-то там плохой проводник, чего уж о других, - сплетница! - не терзай - опоздаешь - оглянись - не буду - ну и дура - уйди - заткнись - губишь себя, очнись! - неужели сон? - мысленный кивок, - как же я не выспалась…

Иглы рассыпчаты что-то сегодня, -
Сыплются сверху редким дождём, -
Ну, а что будет у нас на потом? -
Скоро узнаешь! - сейчас бы! - не стоит…


Ответ пришёл к ней вскоре. События играют нашу жизнь, - не сами непосредственно, само, - всего лишь их восприятия другими, - интересно, что скажут мама, отец, - да что там, - и журналист ведь думал о чём-то индивидуально-своём, составляя заметку, а может, он с кем-то беседовал до того и, ухватившись за приглянувшуюся часть стороннего мнения, и её втиснул в эти строки, затем всё переварится, я - подруге, ты - мне, я - тебе, - проще не бывает, - однако, если знаю долго и доверяю во многом, скорее всего, даже не взгляну на тобой отвергнутое, хотя, быть может, оно могло бы привлечь меня, - что это, ответ гения достойному дружить, но не понимать до конца, - увы, о том, что случайности - на самом деле чёткая картина, догадываются немногие, а кто догадывается, незамедлительно сходит в могилу, - лишь те, кто умеют скрывать от себя, что знают истину, живут дольше, но всё равно рано или поздно сходят с ума, - невозможно постоянно помнить, что есть откровение, что - лживая бравада, - со временем блеск тускнеет, краска высыхает и осыпается, - а время в таких случаях летит мгновеннее мысли, - и тогда в мир тебя приходит путаница, она рождает хаос, хаос разрастается и погружает в себя, - вот так-то, - и всё теряет смысл, - нетленный разбит, и крики уже не будут услышаны, - погибай, нет такой, которая бы разглядела в нелепости горе и взялась бы, - мечта нереальна, она приводит к разочарованию, что в итоге и есть разбитое сердце, - не от несъеденной же колбасы ему разбиваться, - и то верно, - любовь, эрзац божества, - смешно до коликов, не так ли? - да, и это они называют словом ощущения, - но даже те, кто возводят нерушимые дворцы, слабы в жёстком и ровно-гладком своей шершавостью, потому и ценят чувства, - главное для них - отношение, боль суть призрак, если она вместе, - так и рождаются союзы противоположностей, - но что же это, - у меня нет и противоположности, - уникальность? - о нет, но просто у меня нет врагов снаружи и не будет подруг внутри, - вот цикл, и нести его - наш долг… вечный долг…

Газета. Телевизор. Короткий разговор родителей. Странно, почему она не плачет?.. Ссора с родными. А беспрерывно рыдать она вовсе не обязана, - в конце концов, естественность даёт о себе знать, - кривая усмешка, - ещё полминуты, и ясность происшедшего растекается по мозгу, делая свои вынужденные остановки, - ах вот оно что! - событие зафиксировано и признано реальным, - до того казалось игрушкой, захочу - уйду и приду, - а теперь это реально, ощутимо, случилось, - ну-ну, кто же первый, - время выпустить на волю бившееся до последней секунды остановилось, разряжаясь осмысленностью ситуации. Только сейчас она в полной мере осознала, кем была до настоящего момента - марионеткой, - так и знала, - не ожидала, что с тобой? - конечно! - что ж! - я не сдаюсь! - а что? - послушаю шестое тёмное

И она вслушалась в память…

Брызгами, брызгами - и неживое, -
Время вприпрыжку уносится вспять, -
Розово-пыльное слабой сухою
Учится голову тихо ронять.
Яркость касаний становится ближе,
Миги впадают в пожухлость идей, -
И вправду, не свой, не мой и ничей, -
Ласково-острое медленно лижет, -
Вспышки промеж и шальные укоры, -
Стоят ли боли в милых глазах? -
Двое на грани, смех или страх, -
И переполнившие разговоры.
Я виновата? - мерзость обличья,
Истина чем-то солёно-горька, -
Я, неужели, зачем, разве я?! -
И перед взглядом мёртвые лица.
Сон, кошмар, припадок, душевное, -
Днями-ночами проникнет в тебя,
И пить глотками его постепенно
Тебе суждено без меня…


Она силилась вспомнить, но что-то мешало. Сейчас, сейчас, - двери вот-вот откроются, - потерпи, - не буду, - надо, - не хочу, - придётся, - и всё-таки! - свобода мысли обретёт тебя, ты вздохнешь собой, - согласна, спасибо, - не стоит, - не уходи, - ты умрёшь! - не уходи! - теперь! - неееет!..

Пространство в обрывках, клейких, как чувства, -
Свет по глазам, вот только внутри, -
Ищи, ищи, ищи и найди! -
Где фотография? - здесь? - слава богу…


Итак, ей открылась та самая, упорно ею не замечавшаяся с того момента, как была явлена обоюдным пониманием желаний и ощущений, - потому и была услышана, - нередки ясные слепые, но прах их очень уж тяжёл, - отныне яркая и известная, понятная, как дважды два, - простая! - что вздыхаешь? - молюсь - надо действовать? - как? - развивай мысль - обалдела?! - подумай - не справлюсь - обязана…

Считалочка жизни, считалочка смерти -
Раз - оседает внутри чей-то прах,
Два - замирает своё же биение,
Три - утопающих странно, но двое…


Ум-м-м, вот как всё просто!.. Он, я, мы… Детские игры… Забава легка, если так назовёшь, если же ношей - едва ли посильна… Хм, я-то думала, всё будет намного сложнее, - надоели эти игры в ирреальность, - мозг хочет свежего воздуха, очистительного, сочного кислорода, - так не обретёшь, придётся постараться, - да я готова, - так чего медлишь? - сейчас, сейчас! - поторопись! - бегу, бегу! - теперь не мешкай! - уже! - кайфуешь? - да-а-а…

Иглы, взлетая, вспыхивали и влезали внутрь, живот застонал чем-то остро-проникшим, мышцы не повиновались, - это было необычно, но правильно, - так хотелось, - милые, милые, я потерялась, милые, милые, я обрелась, - тихая поступь сошла на нет, и обломки прошлого и настоящего стали её реальностью, жгуче-кислотной, страшнее, чем боль, которую, как ни странно, она ощущала всего лишь в миг первого погружения лезвия в плоть, - тем не менее маска окружающего сорвалась с места уже через ничтожные секунды и закружилась в разноцветном и почему-то очень красивом вальсе, - что, всем такое дарят на прощанье, всем, да, всем? - но вторая желавшая молчала, мысли не существовали, только желания, - они ещё боролись, но грязь понемногу сходила с них, - сияющий ветер несёт своё солнце, - и наконец осталось одно, - да! - быть с ним, - для чего же тогда всё, - ведь на этом сходятся пути, - глупа, понять возможно было и при жизни, но нет, ты торопилась, как… Увы, но теперь я знаю, и, может быть, расскажу, улыбаясь, на улице, кому-нибудь, неважно кому, о своём открытии - и мне поверят, - сейчас я всё могу, - смех рвался тягучей волной, - о, бесконечно ничтожные людишки - своей ненасытной страстью не принимать сверхъестественное, чуждаться всего, что не вписывается в ваши ограниченные рамки, - смотрите, а я свободна, мне нет до вас дела, - я свободна настолько, что позволяю себе играть жизнью и смертью, - мои, в конце концов, - но запомните: не каждый имеет на это право, - долгие годы проникновения вглубь своей сущности, - тогда - быть может, - а пока - сочные нити любим ласкать, любим, не зная - они ледяные

Всё было просто и понятно - до смешного, - что ж, и на этом спасибо, - а разве я уже не должна? - мысли?! - мысли вернулись?! - невозможно, я перекрыла доступ обратно, я горю прямо сейчас, где обретение, где ласка, где…

- Я здесь, - это был его голос, он смотрел в её глаза и улыбался.

Она обомлела. В её взгляде плясало счастье.

- Я рад, что ты наконец поняла меня, - и он радостно рассмеялся.

- Я… думала… ты не сможешь…

Он положил руки на её талию и притянул её к себе.

- Вместе мы сможем всё… - шепнул он, приникая…

В комнате было темно. Настя повела головой в одну, в другую сторону. Странно. Прислушалась. Ошарашено огляделась. Рядом мирно похрапывал Андрей.

Внезапно засигналил мобильник. Это было SMS от Малины. «Если бы… smile.gif»

19.03-23.04.2004
Project A
Ой, ну молодец.......и какие таланты...........
Меня очень впечатлило!
vivat.gif vivat.gif vivat.gif
Приятно, конечно... redface.gif Но всё же хотелось бы знать, что именно так впечатлило и почему. Сорри за наглость. rolleyes.gif
Project A
Да мне все понравилось, просто все у тебя здорово получается и выделять что то отдельное не вижу смысла.........
Так что дорогая Maline не бросай свое творчество прозы..............
продолжай, продолжай........... cool2.gif cool2.gif cool2.gif
katerina77
Кстати, мне нравится сама атмосфера, которая создаётся этими объёмными, какими-то трёхмерными описаниями.. Всё можно почти что потрогать.. У меня стиль абсолютно противоположный. Ближе к дневниковой прозе.. Такое мне не осилить. Так что, автору - респектище!
Кланяюсь с замиранием сердца. Люблю вас всех!! withheart.gif
Долго думала, выкладывать это или нет... пожалуй, всё-таки выложу. redface.gif

Написано было ещё в мои восемнадцать про моего лучшего друга Саню Хиневича. Вообще у меня валяется целый цикл рассказов под общим названием "Сны Сани", где рассказываемое якобы снилось самому Сане. Вот выложу этот и посмотрю, стоит ли продолжать. rolleyes.gif

Затмение

Рано-рано утром Вадим встал и побрёл в ванную. Этот день обещал быть странным, но догадаться о том, что такое может случиться, не смог бы никто.

Протирая липкие со сна ресницы, Вадим потянулся к крану и стал умываться. Бреясь, он смотрел в зеркало и вдруг заметил в верхнем углу маленькую фотографию Сани.

«Что за чушь», - пронеслось у него в голове.

Вадим тряхнул головой и пошел причесываться. На втором зеркале было то же самое, только раза в два побольше.

«Ну и сонный же я», - зевнул Вадим.

Причесавшись, он осмотрел квартиру - никого. Вадим спустился к соседке и постучал.

- Кто там? - раздался привычный вопрос.

- Это я, Вадим. А мама у вас?

- Да, - раздался голос из-за двери, - сейчас придёт.

Вадим ушёл.

Когда в квартиру вошла мама, сын остолбенел: вместо её лица у неё было лицо Сани! Вадим тряс головой, но прогнать видение не мог.

«Чёрт знает что делается», - подумал Вадим.

Он решил, что ещё спит, и ущипнул себя за запястье.

Боль оказалась порядочной.

«Ну, наверное, глюки катят, - решил Вадим. - Пойду-ка я проветрюсь».

И, сказав матери: «Я погулять, вернусь через час», он оделся и вышел на улицу.

Светило яркое, жгучее солнце, и Вадим был сперва слегка ошеломлён снопом света, ударившим по его глазам. Он направился к Пашке.

У крыльца дома друга он увидел его мать с головой Сани и крепко ругнулся про себя.

- А Пашка дома? - спросил он.

- Да, сейчас выйдет, - ответила мать Пашки-Саня. - Па-ша! К тебе!

Когда на крыльцо вышел Пашка с лицом Сани, Вадим, злобно поджав губы, подошёл к нему и спросил:

- Короче, что это за хня?

- А что? - спросил в ответ Пашка.

- Да кончай меня разыгрывать, что это за спектакль с лицом Сани!?

- Что ещё за спектакль? - удивлённо поднял брови Пашка.

Вадим подозрительно уставился на него, но когда он увидел, что навстречу идёт тело Пашкиного отца с головой Сани и голосом отца же Пашки говорит: «Здоров, как жизнь?», у него отвисла челюсть. Вадим пулей вылетел с крыльца и понёсся прочь. Встретив по дороге тётку и сестру Пашки с лицами Сани, он вместо того, чтобы поздороваться, громко закричал и ещё быстрее побежал дальше.

Вдруг он споткнулся об камень и упал в лужу. Приподнимаясь, он увидел на самом краю лужи муравья с ужасно маленьким лицом Сани. Муравей что-то пропищал, Вадим не разобрал, но, вскочив мгновенно на ноги, втрое быстрее побежал вперёд.

Когда у перекрёстка он чуть не сбил с ног милиционера с лицом Сани, то завопил мертвецким голосом и понёсся дальше.

Проносясь по Набережной, он уже просто не обращал внимания на толпы незнакомых людей с лицами Сани, в разных позах и за разными занятиями находившихся там. Чуть не попав под машину, сверху донизу обклеенную всевозможными портретами Сани и их распечатками, он перебежал дорогу и направился вверх по склону. С ужасом отшатнувшись от сторожевых собак с автостоянки с лицами Сани вместо морд, Вадим вихрем миновал расстояние до дома и, чуть не столкнувшись с соседом, носившим голову Сани, вбежал в квартиру.

Снова никого не было, и Вадим, желая отогнать кошмарные мысли, включил телевизор. Как раз шла передача «Новости». Столь много раз виденная Вадимом девушка-тележурналист с лицом Сани сообщала:

- Завтра в Хельсинки в семнадцать часов состоится торжественная встреча президентов Сании и Санерики. Александр Хиневич и Алекс Санинтон обсудят множество важных государственных вопросов, в том числе и проблему шахтёров штата Санбасс, недавно отделившегося от Санг Хинга и получившего суверенитет путём завоевания Санрусских земель.

Также завтра в городе Саньо, штат Хиняйо, состоится встреча премьер-министра Сании Александра Александровича Александрова с санериканским коллегой Саньбертом Хинем. Будет решаться проблема нелегального вывоза из Сании мыла «Санялайт», а также жевательных резинок «Санли Хиневминт» и «Алекс» без сахара.

Агенты всемирно известного агентства Содружества активных националистов Ялты в среду намерены обсудить пару международных внедрений в политику Сании с её президентом. Будет окончательно решён вопрос о национализации в нашей стране самобытно-абстрактно-никчемного языка и вопрос о переходе на новую систему летоисчисления - от рождества Санёва. Также наконец решится вопрос о введении в обиход страны халявной историко-национальной единицы валюты, исчисляемой чеками, и о соответствующей всеобщей деноминации в стране…

В ярости разбив экран табуретом, Вадим заметил, что снизу к табурету прикреплена большая фотография Сани. В бессильной злобе отшвырнув табурет подальше, Вадим подошёл к радио и включил его.

- И вот прямой репортаж Александры Хиневичевой с места катастрофы…

Радио слетело со стены, сбитое мощным ударом ручки кресла. С диким криком Вадим что есть силы бросил деревяшку в окно - снизу на ней ровными рядами шли фотографии Сани. Со звоном разбилось стекло, и откуда-то сверху на пол перед Вадимом упал большой цветной постер, изображавший тело Арнольда Шварценеггера с лицом Сани; ниже стояла подпись: «Harnold Sanegger. To my best fans».

Вадим нечеловечески взвыл и, наскоро открыв дверь квартиры и даже не закрыв её, бросил ключи и помчался прочь. Он не знал, куда несла его интуиция. Он просто бежал…

Не обращая внимания ни на что и ни на кого, он нёсся, нёсся и нёсся, пока чуть не врезался в будку, на которой было нарисовано лицо Сани и стояла надпись: «Осторожно, Саня!» С глухим вскриком Вадим без чувств упал на асфальт…

Он очнулся к вечеру, где-то часам к пяти, и пошёл бродить по городу. Он повидал там много такого, что любого могло бы повергнуть в шок. Но с Вадимом этого не случилось. Он уже принял решение.

Повсюду сверкали огни неоновых реклам - «Sanya's Place. Посетите наш ресторан», «Ужин У Алекса», «Sanyasex-Shop» и прочие. Пройдя ЦУМС (Центральный Универмаг Сани), Вадим, уже ничему не удивляясь, зашёл в видеопрокат и стал внимательно рассматривать видеокассеты. Повсюду мелькали названия «Просто Саша», «Саня-Барбара», «Сани-Ра», «Сердце Хиневича», «Игра с Саней», «Возвращение Дмитриевича»*, «Санийский Связной», «Не Называй Меня Алексом», «Дочь Саняны» и так далее. Поглядев на шедшую по телевизору видеопроката порнуху, где у всех участников оргии были лица Сани, Вадим слегка покачал головой и вышел.

Уже сворачивая за угол, Вадим увидел вывеску. «Магазин «Александра» - это товары для игр и развлечений на любой вкус! Это игры для приставок «8 San», «Hinega», «Hinega Sanjurn» и прочее! Спешите приобрести! Мы ждём вас!»

Кивнув головой, Вадим направился дальше. Миновав афиши «Комсомольца» с надписями «Александр Хиневский» - исторический боевик, детям старше 10 лет вход строго воспрещён» и «Александр Мак-и-Донский» - психонаркоманский триллер, взрослых просьба не беспокоить», он глянул на номер проезжавшего мимо грузовика - «19115ПОС»** - и, тяжко вздохнув, пошёл вперёд.

Купив в киоске свежие номера газет «Новости от Сани», «Сашевостокское Время» и «Вестник Сашеморья», направился к пирсу. По дороге Вадима остановили молодые парень и девушка, чуть старше его, и стали рассказывать о вечной жизни и о Санюсе Хиневсте; он с трудом вытерпел этот длинный разговор и, наконец освободившись, продолжил свой путь. Уже у самого пирса он напоследок купил себе порцию мороженого с саневикой и, аккуратно съев его, замер. Затем он поднял глаза к небу и прошептал:

- О Боже, спаси меня…

И в небесах вспыхнул свет, и они разверзлись, и появилась в вышине, ослепляя сиянием, фигура Бога с лицом Сани, и раздался громоподобный глас:

- О сын мой, так приди ко мне прямо сейчас! Будь со мной вечно!..

В бесшумном крике исказив лицо, Вадим, сжав зубы, с разбега упал в холодную воду…

Когда Вадима наконец определили в котёл, два чёрта с мордами Сани, охранявшие нового грешника, перешептываясь, говорили.

- Ну и времена сейчас на Земле…

- Да, какой-то сумасшедший Саня захватил всю планету! Сам господин Саняна не знает, как с ним справиться! И что будет?..

- Саня будет, - тихо ответил чёрт собеседнику и громко крикнул:

- Эй, давай прыгай - или тебя подтолкнуть?

И Вадим, уже падая в адский котёл, жутко рассмеялся…

* * *

«Ну и сон, - сморгнул Саня, проснувшись, - и надо же такому присниться…»

Но вдруг, нащупав лежавший на столе чистый альбомный лист, он закричал, увидев там собственную фотографию, которой не должно было быть.

Саня дико кричал. Он забыл, что вчера баловался в редакции у Вадима со своей фотографией из паспорта…

1998г

*Отчество Сани - Дмитриевич.
**19 - номер буквы С, 1 - А - ну и так далее. smile.gif
NonsmokingDieter
Стоит! Мне очень понравилось!!!  newspaper.gif   cool2.gif
Ладно, как-нибудь перепечатаю с тетрадок. smile.gif
Да, уж! Пока не дочитал до конца в голове роились мысли по поводу развязки good.gif . Не угадал dntknw.gif .
katerina77
А ничё так.. прям как записки сумасшедшего..
Да-да... Вы ещё цикл "Адское" не читали... shok.gif secret.gif
Итак - второй рассказ из цикла "Сны Сани". Не блеск. Опять же присутствуют некоторые оплошности. rolleyes.gif

Нашествие Киборгов, Или Зловещий Город Будет Спать Кошмарно

Лайтэкс повернулся к Феерии:

- Ну, что по курсу?

- Планета, судя по всему, Земля.

- Помнится, две тысячи лет назад, когда мне только-только стукнуло шестнадцать столетий, я видел по визору, что там ходил какой-то мужик в белой рясе и всё что-то всем рассказывал. А его взяли и к кресту прибили.

- А когда я была маленькой, помню, попросила родителей подарить мне какую-нибудь земную игрушку. Ну, они принесли какую-то тросточку, с набалдашником. А говорили, что её хозяин - он ещё первый в России корабль построил - вот так проснулся утром и, не найдя своей трости, с горя и помер. Я эту трость открыла - а из неё лазером бух! Еле успела отскочить.

- Ладно, пора садиться.

Лайтэкс и Феерия путешествовали по космосу без корабля и даже без скафандров - просто так, как если бы мы шли к кому-то в гости. Для них это было естественное состояние. Кроме того, все лайтсы - так звали людей их планеты Сан - были бессмертны. Они могли умереть, только сильно захотев этого. Но, к счастью, все они были ещё и добродушными. Вот только злить их нарочно не стоило. А сейчас Лайтэкс и Феерия просто хотели отдохнуть на Земле…

Приземлились лайтсы где-то в горах.

- Хм, у кого бы спросить, где мы?

Вдруг из-за горного отрога вышел старик лет за пятьдесят, однако бодрый и крепкий на вид. Такого даже тридцатилетним не назовёшь - он по глазам моложе на десяток. Человек вздрогнул от неожиданности, заметив незваных гостей, и с интересом уставился на них.

- Скажите, пожалуйста, - вежливо спросил Лайтэкс у старика, - это планета Земля?

Старик, словно не поняв вопрос, вытаращил на него глаза, открыл рот да так и остался стоять.

- Извините, пожалуйста, - так же вежливо попросила Феерия, - но не могли бы вы всё же ответить на поставленный моим другом вопрос?

Старик, видимо, придя в себя, тряхнул головой и сказал:

- Да, это Земля.

И добавил, подумав:

- За всю мою жизнь ещё никто не задавал мне такого странного вопроса.

- Отлично, мы точно на Земле, - уверенно произнёс Лайтэкс и снова спросил:

- А скажите, пожалуйста, какой это год?

Старик опять чуть не вытаращился, но сдёрнул с себя оцепенение и ответил:

- Год сейчас 1999-й. Насколько мне известно. Да что вы, шутите, что ли?

- Не имеем к тому оснований, - отчеканил Лайтэкс. - А разрешите, пожалуйста, ещё вопрос: где именно мы находимся?

- В Тибете вы находитесь, - проворчал старик. - Двадцать шесть лет я живу здесь и не видел тут ещё ни одного человека, кроме меня самого. Вы что, инопланетяне?

- Ваше утверждение близко к истине, - ответила Феерия. - Моё имя Феерия, а это мой друг Лайтэкс. Но кто же вы?

- Я? - старик горько усмехнулся. - Я? Я всего лишь ничтожный, ничего не значащий человек. И всё, чего я достиг в жизни, пошло прахом. Больше четверти века назад ушёл я в эти горы от земных грехов, болезней, смертей и прочего зла. Я создал великое искусство, позволяющее полностью контролировать тело и душу, и назвал его «Путь Опережающего Кулака». Я думал, что благодаря моей известности, заметно возросшей после моей инсценированной смерти, люди начнут бросать свою вялую, никчемную жизнь и приходить сюда, чтобы познать покой и уединение, спастись от всех бед и зла, существующих на земле. Я хотел создать собственный клан учеников и послать их в разные страны в качестве проповедников мира, добра и справедливости. Я мечтал таким образом внести гармонию в наш земной мир. Но я ошибся. Никто сюда не пришёл, не приходит и не придёт. Только другие старцы, мои добрые друзья, да сын изредка навещают меня в этой глуши…

- Ваша история так печальна, - прослезилась Феерия. - Неужели у вас так легко умереть от болезни? И совсем нельзя помочь?

- Помочь можно, - вновь усмехнулся старик, - только превратив людей в машины… Но это всё ерунда.

- Ах, - воскликнула Феерия, - как бы я хотела, чтобы все люди стали киборгами!

- Но это невозможно, - возразил ей Лайтэкс, - мы можем воздействовать лишь на одного человека. А этот уважаемый старец, по-моему, в мир не собирается…

- Придумала! - захлопала в ладоши девушка. - Я сделаю так, чтобы кто-нибудь один стал носителем вируса, а остальные будут поражены при прямом контакте с ним!

- Неплохая идея, - кивнул головой её спутник. - Да будет так!

В воздухе неожиданно возник маленький светящийся шарик.

- Лети, куда хочешь, - приказала Феерия, - найди, кого хочешь, и порази его кибернетическим вирусом!

Девушка снова захлопала в ладоши. А шарик сверкнул ярко-ярко и стремительно унёсся вдаль.

- До свидания, - попрощались гости с опять оторопевшим от всего увиденного стариком и растворились в воздухе.

Старик, постояв на месте минут десять в полной задумчивости, вдруг тряхнул головой и пошёл дальше по своим делам.

* * *

Саня гулял с собакой. Было около семи часов вечера, суббота, 17 июля.

Вдруг в небе показался летевший с бешеной скоростью предмет округлой формы. Он чертил пространство, оставляя за собой сверкающий шлейф.

Саня не успел ничего понять и увидеть, как этот предмет бесшумно и неощутимо врезался в его тело, растворяясь в нём. Саня успел только охнуть - и потерял сознание.

Теперь это уже был не Саня. Это был киборг 1002-й серии с кодовым номером T-5000 CSM. По крайней мере, про себя он знал только это. И теперь у него была только одна цель - поразить вирусом или убить.

Ближе к восьми Саня отправился к Вадиму. Он постучал и, когда тот ему открыл, зашёл и протянул руку.

- Ой, извини, - заговорил Вадим, - я посуду мою, у меня руки мокрые… Ты заходи, заходи…

Бесстрастно отметив в компьютерном мозгу провал первой попытки, Саня разделся и прошёл в комнату. Вадим домыл посуду, и друзья засели за игру. Рука Сани медленно и ровно двигалась к локтю Вадима.

До соприкосновения оставались ничтожные миллиметры, когда Вадим неожиданно съехал с табурета на пол, выронив джойстик. Выругавшись, Вадим встал, отодвинул стул к шкафу и сел там.

Сначала Вадим не обращал внимание на то, что Саня раз за разом проигрывает. Но затем он удивлённо уставился на своего друга.

- Сань, ты чего?

Вадим умолк, поймав взгляд Сани - тяжёлый, холодный, леденивший кровь, направленный сквозь него. Вадим встал и отшатнулся. Саня-киборг понял, что раскрыт, резко встал и шагнул к Вадиму. Вадим в страхе кинулся к балконной двери - она была приоткрыта - и пулей вылетел наружу. Перескочив через перила (балкон находился на первом этаже), он стремглав бросился прочь.

Уже отбежав метров на двадцать, Вадим услышал треск ломаемого дерева и звон вдребезги разбиваемого стекла, а затем, преодолев ещё метров сто, - отчётливые взрывы. Он обернулся и увидел, что на месте дома номер пять остались пылающие развалины. Едва не обессилев от ужаса, Вадим рванул к Максиму.

Саня схватил пробегавшего мимо парня, развернул к себе лицом и сказал:

- Ты - мой! Отныне ты киборг и твоя задача - создавать подобных нам и убивать нам неугодных!

Словно дрожь пробежала по телу жертвы. Парень дёрнулся и вдруг, холодно взглянув в глаза первого живого киборга на Земле, отчеканил:

- Да, господин. Я вас понял. Разрешите идти выполнять приказ?..

* * *

Минуло двенадцать часов с момента заражения Сани. В городе остался единственный жилой пункт, содержавший остатки выживших людей. Женщин и детей удалось отправить в Хабаровск. Вскоре после этого весь имевшийся в наличии транспорт был захвачен, а все пути сообщения были отрезаны. Улицы оглашали взрывы, стоны умирающих и последние крики жертв беспощадных убийц; всюду полыхал огонь. Насилие и произвол захлестнули город.

Армия людей-машин полнилась новыми поступлениями. Милиционеры и бывшие военнослужащие стекались в отряды, пытаясь противостоять жестоким убийцам. Иногда им удавалось провести успешную атаку, но при этом они сами гибли десятками.

Положение было аховое. Правительство принимало неизбежное решение о бомбардировке города.

В здании мэрии, последнем оплоте оставшихся в живых людей, собрались Макс, Пашка, Вадим и Джон. Они решили пробиться к арсеналу и, добыв оружие, по возможности смыться из города, прикончив при этом всех киборгов, которые встанут у них на пути. План был хорош и опасен, как заметил Макс, но выбора не было.

* * *

Первый налёт друзья произвели на ближайшее милицейское отделение и запаслись пистолетами, дубинками и бронежилетами. Слегка отдохнув, они направились к арсеналу.

Каким-то чудом без особых приключений пробравшись к цели, друзья взялись с умом подбирать себе вооружение. Джон взял огнемёт и пару электрошоковых устройств. Вадим - гранатомёт, ружьё и автомат. Пашка, ухмыляясь, обвешивался связками гранат.

- Пригодится, - бормотал он.

Макс откуда-то вытащил переносную ракетную установку, зарядил её и, прихватив два запасных снаряда, гордо оглядел остальных. Засмотревшись, он внезапно поскользнулся и упал, задев что-то ногой. Невесть откуда взявшаяся пробирка с ядовито-зелёной жидкостью разбилась у самой его головы; её содержимое потекло, с шипением и дымом разъедая оказавшийся на пути стальной нож.

Макс немедленно вскочил и осторожно отошёл в сторону, оглядываясь. В углу он заметил целую стойку таких пробирок и пузырьков.

- Возьму ещё это, - решил он.

Итак, команда была в сборе и вооружена. Друзья временно разделились, договорившись встретиться у автовокзала, и разошлись – каждый в свою сторону. К тому же, поодиночке они меньше привлекали внимание врага.

* * *

Макс уже заворачивал за угол, когда увидел, что на него несётся какой-то парень в кожаной куртке. Долго не раздумывая, Макс швырнул ему в лицо склянку с кислотой. Бежавший не успел уклониться, и бутылочка разбилась прямо у него на лице.

Кислота с шипением потекла по коже, разъедая её и обнаруживая под ней стальной череп; жидкость, просочившись и на металл, принялась за него тоже. Ещё немного - и кислота добралась до мозга. Дёрнувшись, киборг ничком упал на асфальт и перестал двигаться. Жидкость вокруг его головы постепенно образовывала небольшую лужу вперемешку со струйками хромированного железа.

Пожав плечами, Макс зашагал дальше. Однако уже через квартал он столкнулся с тремя парнями и с девушкой, которые, едва заприметив жертву, с недвусмысленными намерениями стали надвигаться на неё.

- Крутовато, - Макс даже присвистнул.

«А вдруг это живые люди? - подумал он. - Но их же не осталось… А, будь что будет!»

Следующая бутылочка разбилась на лбу ближайшего к нему парня; тот не закричал, только тоже дёрнулся и упал. Тогда Макс, не мешкая, развернул ракетницу и выстрелил.

Снаряд угодил в землю чуть левее цели, но взрыв разнёс в щепки остальных врагов; волна тряхнула первый этаж соседнего дома, мигом лишившийся оконных стёкол. Макс отлетел назад и грохнулся на асфальт, но, слава богу, обошлось без особых повреждений; со вздохом он встал и вдруг кубарем покатился к стене магазина от сильного удара в спину. Приподнимаясь, Макс сбросил ремни ракетницы с плеча и увидел перед собой киборга, первым испытавшего на себе действие бутыльков; в конечностях тот сжимал железную балку. Не хватало только головы на плечах.

- Чёрт! - вскричал Макс и, подхватив ракетницу, рванул вверх по улице.

И вовремя: к первому пострадавшему присоединился второй, и оба киборга довольно резво бросились вдогонку. Недолго думая, Макс развернулся и выстрелил.

Снаряд снёс киборгов начисто и, врезавшись в землю, брызнул градом осколков; осколки шрапнелью стрельнули по магазинам слева и справа от эпицентра, со звоном разбивая витрины.

На этот раз Макс был готов к полёту и приземлился весьма удачно. Переведя дух, он медленно встал и, плюнув на ракетницу, направился к месту бывшей остановки.

На тротуаре стояла брошенная кем-то белая иномарка. Макс, недолго думая, прожёг замок кислотой и забрался внутрь. Немного похимичив с проводами, он уже собирался ехать, как вдруг совсем рядом раздался тоненький детский голосок:

- Дяденька, заберите меня отсюда!

Рядом с машиной стояла маленькая девочка.

Макс поколебался секунду, но затем впустил её внутрь. В тот же момент он ощутил её ледяное прикосновение; девочка торжествующе вскрикнула.

Пинком вышвырнув её из машины, Макс дал газу. Ребёнок-киборг радостно улыбался вслед доверчивому человеку.

* * *

Не успел Пашка спуститься вниз по улице, как заметил первого врага. Подкараулив его в проулке, он без особого труда забросал его гранатами и побежал дальше.

На повороте он чуть было не врезался в двух девушек-киборгов, однако инстинкт самосохранения заставил его резко отскочить назад, а руку с очередной гранатой - взметнуться в направлении врагов. Кольцо отчётливо звякнуло об асфальт.

Взрыв произошёл почти мгновенно. Пашка боком падал за угол, но ударная волна отшвырнула его в другую сторону; усилием воли приказав мышцам напрячься, он еле успел спружинить о тротуар, до крови ободрав кожу на ладонях. Сжав зубы, Пашка повернул голову.

Одна из девушек, разорванная на части, разместилась в радиусе нескольких метров вокруг эпицентра; вторая, шатаясь, неверными шагами продвигалась в направлении врага.

Пашка вскочил, на всякий случай приготовившись к броску, но в этот момент девушка рухнула на асфальт; из разодранной в клочья спины торчали ничтожные воспоминания о проводах и схемах.

Хмыкнув, Пашка стал искать глазами какое-нибудь средство передвижения, справедливо предположив, что такими темпами и с таким расходом боезапаса он и половины пути не пройдёт. Как назло, ничего подходящего поблизости не было.

Внезапно вторая девушка стала вставать. Вздрогнув от ужаса, Пашка опрометью бросился в конец улицы, лихорадочно обшаривая глазами пространство перед собой. Его взгляд наткнулся на груду бетонных обломков у следующего поворота, прикрывавшую собой большой спортивный велосипед. Пашка замер на секунду, решаясь, и бросился вправо.

Ему повезло: велосипед был завален не полностью. Только один увесистый блок придавливал двухколёсную машину к земле. Невероятным усилием сдвинув блок, Пашка рывком вытащил велосипед из каменных объятий; девушка приближалась.

Даже не глядя на то, в каком велосипед состоянии, Пашка одним движением вскочил на него и рванул с места, оставив на прощание ещё одну гранату. Осколки брызнули, провожая его, и ворвались в шагавшие остатки девушки-киборга.

* * *

Джон не стал долго раздумывать и сразу зашагал в направлении места встречи, избрав более ухабистый и землистый, но в то же время более короткий верхний путь. Не прошло и минуты, как он убедился во всей прелести своего решения - по левому склону в его направлении взбиралась целая группа врагов.

- Хача! - процедил Джон, двинувшись навстречу и вскинув огнемёт.

Сноп огня ударил по киборгам. Оглушённые пламенем, они, как сонные мухи, сначала замирали на несколько секунд, а затем падали вниз. Железные тела закувыркались по выступам холма.

- Ху, yes! - констатировал Джон и свернул направо, туда, где темнели развалины бывшего центра телевизионного вещания.

Когда он проходил мимо забитого досками входа в благотворительную столовую, из арки к нему шагнули двое киборгов атлетического сложения. Джон сбросил с плеча огнемёт и схватился за электрошоковые устройства.

Движения врагов были рассчитаны до миллиметра, но им не суждено было совершиться - высоковольтный ток ударил по конечностям машин-убийц. Их внутренности загудели от системного перенапряжения; искры, вспыхивая в разных частях их тел, стали рваться наружу сквозь металл. Медленно-медленно, словно боясь споткнуться и упасть, киборги развернулись и грохнулись у стены.

Не медля, Джон устремился вверх. Взрыв, затем другой сотрясли здание за его спиной, когда он пробежал уже около ста метров; ударная волна приложила его об землю.

Подождав секунд десять, Джон не спеша встал. Вроде ничего особенного, только струйка крови у виска - похоже на простую ссадину. Сфокусировав взгляд на свалке метрах в пяти сбоку, Джон закрыл и открыл глаза.

Неожиданно что-то в куче мусора привлекло его внимание. Приглядевшись, он различил среди разного хлама вполне годный к использованию самокат. Дважды усмехнувшись, Джон всё же зашагал к нему.

* * *

Вадим старался экономно расходовать боеприпасы, однако патроны таяли прямо на глазах. Кое-как обходясь без гранатомёта, Вадим продвигался вперёд зигзагами, надеясь удалиться от центра вражеских группировок и дворами пробраться к месту.

Первые пять киборгов на его пути, в сторону которых он выпустил целую очередь, почему-то не бросились за ним в погоню, а лишь проводили его стеклянными взглядами. Недоумевая, Вадим пожал плечами и направился к светло-синему микроавтобусу, видневшемуся из-за угла, но, увидев копошившихся внутри него двоих врагов, вскинул гранатомёт и выстрелил. Мощный шар взрыва вспыхнул на месте машины, вырастая, и, полыхая, начал разбрасываться кусками металла. Вадим упал на землю у стены и затих.

Наконец он встал, тряся головой - что-то творилось со слухом. Вадим замер, прислушиваясь к звукам вокруг. Левое ухо сносно справлялось с задачей; правое вроде тоже постепенно подключалось к работе. Облегчённо вздохнув, Вадим двинулся дальше.

Примерно через квартал он наткнулся на немного покорёженный, но в целом не сильно повреждённый джип. Не раздумывая, Вадим забрался внутрь и, покумекав с зажиганием, рванул прямо.

* * *

Пашка на всей возможной скорости мчался к месту встречи, ловко объезжая завалы из людских трупов, металлических костей и развалин домов. Несколько раз ему приходилось перебираться через баррикады, устроенные последними защитниками города от захватчиков; велосипед нисколько не облегчал подъём, зато ощутимо помогал при спуске.

Наконец Пашке удалось выбраться на более-менее ровную дорогу. Проезжая мимо давно заброшенного здания кинотеатра, метрах в двадцати вниз по склону он увидел Саню, загородившего проезд.

- Саня! - махнул рукой Пашка, слегка снижая скорость. - Эй, осторожно!

Но Саня не сдвинулся с места. Тогда Пашка притормозил как следует и, вплотную подъехав к Сане, спрыгнул с велосипеда. Надежда, что уцелел ещё один его лучший друг, что он не стал киборгом, яростно билась в его сердце, как рыба, выброшенная на берег, в предсмертной агонии.

- Садись, - проговорил Пашка, снова влезая на велосипед и подвигаясь вперёд, - скорее уходим отсюда!

Саня бесстрастно кивнул и подошёл к другу сзади. Внезапно холод металла обжёг грудь и горло Пашки; чувствуя, как его плоть сминается под мощным натиском беспощадных стальных пальцев, Пашка понял свою ошибку, но не успел даже крикнуть.

Равнодушно свернув шею бывшему другу, Саня отбросил его бездыханное тело в сторону и без всякого велосипеда стремительно сорвался с места.

* * *

Макс и Вадим прибыли почти одновременно, точнее говоря, с двухминутным интервалом. Не дожидаясь остальных, друзья стали разрабатывать план дальнейших действий.

Придя к выводу, что наиболее удобным для обороны средством передвижения будет автобус, они немедленно занялись поисками чего-нибудь подходящего - благо автовокзал просто ломился от этого добра.

Вскоре Макс обнаружил довольно неплохой вариант - автобус был на ходу и заправлен под завязку, хотя перед отправлением и требовалось кое-что подлатать. Друзья затащили внутрь ещё несколько канистр с горючим и занялись ремонтом. В процессе Вадим заметил, что с Максом творилось что-то неладное.

Он то застывал на несколько секунд, подозрительным взглядом посверливая друга, то, делая над собой видимое усилие, вновь до упора уходил в работу. Вадим сразу понял, что произошло.

Да, у Макса был могучий организм, способный выдержать многочасовую атаку вируса. Вадим знал это, но не забывал также и о том, что в любую минуту силы его друга могут иссякнуть окончательно - и тогда, чтобы выжить, придётся убить Макса. Вадим молился про себя, стараясь сосредоточиться исключительно на ремонте.

Обо всём этом он невесело поведал Джону, прибывшему на полчаса позже друзей и сходу включившемуся в работу.

Джон принял информацию к сведению. Поглядывая на Макса с опаской, он рассказал Вадиму о смерти Пашки, случайным свидетелем которой он оказался, проезжая улицей ниже. Вадим закричал, что поедет назад в город и разыщет этого сукиного сына Саню, чего бы это ему ни стоило.

- Этого не потребуется, - раздался позади металлический голос.

Друзья резко обернулись. У самой стоянки в окружении ста и более киборгов стоял Саня. Его «армия» была изрядно потрёпанной: с тел машин-убийц клочьями свисала кожа, их головы темнели пробитыми глазницами, остовы многих были лишены двигательных или опорных функций и даже некоторых частей, в том числе и верхних. Но большинство составляли всё же абсолютно боеспособные враги. Стены окружавшего стоянку здания задрожали - их ломали с другой стороны. Положение было безвыходное.

- Скорее в автобус! - крикнул Макс.

Вадим и Джон следом за ним вскочили в автобус, на ходу хватаясь за оружие.

- Ну, держимся до последнего, - процедил Джон.

Автобус затрясся. Джон разбил одно окно и, высунувшись наружу, струёй огня разбросал столпившихся у бампера киборгов. Вадим метнулся к лобовому стеклу и, высадив стекло ударом плеча, выстрелил несколько раз из гранатомёта.

Почти вся боеспособная половина врагов была сметена и смешана с покалеченной половиной; Вадим и Джон усилили напор. Макс занял позицию в задней части автобуса, расшвыривая направо и налево склянки с кислотой. Киборги, однако, не сдавались; они текли нескончаемым потоком к автобусу, где укрылись друзья. Компьютерный мозг делал безошибочный вывод, что такое количество людей не способно долго держать оборону. Руки друзей уже дрожали, их движения становились неточными; было ясно, что долго им так не продержаться.

Макс, зашвырнув в толпу врагов последнюю склянку, выругался и осмотрелся в поисках чего-нибудь полезного. Внезапно его взгляд упал на канистры. Недолго думая, он схватил одну из них, доставая из куртки коробок, чиркнул, откручивая крышку, и, уже бросая, уронил спичку внутрь.

Волна пламени разлилась по всей левой полосе наступавших; Макс радостно захохотал. Неожиданно его смех оборвался. Он резко повернул голову в строну друзей и уставился на них холодными глазами убийцы.

Вадим был начеку.

- Джон, ко мне! - крикнул он.

Джон тут же отступил в переднюю часть автобуса.

- Уже?!

- Да…

- Тогда какого хрена ты медлишь? - взвился Джон. - Стреляй!

- Не могу…

- А! - и Джон вырвал из рук друга гранатомёт.

Атака прекратилась, когда снаружи стал виден Макс, сделавший по направлению к друзьям свой первый чёткий шаг. И в этот момент Джон выстрелил. Вадим закрыл глаза, но от него не ускользнуло выражение, мелькнувшее на лице Макса в последний момент. Выражение ужаса и боли, смешанное с лёгким укором безграничного доверия.

Взрыв снёс всю заднюю часть автобуса вместе с Максом и с ещё десятком киборгов. Канистры взлетели в воздух и пламенным шлейфом посыпались сверху.

- Вот нас уже и двое, - искренне вздохнул Джон.

В порыве ярости Вадим выбросил ружьё и автомат, на очередную перезарядку которых уже и так не осталось времени, и, крепко вцепившись в гранатомёт, вырвал его из пальцев застывшего на месте друга и крикнул:

- Уходим!

- Прорыв так прорыв! - криком же ответил Джон, вслед за другом выпрыгивая наружу.

В тот же миг стальные пальцы впились в его шею, с хрустом ломая позвонки; сзади стоял Саня, сосредоточенно вглядываясь в лицо Вадима. Джон только и успел бросить другу огнемёт и, захрипев, растянулся на асфальте.

- А-а-а!!! - заорал Вадим, и, расшвыривая врагов выстрелами из огнемёта, очертя голову бросился к выходу со стоянки, не обращая внимания на впивавшиеся в его тело удары металлических конечностей и на бушевавшее вокруг море огня.

Наконец ему удалось выбраться из марева пламени и врагов. Не сбавляя темп, Вадим добежал до противоположного конца улицы и остановился.

Страшный грохот сопроводил гром мощных взрывов, накатывавших один за другим. Вадим обернулся.

Стена рухнула, погребая под собой часть врагов, и в то же время сдетонировали другие машины, находившиеся на стоянке. Волны взрывов накрыли всё внутреннее пространство автовокзала, распространяясь с ужасающей скоростью. Воздух наполнился обломками.

Вадиму удалось укрыться во внутреннем дворе дома неподалёку за махиной-грузовиком, явно брошенным здесь кем-то из беглецов. Он с нетерпением наблюдал за развитием ситуации, сузив глаза.

И он не ошибся.

Саня, целый и невредимый, хоть и с прожжённой местами кожей, вынырнул из моря огня и остановился, оценивая обстановку. Вадим с досадой ударил кулаком по дверце машины, отчего та распахнулась. Бросив мгновенный взгляд в кабину, Вадим забрался внутрь и, захлопнув дверцу, завёл мотор и начал разворачиваться.

Услышав шум, Саня обернулся и с непостижимой скоростью ринулся к бывшему другу. Разбив стекло, Вадим прицелился и выстрелил. Граната взорвалась под ногами Сани; взрыв подбросил его в воздух и, в полёте оторвав ему левую ногу, с грохотом уронил его на асфальт лицом вниз.

Саня, сделав несколько пробных движений, приподнялся и, злобно глядя в лицо уже развернувшего машину бывшего друга, отчеканил:

- Сдавайся. Ты устал. Один. У тебя кончилось оружие. Скрыться ты не сможешь. Сопротивляться глупо. Ты всё равно умрёшь! В течение получаса здесь будет более трёх тысяч единиц боевых машин. Лучше спокойно умри сейчас.

- Вот и умри! - в ответ грянул выстрел.

Граната не попала в цель и взорвалась немного левее, однако один осколок ударил прямо в голову уже вставшего Сани. Саня дёрнулся, издал глухой протяжный звук и завертелся волчком, бешено вращая головой. Тогда Вадим, сжав зубы, направил машину на своего бывшего друга. Грузовик всей тяжестью врезался в Саню, вдавливая его в асфальт, но тот повис, зацепившись за бампер, и стал забираться выше.

- Ах, так! - и Вадим на ходу выпрыгнул.

Грузовик въехал в здание бывшего торгового центра, протаранив его насквозь, и остановился. Ещё мгновение - и гигантский столб огня и дыма взметнулся к небу. Ударная волна хлынула назад, и Вадим, оглушённый падением, не сумел, да и не успел бы укрыться от неё. Словно огромная ладонь подхватила его и отшвырнула в сторону…

Вадим очнулся. Его взгляд уперся в небо - и мысли вернулись. Он вспомнил.

Вскочив, Вадим огляделся. И заскрежетал зубами так, что они стали крошиться.

Со стороны бушевавшего теперь уже в бывшем торговом центре пожара к Вадиму медленно приближалась скрюченная фигура Сани. Даже лишившись второй нижней конечности, Саня упорно двигался в направлении бывшего друга, с лязгом вонзая согнутые стальные пальцы в асфальт. Вадим внимательно осмотрел место действия. Справа, метрах в десяти, лежал изогнутый невообразимой дугой огнемёт; ещё дальше валялся гранатомёт.

Вадим помнил, что специально оставил напоследок ещё одну гранату. Саня, заметив пробуждение врага, интенсивнее заработал конечностями, приближаясь к нему; Вадим, собрав волю в кулак, побежал к гранатомёту. Саня пополз наперерез.

Вадим успел добраться до оружия на несколько секунд раньше Сани и, дрожавшими руками схватив гранатомёт, направил его на бывшего друга и нажал на спуск, однако ничего не произошло. Вадим с ужасом понял, что граната застряла в стволе. В тот же миг стальная клешня впилась в его ногу, прорезая плоть; охнув от боли, Вадим повалился на бок.

Раздался взрыв, бросив два тела в разные стороны: одно, стальное, на груду чьих-то останков, другое, человеческое, на дорогу. От первого вообще ничего не осталось. Второе, с оторванными руками и с пробитой грудью, истекая кровью, неподвижно застыло на асфальте.

* * *

Воздух расступился, пропуская наружу красивого мужчину в светлой одежде.

Мужчина огляделся вокруг и, покачав головой, проговорил:

- Так я и знал, что до этого дойдёт! Хорошо, что я вовремя вспомнил тот случай на Сумеречной звезде в прошлом тысячелетии… Ну вот, пожалуйста. Ох уж эта Феерия, ей всё не терпится кому-нибудь помочь! А мне приходится устранять последствия… Что ж… будь всё по-прежнему!!!

Яркая вспышка, родившись на грани бытия, осветила планету и растворилась во тьме. Засуетились работники автостоянки, пассажиры заспешили на свои рейсы, посетители торгового центра толпой устремились ко входу. Запели птицы, зацвели цветы.

Словно ничего и не случалось.

Никто не обращал внимание на прекрасные цветы, бездонное солнечное небо и воздух, пропитанный жизнью и свободой. Увы, чтобы познать истинную красоту природы, необходимо увидеть разрушение во всех его проявлениях…

Лайтэкс подумал так и, вздохнув, исчез. Будто его и не было. И лишь трава неподалёку качнулась от лёгкого дуновения ветерка.

* * *

Так что всё теперь снова было, как было. Вадим целыми днями играл на приставке «Sega», Саня рисовал комикс и часто к нему присоединялся, Пашка занимался дома медитацией и чтением духовных книг, Макс без перерыва ковырялся в механизмах и схемах, а Джон покуривал, погуливал и время от времени тоже навещал Вадима, чтобы разделить с ним лавры одного из лучших игроков их любимой игры «Eternal Champions». И никто никогда ничего не узнал о том, что могло бы случиться, если бы жалостливая девушка Феерия с планеты лайтсов пожелала спасти человечество от всех болезней…

15-16.07.1998
Третий рассказ из цикла "Сны Сани". Довольно злободневен он был когда-то, ибо оригиналу, с коего был срисован литературный прототип, эти рассказы поначалу оч-чень не нравились. lol.gif И он даже грозился написать нечто подобное, где уже я буду с десятью головами и прочее. На что я ему тогда и ответила: "Пиши! Если будет и вправду смешно - я сама с удовольствием посмеюсь". jokingly.gif

Истина

Саня понял: схватка будет нелёгкой. Всё-таки их восемь, а он один. Они рассчитывают взять числом? Посмотрим!

Высокий парень в чёрной кожаной куртке первым кинулся на Саню. Но «ножницы», проделанные с неповторимой скоростью, свалили его на асфальт. Следующий нападавший получил хук в горло и рухнул вниз.

В этот момент на Саню набросились сразу трое. Но он не растерялся: пробив первому встречный внутренний нижний удар ногой, он ударом ноги в развороте уложил на землю второго и прыгнул на третьего. Мощный бросок Саня провёл, ухватив нападавшего ступнями за шею и изогнувшись в немыслимом сальто. Противник, нелепо взмахнув руками, улетел куда-то назад и шмякнулся лицом об асфальт.

Саня тем временем уже разделывал нового нападавшего: перехватил его руку, вывернул её, рванул и оглушил противника ударом ребра ладони по шее. С диким криком боли, через секунду заглохшим, парень ухнул вниз. А Саня уже отбивал выпады палкой другого противника голыми руками. Ага, вот и удачный момент! Отлетела в сторону выбитая ногой Сани палка, и нападавший остался без оружия. Слегка подпрыгнув, Саня крикнул «киийя!» и…


Неожиданно он остановился и с красным лицом, весь в поту, повернулся куда-то назад и сказал:

- Нет, всё, с меня хватит! Как же мне всё это надоело! Пошло бы всё это…

И Саня, отвернувшись от противников, пошёл назад.

- Стой! Куда ты? - окликнул его кто-то.

- Что тебе от меня надо? - зло ответил Саня. - Тебе мало того, что ты до этого про меня навыдумывала? Не-е-ет, с меня - хватит! Я ухожу!

- Как уходишь? Куда? - снова окликнул его кто-то.

- К чёрту на кулички! - крикнул Саня. - Как ты мне надоела со своей неуёмной фантазией! И запомни: я никогда не был в Седьмом Измерении, мне никогда в жизни не снился сон, в котором все были с лицами - и притом моими! - и я не был киборгом и не убивал - ни Пашку, ни Джона, вообще никого!!! К чёрту! Я ухожу!

Уже выходя на другую улицу, Саня бормотал:

- И что за идиотское имя она мне придумала?? Саня, Саня, везде Саня, всегда Саня, во всём Саня! И все - Сани!!! А-а-а!!! Ненавижу это имя! Чтобы сдох тот, кто придумал такую форму имени Александр!

Малина опустилась на колени и обхватила голову руками. Она плакала.

- Как же так? - прошептала она. - Я должна была предвидеть… Но он же не знает, что это истина… И что мне теперь делать?..

Ей завладело отчаяние…

Саня шёл по улице, поглядывая на витрины. Никто не обращал на него внимания, и это было здорово. Наконец-то можно жить обычной, нормальной жизнью, никого не убивать, ни за кем не гоняться, а просто дышать и делать то, что хочется! А что же хочется?..

Кинотеатр был совсем рядом, и зайти в него оказалось совсем пустяковым делом. Саню даже удивило, что у него никто не потребовал билет. Он просто вошёл и прокрался в зал.

«Эх, сесть бы в первом ряду», - подумал Саня и вдруг увидел свободное место прямо в центре первого ряда - оно, казалось, было само по себе, на него никто не садился, и Саня, помедлив пару минут, его занял.

Шёл фильм о его похождениях в Седьмом Измерении, кажется, вторая часть. На экране он сам как раз ужинал вместе со «Spice Girls», только что вышедшими из бассейна.

- Тьфу! - плюнул Саня и пошёл прочь.

На улице он увидел мороженщицу и, подойдя к ней, уже хотел купить мороженое, но, увидев, что оно только с саневикой, хиневикой или с сашеладом, о чём красноречиво говорила табличка наименований товара и его цены, лишь крякнул с досады и зашагал в другую сторону.

У перекрёстка он столкнулся с Максимом и крикнул: «Привет!» Но тот даже не посмотрел в его сторону и прошёл мимо. Саня окликнул его, но Максим как будто оглох и не подумал обернуться. Саня, сильно разозлившись, выругался и направился домой.

На его звонок в дверь открыл отец, посмотрел на Саню так, словно его не было, и, пробормотав: «Что за глупые шутки», хотел закрыть дверь, но тут Саня громко сказал:

- Папа, это я! Ты что, не узнаёшь меня?

Отец обвёл коридор удивлённым взглядом и наконец громко проговорил:

- Саша, хватит баловаться! Я прекрасно знаю, что ты уже лёг!

И захлопнул дверь.

Обалдевший от такого поворота событий Саня позвонил ещё раз. Потом ещё. Наконец дверь стала снова открываться. На сей раз это была мать.

- Кто здесь? - зло спросила она. - Что за идиоты?

Она прошла мимо Сани, даже не взглянув на него, выглянула на лестничную площадку и, поругавшись немного, вернулась в квартиру и заперлась. Саня был в таком шоке, что даже не догадался зайти домой во время того, как его мать выходила на площадку.

Он повесил голову и побрёл прочь.

«Что же происходит? - думал он, выходя из подъезда. - Что же это такое, если даже собственная мать меня не замечает?.. Это ужасно…»

Бесцельно шатаясь по улицам, Саня и не заметил, как забрёл в глухомань на краю города. Кругом было тихо. Царила вонь свежего мусора и гари костра. Воздух, темнее чёрного, сгустился над головой. И вдруг ночь разрезал слабый крик о помощи.

Саня повернулся - крик донёсся из-за угла. Слышались явный шум борьбы и приглушённые стоны. Судя по голосу, кричала молодая девушка. Не задумываясь, Саня побежал к повороту.

Миновав его, он увидел трёх парней, схвативших девушку лет пятнадцати. Их намерения были ясны, как день. Один крутил её руки, зажимая ей рот, другой держал большой нож прямо перед её лицом, перекосившимся от страха, а третий срывал с неё одежду. В глазах девушки с сузившимися и побелевшими от ужаса зрачками застыл кошмар того, что могло произойти.

И Саня перестал думать. Он полностью отключил сознание и бросился вперёд.

Саня резким ударом сшиб с ног парня с ножом и, рубанув по шее срывавшего с девушки одежду негодяя, подпрыгнул, перевернулся в воздухе и обрушился на голову того, кто держал девушку.

Тот не успел ничего понять. Руки Сани обвились вокруг его шеи. Рывок - и парень со сломанным кадыком повалился на землю, задыхаясь и держась руками за горло. Первый парень - тот, что с ножом - уже встал и шагнул к Сане, взмахнув своим оружием, но Саня, как будто никогда не останавливавшийся, вылился в удар ногой с разворота в прыжке. Нож улетел далеко в сторону и звякнул, ударившись об асфальт.

Тем временем Саня с силой вонзил свою ладонь в солнечное сплетение парня, и тот, захрипев, стал оседать на землю. Саня кувыркнулся в воздухе, добивая его ударом обеих ног снизу вверх в подбородок. Парень рухнул, как подкошенный, и потерял сознание. Тогда Саня взглянул на полумёртвую от страха девушку, слишком испуганную, чтобы она сама решилась убежать.

- Не бойся меня, - проговорил Саня мягко, подходя к ней, - я тебя не трону. Уходи отсюда. Хочешь, я тебе помогу?

Девушка взглянула на него с недоверием, но позволила себя проводить немного, а затем убежала, растворившись в ночной темноте…


Оставшись один, Саня стал снова думать. Но не о глупостях извращённой фантазии Малины, а о том, почему он, выпустив на волю подсознание, смог вытворять такие вещи, о которых в реальной жизни только мечтал. Постепенно, сложив воедино свои выводы по этому поводу и странные события сегодняшнего дня, он кое-что понял. И тогда неизменная суть осенила его целиком и полностью, до последней мысли, до последнего ощущения. Теперь он знал истину…

Малина сидела у себя и с горя готовила к сожжению все свои рассказы, стихотворения, повести и всё остальное, когда-либо написанное ей на бумаге. Комната утопала в разбросанных повсюду листах, тетрадках, альбомах и папках. Малина уже собиралась начинать, когда раздался громкий звонок в дверь.

- Кто там ещё, - пробормотала Малина и пошла открывать.

На пороге стоял Саня. Он улыбался.

Малина тоже улыбнулась. Пропало всякое желание уничтожать. Чувство радостного ожидания заполнило всё существо.

Саня посмотрел прямо в глаза своей подруги.

- Я вернулся, - сказал он…

… Отшвырнул нападавшего назад ударом ноги в грудь. Сзади навалился восьмой противник, но Саня, схватив его за кисть, ушёл вниз, проводя бросок, и добил противника локтем в лоб. Снова трое бросились на него, но он упал вперёд, врезавшись головой в живот одного из них, вскочил, проводя техничный апперкот в подбородок другого, затем схватил за руку третьего, дёрнул на себя и, когда тот побежал, резко выбросил руку горизонтально вверх. Третий нападавший упал, налетев грудью на эту руку, и Саня оглушил его ударом в висок.

Поднявшись в круговом ударе ногой, он бросил им на землю вставшего было первого и мощным ударом ноги с разгона, напрыгнув, врезался во второго. Второй нападавший влетел в стену дома и, потеряв от удара сознание, сполз вниз.

Первый снова встал, но Саня сделал фляг и, когда противник стал падать, догнал его ударом колена в затылок. Нападавший увидел свет в глазах и отключился.

К Сане уже никто не бежал. Зато от него, сжимая в руках подобранную палку, вовсю улепётывал последний оставшийся на ногах противник. Саня легко догнал его и повалил на землю ударом ноги в прыжке. Вырвав из рук противника палку, Саня бросил её подальше и вырубил парня нисходящим ударом ноги…


- Я понял кое-что, - сказал Саня. - Нет никакой разницы, что было, что есть и что будет. В этом истина…

Саня улыбнулся и шагнул вперёд, в мир реальных фантазий, где ждала его известная неизвестность…

16.07.1998
Саня, кстати, этим рассказом остался очень доволен. Меньше года спустя, правда, он сам уже с нетерпением ждал очередного похожего. bravo.gif Мои произведения он обожает и постоянно перечитывает.

Ещё проясню несколько моментов. В реальной жизни Сани спорт занимает первое место - точнее, он сопутствует его духовному совершенствованию. У него жёлтый пояс по стилю киокушинкай. За его плечами также четыре года в секции кикбоксинга. Так что вот. rolleyes.gif

Сейчас, к сожалению, мы далеко друг от друга, но постоянно поддерживаем связь. А знакомы мы с ним с его двух и моих трёх лет - уже больше четверти века. shok.gif
Ну а теперь - последний рассказ из цикла "Сны Сани". Это одно из моих самых любимых произведений. Я уже выкладывала его на первой странице, но сглупила, сделав это через файлообменник. Итак, обещанная версия "вживую".

Может

Настя открыла окно и с наслаждением вдохнула мягкий и влажный ночной воздух. Свобода… Её запах давно преследовал желание быть рядом и прощать. Надоело, надоело скрываться от самой себя, прятать свои мысли, чувства. Хотелось забыться и утонуть в потоке ложного незнания, прикрытого лёгкой фальшью. Но ведь надо так мало, почему же цена всегда так высока?

Сколько они уже вместе? Два, три года? Она вздохнула. Сначала всё было хорошо - но так у всех. Потом появились сложности - тоже у всех. Потом стало ещё хуже, но… тоже у всех. Потом… вот незадача-то! Потом - это потом…

Липкие ленивые струи обвевали лицо. Становилось душно - нет, не от жары. От однообразия…

Настя медленно выдохнула, отступая вглубь комнаты.

Всё-таки не помешает немного освежиться - или нет? На секунду задумавшись, Настя направилась в ванную.

Передний край ванны был вымазан чем-то жёлтым. Особо неприятных запахов, однако, не ощущалось, и Настя, неодобрительно глянув на густые светло-оранжевые разводы, сдвинулась левее и, наклонившись, пустила воду.

«Отвратительно, - подумала она. - Надо будет напомнить Андрею, чтобы не разводил грязь хотя бы в моём присутствии».

Холодная вода принесла некоторое облегчение. Мысли встряхнулись и расплелись, падая в тишину. Чувства и желания отошли куда-то назад, остались только ощущения.

Внезапно в комнате резко хлопнуло окно. Зазвенели стёкла. Настя выпрямилась и быстро шагнула в прямоугольник двери. Откуда здесь ветер?

Настя не успела поставить ногу на порог, как дверь, подхваченная движением воздуха, врезалась в неё. Взмахнув руками, Настя попятилась от удара и налетела на грязный край ванны.

Подкосившиеся от неожиданной боли ноги заскользили, забирая у тела остатки равновесия, и Настя рухнула в ванну, зацепив ногой тумбочку и сильно ударившись головой. Тумбочка покосилась, хрустнула, ломаясь, ещё несколько лет назад поставленная вместо ножки подпорка, стоявшая на тумбочке стиральная машина съехала на угол ванны и, задев самый край жирно-жёлтых разводов, перевернулась, скользя, сдвинулась левее и обрушилась на оглушённую падением Настю, сдавливая руки и горло. Удар, хоть и смягчённый телом, сотряс ванну, и правый конец перекладины, уже давно державшийся каким-то чудом, вылетел из паза. Полая железная балка разбила тонкую стеклянную полочку под зеркалом, и в ванну посыпались зубные щётки, пилочки для ногтей и прочие предметы гигиены. Флакон с одеколоном разлетелся вдребезги, ударившись об эмаль, и пахучая жидкость потекла по дну ванны; мыло, скользнув вниз, завертелось в прозрачной лужице; почти полный тюбик зубной пасты, пробитый посередине, выдавил из себя часть содержимого прямо в получившийся коктейль. Правый конец перекладины уткнулся в дно, чем освободил другой конец; два полотенца упали прямо в воду.

В этот момент Настя пришла в себя и ужаснулась. Она не могла пошевелиться: ноги изогнуты, руки придавлены. Попыталась выскользнуть из-под машины, но тщетно. Острый выступ переключателя впился в горло чуть ниже яремной впадины; дышалось с трудом.

Полотенца, намокнув под бежавшей из крана водой, набухли и забили водосток. Неожиданно громко загудела труба от напора жидкости и кран взорвался потоком воды. Боковым зрением - повернуть голову она не могла - Настя заметила, что произошло, и удвоила усилия, однако это ни к чему не привело. Тогда она попробовала закричать, но из сдавленного горла вырвался какой-то нечленораздельный звук.

Вода быстро прибывала, мутная и грязная.

Оставалось только надеяться на то, что Андрей или его мать услышат неестественно громкий шум воды и придут на помощь. Настя набрала в лёгкие как можно больше воздуха и прикрыла глаза, мысленно умоляя кого-нибудь из домашних проснуться.

Вода достигла уровня её глаз, когда она попыталась приподняться, чтобы вдохнуть ещё раз. В этот момент запах ядовитой смеси мыла, одеколона и пасты, разбавленной водой, ударил ей в нос, и Настя судорожно втянула воздух вместе с жидкостью.

Странное чувство охватило её. Лёгкие словно взорвались, выжигаемые изнутри, и Настя инстинктивно замычала от боли. Вода покрыла её с головой.

Поток тут же иссяк и кран, кашлянув пару раз, выпустил на волю тонкую струйку и затих. Настя пыталась бороться, но яд разъедал внутренности, растекаясь всё глубже.

Когда тьма уже заполнила собой всё существо, Настя услышала звук чьих-то шагов, звук из другого мира. Андрей подошёл к двери ванной, дёрнул за ручку и позвал:

- Настя…

Тишина.

- Ты чего закрылась?

Тишина.

Андрей ещё раз дёрнул за ручку; дверь не поддавалась. Он пожал плечами и, вздохнув, отправился спать.

* * *

Андрей не спал. Смутное чувство беспокойства не покидало его. Нити случившегося не отпускали; казалось, что с каждой секундой их становилось всё больше и больше.

Похороны пролетели, как один миг. Единственное, что врезалось в мозг Андрея наиболее отчётливо, это закрытый гроб.

Настю, точнее, её останки, он так и не увидел - её обнаружила мать в шестом часу и сразу стала звонить. А дальше… траурные ленты, венки, красивые речи, музыка, родственники Насти и полнейшее их к нему безразличие; ему даже показалось, что его присутствие они восприняли как временную необходимость. Кроме стандартных вопросов о том, не тяжело ли ему, и о том, как же он не уберёг такую девушку, он не услышал ничего. Он и не ожидал, что его примут с распростёртыми объятиями, но… он также прекрасно понимал их состояние и потому молчал.

- Всё-таки что-то не так, - сказал он самому себе.

Шестое чувство рассыпалось в перспективах не умолкая. Где-то здесь и была суть. Но где?.. Андрей об этом даже не догадывался.

* * *

Пашка поставил чайник и хотел было немного поиграть в «Теккен 5». Старый монитор, использовавшийся когда-то для наблюдения за помещением и откопанный неизвестно где (Пашка всегда отмалчивался о способах приобретения разнообразных предметов обихода) неизвестно кем, служил теперь весьма оригинальным дополнением к видеоприставке и к DVD-проигрывателю. Отец уже уселся за просмотр «Бандитского Петербурга», и Пашка, вздохнув, вернулся на кухню.

На полу валялись какие-то крошки. Увидев их, Пашка взял веник и начал подметать. Нагнувшись, он заметил какую-то вонючую лужицу прямо под кухонным шкафом и, тихо выругавшись, встал, поставив веник у окна, намочил тряпку и опустился на пол.

Пытаясь дотянуться до грязи, он вытянул одну руку, затем другую, но не достал и начал плотнее втискиваться в щель между дном шкафа и полом. Шкаф слегка качнулся; сверху упала плошка с сырыми яйцами. Нижняя часть плошки рассыпалась кусочками; два или три яйца разбились, ещё два откатились к плите, а одно застряло под верхней частью плошки. Боковым зрением разглядев почти всю панораму, Пашка выругался снова - на сей раз громко - и осторожно начал вставать.

- Что там у тебя, Паш? - спросила из комнаты мама.

- Да ничего, - раздражённо бросил в ответ Пашка. - Всё в порядке.

Внезапно он услышал приглушённый шум кипевшей в чайнике воды и резко развернулся, делая шаг к плите. Под ногами хрустнули яйца, и Пашка, приложившись головой к плите, вытянулся перед ней на полу; тряпка выскользнула у него из рук, а в спину впились кусочки скорлупы. Чайник накренился и брызнул кипятком в глаза Пашки; тот мгновенно пришёл в себя и, зажимая руками глаза и вопя от дикой боли, бросился было из кухни в комнату, но наступил на тряпку и инстинктивно сделал шаг назад. Левая нога вступила прямо в лужу из разбившихся яиц и поехала в сторону; Пашка судорожно рванулся, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но вместо этого попал другой ногой на ещё влажный конец веника. Тяжесть сдвинула веник в лужу из яиц, и Пашка, потеряв всяческую опору, врезался головой в оконное стекло.

Осколки каскадом полетели в разные стороны; шея Пашки застряла, наткнувшись на уцелевший кусок стекла, прочно засевший в нижней части рамы. Нечем было дышать; мысли путались. Пашка попытался рывком освободить руки, присыпанные стеклом, но только разодрал запястья; кровь из перерезанных вен заструилась по подоконнику.

Сзади послышались шаги, и Пашка с надеждой слегка приподнял голову, но в этот момент веник окончательно вырвался из-под его ноги и тело рванулось вниз. Шея согнулась, с силой вдавливаясь в стекло; глаза Пашки закатились, изо рта вырвалось короткое бульканье, на губах выступила кровавая пена.

Но даже в эту секунду он верил…

* * *

- Смотри, - сухо проговорил Вадим, протягивая Андрею несколько печатных страниц.

- Что это? - безжизненным голосом поинтересовался тот.

- Заключение медэксперта, - ответил Вадим. - Пришлось посадить Макса на иголки, чтобы достать копию.

Около минуты в комнате царила напряжённая тишина. Андрей изучал бумаги.

- Ну и что? - наконец спросил он тем же голосом.

- А то, что причиной смерти был несчастный случай, - тоном отца, повторяющего сыну, что врать нехорошо, объяснил Вадим. - Думаю, что с Настей произошло нечто похожее.

- Фигня, - пробормотал Андрей. - Это ещё ничего не значит.

- Неужели ты не доверяешь собственным чувствам? - взорвался Вадим. - И они ничего тебе не подсказывают?!

- Знаешь, это неудивительно, - с иронией заметил Андрей. - Они уже почти месяц как мне ничего не подсказывают. И не только чувства…

- Да послушай ты! - разошёлся Вадим. - Случай с Настюхой ещё мог быть случаем, но Пашка… Понимаешь, мне тут никакие заключения не нужны! Я говорил с его матерью и точно представляю всю картину! Это не просто несчастный случай… это уж точно!

- Ну, допустим, - Андрею, казалось, было наплевать. - Что дальше-то?

- А дальше всё просто и ясно, как божий день! - Вадим перевёл дух. - Всё это сильно напоминает мне «Пункт Назначения»… четвёртый причём…

- Аййй, у тебя просто крыша съехала на этих смертях, - отмахнулся Андрей. - И потом, даже если это так, что тогда? Что мы можем сделать?

- Может, и можем, а может, и не можем, - уже задумчиво произнёс Вадим. - Но надо хотя бы попытаться. Как думаешь?

- Думаю я, что всё это лажа, - тяжело вздохнул Андрей. - В жизни всё бывает.

- Ну да, в жизни всё бывает, - усмехнулся Вадим. - А поездка Насти на Шамору и падение в машине? Не припоминаешь?

- Так, вот хватит только про Настю, - уже зло отрезал Андрей. - Мало того, что ты и так не даёшь мне успокоиться, так ещё и вспомнил эту поездку. Я тебе уже сто раз повторял: нечего мне напоминать про то время, когда я не был с Настей! Я этого не люблю.

Вадим вздохнул. Тяжело-тяжело.

- Пашка человек очень скрытный, - медленно и со значением проговорил он. - Но думаю, что и ему было чем похвастаться в этом плане. Всё-таки год - не один день… А произойти могло всё, что угодно…

Андрей ухмыльнулся.

- Так можно и параноиком стать, - заметил он с хитрой улыбкой.

- Делай что хочешь, - вздохнул Вадим и поднялся. - Но если всё это действительно происходит… но такого просто не может быть, верно?.. значит, мы сами можем создать что-то, чего просто не может быть. Например, вернуть Настю…

Андрей громко кашлянул. Вадим вышел из комнаты и стал одеваться.

- Видишь ли, в этой жизни всё взаимосвязано, - сказал он напоследок. - Белое рождает чёрное, а чёрное рождает белое. Иначе и быть не может. Такова жизнь…

* * *

Джон купил в киоске пиво и, сделав большой первый глоток, зашагал дальше. Он вообще любил прогуливаться пешком, тем более в такой жаркий солнечный день, однако сегодня он в очередной раз направлялся на Гоголя.

Джон не спеша потягивал пиво и размеренным шагом приближался к Инструментальному заводу, когда его внимание привлёк широкий плакат с рекламой супернового тарифа компании «Мегафон». Остановившись на пару секунд, чтобы прочитать до конца, Джон в задумчивости сложил губы трубочкой, высасывая из горлышка алкоголь.

Дочитав, он двинулся дальше, опустив руку, но в этот момент пена из бутылки брызнула на его рубашку. Одновременно с этим он увидел быстро приближавшегося по тротуару велосипедиста, молодого парня лет пятнадцати. Раздражённо вздохнув, Джон сдвинулся к обочине и наклонился, чтобы стряхнуть пену.

Велосипедист повернул ближе к газону, но в последний момент переднее колесо подскочило, минуя выбоину на асфальте, и велосипед пронёсся буквально в нескольких сантиметрах от Джона; колено парня сильно подцепило бок, и Джон, пошатнувшись, выскочил на проезжую часть. Он даже не успел разозлиться, как почти вплотную проехало маршрутное такси. Джон сделал отчаянную попытку отскочить назад, но оступился и неуклюже упал. Левая нога выгнулась, зацепившись за что-то твёрдое; бросив взгляд в её сторону, Джон обнаружил, что она застряла под крышкой канализационного слива. Джон расслабился и попробовал двинуть ногой, но она застыла, словно слившись с покрытым ржавчиной металлом.

Мимо пролетела иномарка. Джон титаническим усилием высвободил ногу и приподнялся, чтобы откатиться к обочине, и в этот момент пассажирский автобус всей своей массой врезался в Джона.

Удар смял тело, как бумагу, и отшвырнул к обочине. Автобус тут же остановился. Двери открылись, и наружу, смешиваясь с зеваками у остановки, хлынула толпа…

* * *

Поздней ночью Саша Иванников, открыв окно в маленькой захламленной комнатке наподобие лоджии, спокойно курил и размышлял о превратностях жизни в целом и о случаях совершенно конкретных невероятных совпадений. Близилось утро, темнота уже начинала сдавать свои права - время весьма подходящее для философствования.

Ему постоянно казалось, что в этих двух случаях есть связующее звено, которое легко пропустить при первом поверхностном взгляде. Что-то до боли знакомое, что-то, у чего нет как начала, так и конца… Саша чувствовал, что находится на грани разгадки.

Его вдруг осенила неожиданная мысль. А что если…

Саша лёгким щелчком отправил остаток сигареты в воздух и повернулся, чтобы уйти, но что-то заставило его обернуться. Окурок попал в угол рамы и, отскочив от него, упал в баночку со спиртом, ещё утром забытую Сашей на тумбочке. Жидкость мгновенно вспыхнула; баночка накренилась и упала на бок.

Саша бросился к тумбочке, подставляя руки, но было поздно: стекло ударилось о пол, но не разбилось, и часть жидкости выплеснулась на тапочки Саши. Баночка покатилась по полу, оставляя за собой неровный огненный след, в то время как с треском загорелась материя брюк.

Саша вскочил, но огонь перекинулся на рубашку и рванулся по рукавам за спину, опалив лицо и затылок. Саша упал и стал кататься, стараясь сбить огонь с одежды, но налетел со всей силы головой на шкаф; в глазах у него помутилось.

Когда Саша пришёл в себя, пылала уже вся комнатка. Всё это время огонь словно избегал основательно приближаться к Саше, но стоило только тому подняться, как длинные жгуче-яркие струи полились в его направлении со всех сторон. Уже понимая, что это конец, Саша рванулся к ещё не до конца оплавившемуся телефону и, схватив лежавшую рядом отвёртку, из последних сил надавил на крышку, выводя буквы. А затем огонь зажёгся где-то под сердцем и Саша провалился в никуда…

Звук разбившегося стекла разбудил родителей. Прибежав на шум, они распахнули дверь.

Комнатка пропиталась дымом; кое-где ещё тлел огонь.

Обгоревшее тело Саши распласталось на полу в окружении обуглившихся обрывков проводов, кусков плат и покрывшихся копотью инструментов. Почерневшие костяшки пальцев правой руки намертво вцепились в телефон, на крышке которого было едва разборчиво выведено слово «привычка».

Сквозь полуразбитое стекло окна в комнату ворвалась влажная утренняя свежесть. Наступил рассвет…

* * *

- Значит, так, - сказал Вадим, усаживаясь за стол, - надеюсь, ситуация ясна?

- Не совсем, - заметил Андрей. - Нам многое неизвестно.

- К тому же, хотелось бы иметь более точное представление, - проговорил Саня и тут же, виновато потупившись, добавил:

- Насколько это возможно.

- Всё просто, - сказал Вадим. - Для начала давайте выясним все необходимые моменты. Во-первых, у нас полностью развязаны руки - и в данном случае все средства хороши, так как если у нас ничего не получится, то нам будет уже без разницы, связаны эти руки или нет.

- Ну да, - усмехнулся Андрей.

- Но нарываться тоже не стоит, - неуверенно произнёс Саня.

Вадим помолчал и продолжил:

- Макс сказал, что поможет, если это будет в его силах, но сам он в эту историю лезть определённо не собирается. Придётся действовать втроём.

Андрей вздохнул.

- Да, - заметил Вадим. - И прежде всего следует начисто забыть о всяких нежностях и расслаблениях. Любое промедление может стать роковым.

- Это ясно, - кивнул Саня.

- Давайте по существу, - пробормотал Андрей.

- Итак, - начал Вадим, - момент первый. Мы знаем, что происходит, и знаем, что это происходит не просто так. Можно попытаться подойти к этому со стороны известных нам фильмов и суеверий, но наша ситуация может оказаться вовсе не похожей на известные. Поэтому предлагаю исходить из реально имеющихся у нас сведений и разрабатывать собственную версию, но про запас придерживаться стандарта. Теперь момент второй. Что нам известно об этих смертях? Какие общие признаки их объединяют?

- Внезапность, - отметил Саня.

- Так-то так, - кивнул с усмешкой Вадим, - только что это нам даёт? Кроме лишнего повода к отчаянию, разумеется…

Андрей снова вздохнул.

- Прежде всего - временные отрезки, - заметил Вадим. - Время - это как раз то, чего у нас нет. Если нам удастся каким-либо логическим образом это объяснить… Почему между смертью Насти и Пашки прошла неделя? Почему Джон и Саша умерли в один день? И самое главное - почему Настя умерла именно в тот день?

Заметив, что Саня и Андрей пытаются что-то сказать, Вадим поднял руку.

- Погодите вы. Давайте сначала разберём все аспекты, - предложил он. - Итак, время. Затем - место. Не думаю, что это могло повлиять на исход. Скорее всего, смерть могла прийти в любом месте - били бы часы. А часы, как известно, били… Но вот вопрос: что имел в виду Саша, когда написал на крышке телефона слово «привычка»? Он явно хотел нам помочь - уж я его знаю.

- Может, он имел в виду свою дурную привычку курить? - ухмыльнулся Саня.

- Ага… - обречённо кивнул Андрей. - И не только свою…

- И потом… - проговорил Вадим, поджав уголки губ. - Пашка вообще не курил. А Настя курила, как и Джон. Но при чём тут это?

- Да, - подхватил Андрей. - И что, нам теперь от всех вредных привычек отказаться?

- Не только вредных, - с иронией улыбнулся Вадим. - Но и тех, которые можно назвать вредными в связи с чем-либо…

Саня молчал.

- Ну-с, - протянул Вадим, - и третий момент. Что мы вообще можем сделать?

- Ну, если мы будем придерживаться версии фильма… - заговорил Андрей.

- Про запас, - напомнил Вадим.

- Про запас, - кивнул Андрей, - да, то там, насколько я помню, говорилось, что только новая жизнь способна победить смерть…

- Это вторая часть, - уточнил Вадим. - В первой выжила одна, во второй выжили двое… а в третьей, по-моему, никто…

- Так пусть в четвёртой выживут трое! - наигранно весело заявил Саня.

- А ещё там обязательно был кто-нибудь, кто всё это предвидел, - добавил Андрей.

- Точно! - Вадим просиял. - У кого-нибудь из вас были такие подобные видения?

Андрей растерянно пожал плечами. Саня мотнул головой.

- Я так и думал, - тяжело вздохнул Вадим. - У меня тоже не было.

- Ну да, - вспомнил Андрей. - В третьей части всё по фотографиям делалось. Помнишь?

- Ха, ха, ха, - с расстановкой проговорил Вадим. - Предлагаешь все наши общие фотографии просмотреть за год? Дерзай, дерзай…

- Не так уж их и много было, - насупился Андрей. - Впрочем, если мы их исключаем…

- Да ничего мы не исключаем, - перебил его Вадим. - Вот ты и займись этим.

Вадим включил компьютер и вставил в CD-Rom чистую матрицу.

- Я их тебе скину, - не терпящим возражений тоном произнёс он. - До одной.

- У меня ж компа нет, - отмахнулся Андрей.

- Ничего, у Сани есть, - возразил Вадим. - Жить хотите? Активизируйтесь тогда… Я тоже над ними покумекаю.

* * *

Поздно ночью Андрея разбудил телефон. Звонил Вадим.

- У меня кое-что есть, - сходу заявил он.

Андрею жутко хотелось послать всё это куда-нибудь подальше прямо сейчас, но он сделал над собой усилие и сдержался.

- Что там? - пробурчал он в ответ.

- Это по поводу времени, - быстро заговорил Вадим. - Я тут пообщался с Максом и добыл весьма ценные сведения. Они не помогли с точностью вычислить алгоритм смертей, но стали первым шагом к его разгадке. Слушай внимательно.

- Ну, - Андрей помотал головой, пытаясь стряхнуть сон.

- Настя умерла под утро, часов в пять, так? А Пашка - ранним вечером, около шести. Так вот! Джон погиб около четырёх дня, а Саша - опять-таки около пяти утра. Суть в том, что между первыми двумя смертями прошло ровно шесть дней и тринадцать часов. Между вторыми двумя тоже прошло тринадцать часов! Сначала мне показалось, что совпадение частично, а значит, случайно и что на это не стоит обращать внимание. Однако между смертью Пашки и вторыми двумя смертями прошло ровно двенадцать дней и тринадцать часов, то есть дважды по шесть дней и плюс тринадцать часов! Усекаешь?

- Что-то не совсем, - честно признался Андрей.

- Смотри, - стал нетерпеливо объяснять Вадим. - Судя по всему, существует конкретный интервал между последней смертью и каждой последующей. Скорее всего, промежуток около шести дней и тринадцати часов. Непонятно, почему в случаях с Джоном и с Сашей время распределилось таким образом, но ясно одно: у каждого из нас шесть дней и тринадцать часов с момента смерти Саши, читай два дня и семь часов. Теперь ясно?..

- Ага, - задумчиво пробормотал Андрей.

Спать мгновенно расхотелось.

- Кстати, что там с фотографиями? - поинтересовался Вадим. - Есть намётки?

- Так, ничего особенного.

- А вот Саня кое-что раскопал. Если быстро приведёшь себя в порядок и умоешься, успеешь как раз к его приходу.

- Я поем и приду. Пока, - и Андрей повесил трубку.

* * *

Трое друзей устроились за компьютером. Был третий час; темнота заползала в комнату через раскрытые двери балкона, обдавая напряжённые тела свежестью.

- Вопрос в том, что это нам даст, - рассуждал Андрей, пока Вадим искал нужную папку. - Неплохо бы узнать порядок смертей…

- Послушаем Саню, - предложил Вадим, нажимая «ввод».

- Знакомые фотографии, - Андрей внимательно всмотрелся в изображение.

- Да… - протянул Саня. - Это мой день рождения в прошлом году. Помнишь?

- Да, - пробормотал Андрей, - но там не было Саши…

- Был, - как бы между прочим заметил Вадим. - Ты тогда с Настей ещё в ссоре был… ой, извини. Ну он тогда ещё ей что-то втирал минут двадцать на площадке!

- Нифига, - твёрдо заявил Андрей. - Это не день рождения Сани был!

- Да хватит спорить, - перебил Саня. - Слушайте.

Андрей и Вадим переглянулись и замолчали. Саня откашлялся и дотянулся до мышки.

- Смотрите, - Саня увеличил изображение. - Во главе стола сидит Настя. По левую руку от неё - Пашка. На противоположном конце стола сидели Джон и Саша, причём Саша - по левую руку от Джона. Что скажете?

- Мха, - выдохнул Андрей. - И ради этого ты нас дёрнул? Да таких совпадений можно целую кучу найти. Почему в туалет сначала сходила Настя, а потом Ольга? Почему, когда открылась балконная дверь, ближе всех сидел Пашка?..

- Ага, - подхватил Вадим. - И почему при этом Андрей развалился на диване прямо за его спиной? А также почему мы сидим сейчас слева направо, если считать с Андрюхи, и справа налево, если считать с меня?

- Угу, - кивнул Андрей. - И ты почему-то в обоих случаях посередине оказываешься…

Саня покраснел и молчал. Вадим, почуяв неладное, перестал шутить.

- Тем не менее надо выслушать до конца, - заметил он и умолк.

Саня недобро глянул на друзей, но продолжал:

- На первый взгляд всё таким и кажется, я знаю. Я обнаружил это совершенно случайно. Просто не на ту иконку щёлкнул…

Саня перевернул фотографию слева направо. Теперь все сидели в обратном порядке.

- Смотрите, - и Саня провёл кончиком ногтя по поверхности монитора.

Тени на уровне груди каждого сидевшего за столом складывались в некое подобие изогнутых под разными углами стрелок.

Прослойка была очень тонкой. Только глаз опытного художника мог её различить. Она едва заметным зигзагом опоясывала весь стол, перетекая от одного к другому.

- Твою мать, - присвистнул Вадим.

- Ни-фи-га се-бе, - по слогам проговорил Андрей.

- Вот так, - назидательно произнёс Саня. - Самое интересное тут - направление стрелок.

Прослойка тянулась от Насти к Пашке, змеилась через стол к Джону и к Саше, делала двойную петлю вокруг Макса и Ольги, касалась Вадима, пробегала по Андрею и неожиданно растворялась у ног Сани, стоявшего на пороге комнаты.

- Тут не всегда ясно, куда и как точно петля поворачивает, - задумчиво проговорил Саня. - Но, исходя из фактов, можно предположить, что следующая жертва не всегда оказывается рядом с предыдущей. Если также учесть, что каждая вторая жертва на фотографии находится слева от предыдущей, то возможно разбить их на пары. Петля начинается справа от Насти и тянется к Пашке, который в реальности сидит слева. Далее, смотрите, она делает длинный неровный полукруг и упирается в Джона; потом она сильно изгибается, так что трудно понять, куда смотреть дальше. Но мы-то теперь знаем куда. Благодаря подобной концепции можно попробовать определить очередную смерть.

- Определить-то ладно, - вздохнул Андрей. - Надо опередить…

- Ну уж, - Саня развёл руками. - Я не волшебник.

Вадим продолжал внимательно всматриваться.

- А теперь, - неожиданно резко сказал он, - обратите внимание на длину петли. Ну как?..

Саня и Андрей присматривались.

- И что? - непонимающе спросил Андрей. - Длина петли везде разная.

Вадим усмехнулся.

- Она наиболее разнится между парами жертв, - добавил Саня.

- О! - воскликнул Вадим. - Именно! Длина отрезка петли между Пашкой и Джоном раза в два больше длины отрезка между Настей и Пашкой! Догадываетесь, что это значит?

- Кажется, да, - кивнул Саня. - Но я сомневаюсь.

- Если длина отрезка между Настей и Пашкой равна шести дням и тринадцати часам, можно вычислить примерное время следующей смерти, - объявил Вадим. - Видите? Между Джоном и Сашей вообще почти ничего не заметно!

- Знать бы ещё характер следующей смерти, - протянул Саня. - Тогда можно будет действовать немедленно.

- Можете действовать прямо сейчас, - сообщил Вадим две минуты спустя. - Если наши догадки правильны и не приведут нас в тупик, то следующим будет Макс, а за ним Ольга, и произойдёт всё это где-то на третий-четвёртый день.

- И всё-таки, - вздохнул Андрей, - при чём тут привычка?..

* * *

Было без десяти шесть утра, когда Вадим вышел покурить на площадку, в очередной раз прокручивая в голове уже известное.

Снизу послышались быстрые шаги и учащённое дыхание; кто-то поднимался по лестнице. Вадим повернулся и увидел Андрея.

- Всё, дядя, - отрывисто проговорил он, - я догадался, при чём тут привычка. Хочешь верь, хочешь нет, но догадка весьма убедительная.

Вадим усмехнулся.

- Ну ты прямо как я заговорил, - заметил он и нетерпеливо добавил:

- И?..

- Повседневность, - моргнув, произнёс Андрей тоном великого магистра, обращающегося к студенту, - вот что это такое.

- Давай поподробнее, - потребовал Вадим, закуривая следующую сигарету.

- Ты давай звони Сане, - в свою очередь потребовал Андрей.

Вадим вздохнул и, потушив сигарету, стал подниматься по лестнице.

* * *

Когда Саня присоединился к друзьям, било семь. Вадим зверски хотел спать, но поборол сонливость и слушал каждое слово.

- «Привычка», которую имел в виду Саша, это нечто повседневное и автоматическое, - начал Андрей, - то, что мы привыкли делать не задумываясь, без сомнений и колебаний. Именно это во всех случаях и является причиной смерти. Ясно?

- Ну, в том, что Пашка любил чистоту и порядок и на этом погорел, я не сомневаюсь, - с иронией заметил Вадим. - А Саша?

- Саша-то как раз и погорел, - со значением произнёс Саня.

- А Саша, дорогие мои, - паясничая, объяснил Андрей, - умер не от того, что не попал окурком в воздух, а от того, что сделал это в своей рабочей комнате, где было полно всяких легковоспламеняющихся предметов…

Воцарилась тишина.

- Ну да, - рассеянно пробормотал Вадим, - а по выходным Джон постоянно ходит на Гоголя за новыми дисками…

- То есть нам надо теперь опасаться не вредных привычек, а конкретных устоявшихся действий, повторяемых изо дня в день, - невесело констатировал Саня после нескольких минут напряжённого размышления.

Андрей кивнул и добавил:

- Погодите, это ещё не всё. Дело в том, что я, кажется, догадываюсь, кто за этим стоит.

На этот раз тишина была более продолжительной.

- Та-а-ак, - неестественно громко протянул Вадим. - И кто же?..

- Пока это только догадки, но… - Андрей вздохнул. - Включай компьютер.

Пока Вадим возился, запуская систему, Саня пристально посмотрел в глаза Андрея:

- Ты что-то нашёл?

- Пока не знаю, - уклончиво проговорил Андрей. - Посмотрим…

Ему хватило одного беглого взгляда на фотографию. Схватившись руками за голову, Андрей начал истерически хохотать. Вадим и Саня, испугавшись за друга, схватили его за руки и развели их в стороны.

- Эй! - завопил Андрей. - Вы что делаете?!

- Живой, слава богу, - облегчённо выдохнул Вадим, отпуская руку друга.

- А мы-то уж подумали… - покачал головой Саня, следуя его примеру.

- Да вы что, обалдели? - возмутился Андрей.

- А ты как хотел? - округлил глаза Вадим. - Держишь нас в напряжении… Ещё это всё…

Андрей вздохнул так, словно хотел разрушить стены, хмыкнул и кивнул.

- Ладно, слушайте, - снисходительным тоном начал он. - Во-первых, это всё-таки был не день рождения Сани, это были очередные проводы Витуса. Во-вторых, фотографий с этих проводов у нас нет, но! Эта фотография практически полностью соответствует обстановке на проводах. Смотрите. На проводах ещё не было Лены; здесь её тоже нет - видимо, куда-то отошла. Снимал Витус, поэтому его тоже нет в кадре. И наконец…

Андрей щёлкнул на фотографии, открывая её в отдельном окне, и сменил цветовую гамму на естественную. Вадим и Саня потянулись вперёд, вглядываясь в изображение, и резко выдохнули - вдоль и поперёк всей фотографии змеился тёмно-русый волосок. Именно его друзья сначала и приняли за прослойку.

- Как ты узнал? - удивился Вадим. - У тебя же не было компьютера…

- А мне приснилось, - усмехнулся Андрей и добавил уже более серьёзно:

- Я не шучу.

- Ну и что всё это значит? - нахмурился Саня.

- Хм, - вымученно улыбнулся Вадим. – Будем думать…

* * *

Стояла невыносимая жара. Поверх моросил дождик; воздух, липкий и вязкий, как тесто, вплывал в кабину лёгкого грузовика.

«Ниссан Атлас» медленно полз по скользкой дороге, кривой спиралью убегавшей вверх. Щебень в кузове трясся и то и дело взлетал в воздух.

Макс проклинал себя за то, что согласился отвезти этот груз в такую даль в непогоду да ещё додумался взять с собой Ольгу. Та вздрагивала при каждом скольжении колёс и выразительно объясняла - не словом, так взглядом - что она думает об этой поездке.

Дождь с каждой минутой усиливался. Макс неожиданно вспомнил, что забыл заправиться, и тихо выругался; именно в этот момент колёса встали, застряв в густом слое грязи. Мысленно проклиная всё на свете, Макс вылез из кабины; Ольга закатила глаза с видом преподобной мученицы. Как только Макс захлопнул за собой дверцу, хлынул ливень.

Макс обошёл вокруг машины и задумался. Можно, конечно, вернуться, как-нибудь объясниться и так далее, но не в его правилах было бросать начатое. Вздохнув, Макс открыл дверцу - и в это мгновение машина дёрнулась, сдвигаясь назад; край дверцы врезался в лоб Макса. Пошатнувшись, тот поскользнулся, наступив ботинком на камень, и рухнул ничком в вязкую грязь. Машина дёрнулась ещё раз и медленно покатилась вниз; Ольга кричала, пытаясь открыть дверцу со своей стороны, но ту почему-то заклинило.

Макс сумел подняться и бросился вниз по склону; догнав машину, он прыгнул, сделав упор левой рукой о борт, но приземлился ближе, чем рассчитывал, и сильный удар бросил его лицом на камни. Ольга метнулась к открытой дверце, но та неожиданно захлопнулась; Ольга что есть силы забарабанила по металлу.

Макс вовремя откатился в сторону, вскочив, снова добрался до грузовика, забежал сзади и уперся руками в кузов, надеясь притормозить машину до поворота, но в этот момент задние колёса наскочили на бугор; Ольгу бросило на руль, её левая нога врезалась в тормоза, и машина стремительно развернулась. Мощный удар швырнул Макса в воздух, сбрасывая в глубокую трещину между отвесными склонами; ему посчастливилось каким-то чудом уцепиться правой рукой за самый край породы, но Ольгу бросило на руль уже с другой стороны, изогнувшаяся нога снова надавила на тормоза – и тогда грузовик крутанулся ещё раз. Тяжёлые колёса проехали по пальцам, хрустнули кости, и Макс без единого крика сорвался вниз; Ольга забилась в истерике.

Сделав ещё пол-оборота и полностью развернувшись назад, машина быстро покатилась к подножью холма; Ольга безразличным взглядом смотрела сквозь треснувшее стекло.

В считанные секунды грузовик оказался рядом с дорогой и на полной скорости влетел в один из бетонных блоков, разбросанных у обочины; щебень брызнул в стороны.

Удар выбросил Ольгу из кабины через переднее стекло прямо навстречу выскочившему из-за противоположного поворота массивному трейлеру; бампер махины, летевшей почти на полной скорости, отбросил тело в кузов грузовика. Уже падая навзничь, Ольга ощутила, как острые края щебёночного камня раздирают кожу, проникая внутрь и впиваясь в сердце и в лёгкие; дыхание ушло мгновенно, как и мысли. Стало легко. Как никогда…

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался; воздух расплавила жёсткая сухость. С неба спускалась тьма…

* * *

- Думаю, теперь ясно, почему вокруг Макса и Ольги двойная петля, - мрачно произнёс Вадим, в очередной раз рассматривая фотографию.

- Думаю, да, - с иронией заметил Андрей.

- Может, всё-таки что-нибудь можно сделать? - убитым голосом протянул Саня.

- Что? - огрызнулся Вадим. - Есть предложения?

Саня ответил мученическим взглядом.

- Давай! - разошёлся Вадим. - У меня как раз три дня! Может, поможешь с завещанием?

- И вообще, - отрезал Андрей. - Ты единственный, рядом с кем петля обрывается.

- Ну при чём тут я? - взмолился Саня. - Я такой же, как и вы…

- Хватит, - твёрдо сказал Вадим. - Пора спать. Немедленно.

* * *

Андрея разбудил скрип двери - Вадим, как всегда, встал раньше всех. Ещё не придя в себя окончательно, Андрей разлепил веки, стал осматриваться… и неожиданно резко вскочил.

Саня не ночевал, поэтому в комнате больше никого не было. Андрей выбежал в коридор и, увидев выходящего из ванной Вадима, закричал:

- Я знаю!

Вадим остановился, подозрительно прищурившись, посмотрел на друга и осторожно спросил:

- Что знаешь?

- Я знаю, что нужно делать, - уверенно произнёс Андрей. - Мне сон приснился.

Вадим махнул рукой.

- Это ты можешь просто сто лет, - безнадёжно проговорил он.

- Да погоди ты, - быстро заговорил Андрей. - Вспомни, мы сами говорили о видениях. Может, это они и есть? В конце концов, что нам мешает проверить?..

Вадим подумал и неожиданно даже для самого себя кивнул.

* * *

Вадим вышел покурить на балкон. Уже вот-вот должен был прийти Саня, и в ожидании время тянулось медленно. Нехитрые приготовления были окончены; Андрей вышел в очередной раз позвонить. Остались только кофе, сигареты и немного терпения.

Снаружи было свежо. Недавно прошёл дождь, и влажный пол балкона немного скользил под ногами; в левом углу, у перил, лежала кучка голубиного помёта. Вадим обречённо вздохнул, выдыхая дым; как ему уже надоела эта грязь - везде и всюду! Самое главное, что остальным параллельно - но это же не значит, что из-за этого он должен жить в грязи!

Привычно сжав поднятой левой рукой натянутые между двумя деревянными стойками бельевые верёвки, Вадим щёлкнул указательным пальцем другой по кончику окурка, сбивая огонёк, и развернулся, вытягивая ногу, чтобы положить остаток в специально предназначенную для этого керамическую плошку, но в этот момент вытянутая нога скользнула по кучке, воткнулась между прутьями перил и застряла; выпрямляясь, Вадим бросил окурок и задел плошку. Плошка, упав на пол, покатилась и полетела вниз; Вадим, попытавшись переставить ногу, хотел отпустить верёвки, но обнаружил, что нечаянно перекрутил их - и рука застряла между ними, вытянутая вверх. Свободной рукой опершись о перила, Вадим потянул тело вверх, но правая тапочка, зацепив брошенный окурок, вывернулась назад, и Вадим всей своей массой рухнул на перила; острая боль, вспыхнув пониже живота, заставила Вадима выгнуться вперёд. Левая рука вырвалась из верёвок, вес верхней части тела рванулся вниз, с треском ломая левую ногу, и Вадим, перевернувшись, полетел и с жутким криком врезался в асфальт прямо перед ногами шедшего к нему Сани; осколки плошки впились в глазницы, доставая до мозга.

С балкона что-то кричал Андрей. Из окон стали высовываться соседи. Поднялся шум.

Саня остолбенел. Он не знал, что сказать и что сделать. Он просто не знал…

* * *

- Ты единственный можешь это сделать, - сказал Андрей по дороге. - И ты это сделаешь. Иначе я прокляну тебя своей смертью.

Саня был готов ко всему, но это было выше его сил.

- Да что я должен? Кому должен? Я даже не знаю, в чём вообще суть! - взорвался он.

- Да в курсе я, - вздохнул Андрей. - Но наш долг - ради всех нас - справиться. А ты - единственный, кто сможет. Ты должен.

- Но почему я? Почему не вместе? - недоумевал Саня.

Андрей остановился и помолчал, прежде чем ответить.

- Странное чувство охватывает грудь, - наконец произнёс он. - Становится жарко, нестерпимо жарко. Внутреннее жжение выходит наружу и плавится пеной на висках. Так продолжается жизнь - и в этот момент ты осознаёшь: всё, что до, неправильно, но невозможно вернуть. Шаг навстречу - одна надежда.

- О чём ты?

- Я - не знаю. Ты узнаешь.

* * *

Когда двое друзей подошли к вершине скалистого обрыва, Андрей снова остановился.

- Прежде чем ты останешься один, - попросил он, - запомни: разлука рождает слабость.

И двинулся к железной лестнице, тонкой линейкой убегавшей вниз.

Комар величиной с полпальца пронёсся у его лица. Андрей непроизвольно дёрнулся, отскочив назад, налетел на невысокие перила и, вскрикнув от неожиданности, перевалился через них и свалился лицом на камни. Дикий вопль разрезал воздух.

Андрей с трудом поднялся; всё его лицо было в крови, перемешанной с грязью и сухими листьями росшего в метре позади могучего дерева. Он в отчаянии рванулся к лестнице, но его нога ударилась о корень, и он с криком больше ярости, чем боли упал головой вниз, врезавшись виском в угол лестницы, и стремительно покатился. Внутри проносились последние мысли; жутко не хотелось уходить вот так, бессмысленным выкидышем жизни.

В это время в разбитый висок Андрея с тугим стуком вошло что-то острое и твёрдое; он раскрыл рот для крика, но крик застыл на его лице вместе с остекленевшим взглядом - расшатанная височная кость не выдержала сокрушительного удара о выступ скалы. Сознание мелькнуло, как порванный кадр, и остановилось.

Саня, едва успев сообразить, что произошло, одним махом перепрыгнул через перила и, не особо заботясь об осторожности, бросился к телу друга. Вытянув руки, Саня коснулся головы Андрея - и в тот же момент она развалилась на части прямо у него в руках, забрызгивая их кровью и мозговой тканью.

Саня воздел в один миг постаревшие глаза к небу и зарыдал.

* * *

Саня стоял на самом краю скалы и смотрел перед собой; разум рождался заново, и это было больно. Зловещий свет луны отбрасывал длинную кривую тень на решётчатую ограду за его спиной; лёгкий ветерок обвевал его фигуру в простой летней одежде. Он решился совершить и теперь пытался понять как.

Разлука рождает слабость. Это приходит изнутри, когда мы ссоримся, ругаемся, вздорим, обижаемся - втайне, что хуже всего, или же открыто, лукавим, льстим, подстраиваемся под кого-нибудь, что опять-таки хуже всего, или под что-нибудь - так или иначе уходим от реальности, сознательно (это ещё хуже) или же нет, тем или иным образом поступаем несвойственно себе, неестественно. Различить это в суматохе дней подчас очень сложно.

Мы скрываемся от правды, мы боимся её больше смерти - ведь она открывает нас такими, какие мы есть на самом деле. Человека делают не слова, человека делают поступки. Мы можем часами рассуждать о том, какие мы правильные и хорошие, а затем просто пойти и поссориться с любимым человеком, причём без явного повода, а то и вовсе без. Что бы мы ни говорили, как бы ни приукрашивали свои действия - они говорят сами за себя красноречивее всяких слов. Можно соврать, себе в первую очередь, и приписать очередную ошибку совсем другому: случай, каверза судьбы, а я просто жертва. Можно перекрасить поступок в другой цвет - побуждения другие, видимость одна. Но в глубине души самое сокровенное хранит истинные мотивы; просто мы привыкли выпивать свои души - мир жесток, значит, и я. Только тот не потерян окончательно, кто поддерживает хотя бы ветхие взаимоотношения со своей внутренней сокровищницей - а как ещё назвать самое дорогое и ценное внутри?..

Единение - вот ключ. Вместе мы сильны и свободны; вместе мы непобедимы, потому что в этот момент мы - единое целое. В этот момент мы способны на всё. Когда человек верит, надеется, любит - это неизбежно. Приходят силы, могучие силы; они неистощимы, пока это вместе. Если же человек понимает, что одинок, это рождает желание медленной мучительной смерти в телесной оболочке до конца дней своих; разлука же сыплет яд поверх этой смеси, она болезненна, как ничто другое. Счастливых разлук не бывает; разлука случается только там, где была любовь, не иначе. Остальное - притворство.

Так проливаются капли зачем-то всё-таки дарованной на шипящий воск событий. Крушения или новые вершины - всё одно, если оно одно.

Саня глубоко вдохнул и закрыл слипавшиеся глаза.

Странное чувство охватило грудь. Стало жарко, нестерпимо жарко. Внутреннее жжение вышло наружу и плавилось пеной на висках. Так продолжалась жизнь - и в этот момент Саня осознал: всё, что было до, неправильно, но невозможно вернуть.

Шаг навстречу - одна надежда.

Одиночество казалось жалким подобием реальности. Жизнь принесла только разлуку. Жизнь красочная, разная, блистательная. Но была. Смерть случайная естественна ли?.. Ибо смерть суть единение. Она несёт покой. Сейчас. Благодарность или порок, измена? Так продолжаться больше не может. Или может?..

И Саня шагнул…

* * *

Она стояла напротив, всего в каких-то двух метрах, и не моргая смотрела прямо на него. Тёмно-русый волос длиннее плеч ниспадал на воротник развевавшегося в такт ветру модного плаща; губы в нежных тонах улыбались. Улыбались даже невидимые глаза - всё остальное утопало во тьме; контуры угадывались исключительно благодаря токам обыденных внутренних; кончики энергетических нитей протянулись к подсознанию, подсказывая истину.

Саня попытался что-нибудь произнести и неожиданно обнаружил, что кричит - кричит во всю силу лёгких, но совершенно ничего не слышит. Фигура мягко приложила палец к губам - или показалось? - и весело подмигнула. В то же мгновение яркий образ красочной расписной мозаики хлынул, стекаясь, внутрь и расплескался общей картиной. Пришло облегчение - невероятное. Хотелось плакать и смеяться одновременно.

Саня дышал и слышал, как дышали другие. В единении мыслей и чувств прошёл миг. И миг этот был вечностью…

* * *

Звонок разбудил Саню. Заливалась - и весьма настойчиво - телефонная трубка справа от кресла в коридоре, где он сидел.

Тряхнув головой, Саня вздохнул. Сплошные заказы… днём и ночью. А тут ещё этот отъезд… Всего на минутку прикорнул у Вадима в кресле - и всё равно не дают поспать! Моргая со сна, Саня потянулся и снял трубку.

- Алло?

- Позовите, пожалуйста, Вадима, - сказала Настя.

- Он курить пошёл, - пробормотал Саня и вдруг узнал голос.

- Настя?

- Саша? - Настя явно обрадовалась. - А я тебя дома не застала звонком, сотовый твой тоже не отвечает…

- А что ты хотела? - Саня тоже явно обрадовался.

- Ну, в общем, - Настя секунду помялась, но ровно секунду, - у меня день рождения скоро, так что ты в списке приглашённых. Только ты захвати с собой что-нибудь такое… из напитков к столу, а то…

- Обязательно захвачу с собой пару бутылок водки, - заверил Саня и вместе с Настей от всей души рассмеялся…

29.06.06 – 18.07.06
Что хотелось бы добавить?

1. У всех персонажей существуют реальные прототипы. И все они от рассказа были просто в восторге.

2. Настя - теперь уже бывшая девушка Андрея. Они - те же самые, что и в рассказах "Бы" и "Если".

3. Саша Иванников - это НЕ Саня. Это два разных человека. Саша, кстати, с детства прекрасно разбирается в механике и электронике. Сейчас он сисадмин. secret.gif

4. Прототип Вадима - мой родной брат.

5. Падение Насти в машине - чистая правда. Выжила она тогда чудом. Кстати, этот рассказ потом прочла её мать и напрямик спросила у неё, что это за случай. Настя, естественно, отбрыкалась тем, что я это придумала.

6. У Насти тёмно-русые волосы.
По многочисленным просьбам моих друзей было написано продолжение предыдущего рассказа. Вот оно. smile.gif

Не Может

Сегодня у Сани был день рождения.

Странно получилось - вроде бы собирался пригласить много гостей и даже успел слегка повздорить по этому поводу с матерью ещё накануне, а теперь в его сознании сидела какая-то неясная муть, необъяснимая и оттого весьма подозрительная, похожая на провал в памяти. Где-то там чётко печаталась мысль, что приглашены только девять человек; это наводило на невесёлые размышления.

Ничего не оставалось, как начинать готовиться к их приходу, несмотря на испорченное подспудными ожиданиями настроение, поэтому Саня, не особенно убиваясь по поводу того, что всё обернулось именно так, отправился на кухню готовить фруктовый суп, рецепт которого он как-то выпросил у Радхи Раман даси, снабдившей тогда письменные указания наглядным примером.

Рецепт был простой, однако с некоторыми хитринками; не зная о них, можно было долго блуждать в желании сотворить нечто похожее. Саня не особо вникал в суть дела, а чуть позже с большим удовольствием поглощал лакомство, вполне заслуженно нахваливая ту, кто его приготовила. Волшебное мастерство! Правда, Саня также знал, что блюда, созданные великим гением Мохан даси, не могли сравниться ни с чем, что он сам когда-либо пробовал и что он сам когда-либо попробует - и оттого кушанья, к которым свою руку прикладывала она, он уплетал за обе щёки…

Вот за такими нехитрыми размышлениями Саню и застал мощный удар головой об пол. Что-то твёрдое подвернулось под ногу, но Саня, то ли не заметив, то ли нарочно решив не замечать этого, в результате споткнулся и с шумом грохнулся вниз, по дороге сбив висевшие над рукомойником кухонные приборы; поварёшка с глухим стуком упала рядом с левой рукой хозяина.

Удар был такой сильный, что Саня даже не сразу сообразил, что же произошло. Поначалу ему казалось, что он лежит в своей комнате и что ровные серые разводы перед глазами - всего лишь следствие ещё не отошедшего сна. Однако, попытавшись шевельнуться, Саня осознал, что лежит у входа в кухню. Приподнимаясь, он ощутил жестокую слабость в коленях; пришлось сесть на табурет у стола.

Пару минут спустя Саня пришёл в себя окончательно. Всё ещё недоумевая по поводу случившегося, он выругался про себя, крутя головой, поднялся и направился в ванную. Освежившись, Саня выдохнул, вытираясь любимым жёлтым полотенцем, и вернулся на кухню.

Количество неприятных мыслей возросло; явно не хватало кое-какой информации, но Саня приказал себе не думать о всякой ерунде и начал собирать ингредиенты. Странным образом он позабыл, где и что лежит, и ему пришлось облазить все подвесные шкафы, две тумбочки и даже небольшой столик со специями.

Отчаявшись где-либо обнаружить сахар, Саня снова присел на табурет и нервно забарабанил пальцами по столу, полубезразлично обводя глазами кухню; внезапно его прошиб пот - коробка лежала в мусорном ведре, стоявшем прямо под раковиной, причём открытой стороной вниз. Саня бросился к ведру; аккуратно, чтобы не высыпать внутрь весь сахар, он попытался достать коробку - и ахнул.

Сахар, весь до последней крупицы, уже лежал в ведре вперемешку с мусором; искать в этом салате несколько грамм чистого сахара было полным безумием, поэтому Саня со стоном сел на пол, комкая коробку, и с неожиданной злостью швырнул её в ведро.

Прежде чем идти в магазин, Саня решил проверить наличие в доме всех ингредиентов и мгновенно занялся поисками муки; та оказалась на самом верху ближайшего к окну шкафа, и Саня то ли из-за спешки, то ли по неосторожности опрокинул на себя всю банку со сладким белым порошком. Мука набилась в ноздри, засыпала глаза и попала в рот; отплёвываясь и чихая, Саня отчаянно замахал руками - и рухнул в сухую белую лужу, подняв тучи порошка в воздух.

К счастью, на этот раз он успел подставить руки - и подтянулся, касаясь пола; безысходная ненависть отразилась на его лице, когда он увидел, во что превратилась его одежда. Проклиная сегодняшний день, Саня встал и поплёлся за веником.

Как он и ожидал, веник куда-то исчез. Саня перевернул туалетную комнату вверх дном, но обнаружил только кусок венчика, плавающий в унитазе; широкий железный совок, изогнутый замысловатой дугой, валялся поблизости. Саня нажал на ручку слива, но она внезапно громко хрустнула и отломилась, оставшись в его руках.

В этот момент раздался громкий звонок в дверь; Саня, слегка оглушённый от неожиданности, потянулся к умывальнику, надеясь хотя бы вымыть лицо, и в ярости швырнул ручку слива в сторону. Твёрдый пластмассовый шарик застучал по плитке пола.

Уже вытираясь, Саня услышал настойчивую трель повторного звонка и сделал шаг назад, пихая дверь ногой, но внезапно оступился и стал падать. Чтобы притормозить падение, он ухватился за совок, но тот резко поехал в сторону и врезался в нижнюю часть унитаза; керамика треснула и потекла. Саня, не заметив этого, судорожно рванулся, пытаясь вскочить, но не рассчитал, и совок со страшной силой ударил в трещину; осколки полетели в стороны, и потоки вонючей воды хлынули наружу.

Кое-как встав, Саня бросил беглый взгляд на потоп и поспешил к двери, звонок которой уже разрывался от крика.

На пороге стоял Лёха.

- Ты что, спишь, что ли? - протараторил он. - Я вот решил пораньше зайти, может, помочь что-нибудь…

- Как раз вовремя! - сделав большие глаза, заметил Саня. - Заходи.

Быстро сбросив туфли, Лёха пошёл за Саней в кухню.

- Да у меня тут бардак какой-то, - жаловался Саня по дороге. - Я даже…

Струи холодного воздуха ворвались в горло Сани, сбивая дыхание и мешая говорить, когда он наступил на бывшую ручку слива в пахучей луже у входа в ванную и полетел головой вперёд. Удар наотмашь об острый угол пришёлся чуть выше лба; табурет накренился и рухнул под стол.

Саня, сделав неверный шаг, снова упал и растянулся в россыпях муки; он порывался встать, но липкий белый порошок скользил под руками. Нащупав поварёшку, Саня перевернул её основанием вниз, намереваясь опереться на него; в этот момент Лёха бросился к нему и, в спешке налетев на край рукомойника, развернулся, падая сверху. Саня выставил перед собой руки, защищаясь, но сильный толчок смял руку и вдавил стальное основание в горло; крик утонул в прерывистом булькании, а тело в агонии забилось на полу.

Саня хрипел, кровь хлестала из раны, заливая руки и грудь невольного убийцы и стекая на пол, а Лёха никак не мог подняться, и наполовину растворившиеся кроваво-сырые песчинки муки оседали под его ладонями…

* * *

Вадим на похороны не пошёл. После выпитого за целый день жутко кружилась голова; один раз он даже потерял сознание, а очнулся уже на кресле-диване. Вылазка в туалет отбила желание спать, и Вадим, включив на сотовом телефоне подсветку, глянул на время - три двадцать.

Вадим и Лёха пили с прошлой ночи - не метод избавиться от боли, но очень действенное временное средство. Раздавив бутылочку у Вадима, друзья отправились к Лёхе, где и провели уже почти сутки.

Вадим осторожно, стараясь не задеть что-нибудь, взял со стола сигареты, зажигалку и вышел в общий коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь квартиры. Лёха как-то разрешил ему самостоятельно выползать туда по ночам, и Вадим иногда этим пользовался, стараясь, правда, не злоупотреблять.

Под левой ногой громко затрещали доски; здесь недавно то ли меняли трубу, то ли прокладывали кабель, и пустое пространство высотой около метра, отделённое от внешнего мира деревом пола, темнело в прорехах уложенного на скорую руку стройматериала.

Вдобавок сильно разболелась нога; это началось ещё около месяца назад, но Вадим тогда не придал этому значения, а теперь, после долгожданного визита к хирургу, его ожидали томительные дни лечения и повторных приходов.

Боль растекалась по ступне, слегка пульсируя, но Вадим, решив покурить и прилечь, медленно, поджимая левую ногу, двинулся к окну в конце коридора. Подсознание кружилось вокруг, как оса, и распадалось осколками кратких воспоминаний.

На Лёхе крови не оказалось. Почему? Ведь он сам говорил, что был весь в крови! Нет, на иносказание это не похоже… А потом ещё этот розовый сахарный шарик, найденный у Сани во рту… Бред какой-то!

Вадим выбросил окурок в окно и зашагал обратно. Внезапно острая боль пронзила всю левую ступню; Вадим даже подпрыгнул на месте. Правая нога, принявшая на себя вес тела, с силой врезалась в пол; дерево надломилось, раздался оглушительный треск. Вадим махнул руками назад, чтобы удержаться, но добился только того, что, падая, наткнулся телом на ломаные края досок и закашлялся, отхаркивая собственную кровь; деревянные лезвия вошли в плоть пониже солнечного сплетения и пробились в живот, проходя почти насквозь.

Вадим пытался мычать - членораздельных звуков не получалось, - но в это мгновение доски треснули окончательно, и сознание оборвал мощный удар головой об какой-то вентиль; из-под разбитой головы широкой струйкой потекла кровь вперемешку с мозговой жидкостью. Губы в судороге приоткрылись, и наружу выскользнул мягкий шарик, смоченный слюной; крошась на подбородке, он рассыпался на груди лёгкой песочной стружкой.

Так наступало утро…

* * *

- Что-то здесь не так, - пробормотал Лёха себе под нос.

- Что? - повернулся Макс.

- Я говорю, что-то здесь не так, - повторил Лёха и вздохнул.

- А-а-а, ты про смерти, - кивнул Макс. - Не знаю. По-моему, просто совпадение. Хотя…

- Клёвое совпадение, - съязвила Ольга.

- Мда, - протянул Саша Иванников.

- Во-первых, обе подряд, - начал Лёха.

- Ну и? - пожал плечами Макс.

- Во-вторых, ещё эти… как их… отложения какие-то, - вставил Саша.

- Какие отложения? - поморщился Макс. - Сахар и табачная труха?

- Точно, - задумчиво пробормотал Лёха. - Раскрошенная сигаретная начинка на груди и подбородке. При чём тут она?

- Не знаю, - отмахнулся Макс. - Один слишком любил сахар, другой - сигареты. Вот и всё.

- Ну мы же вместе же смотрели, - напомнил Лёха. - «Пропущенный звонок», помнишь?

- Ага, - поддакнула Ольга. - Только там вообще-то эта… вишенка, кажется, была…

- И звонили там по сотику, - отрезал версию Макс.

- Нет, тут что-то другое, - снова пробормотал Лёха…

* * *

Пашка в изнеможении опустился на скамейку. Работа на износ, в полную силу - плюс адская жара и одуряющая монотонность, а выпитые соки даже не успевали восстановиться к очередному выходу, - и вот результат - хроническая усталость.

Самое главное в этом колесе - добраться домой, что-нибудь съесть и провалиться в мёртвый сон. Иначе белка может просто сломаться.

Необъяснимая резь в желудке преследовала уже с месяц, ещё до того дня, когда умер Саня. Вадим тогда сказал, что это психическое - да Пашка и сам понимал, - но боль с каждым приходом крепчала и даже не думала исчезать. От постоянной духоты кружилась голова; иногда Пашка ловил себя на том, что падает, теряя сознание.

Тряхнув головой, Пашка встал и зашагал в сторону дома. Пройти-то оставалось не так уж много - пару кварталов, да и воздух, приятно пахший своей теплотой, навевал смутные надежды. Горизонт уже подёрнулся свежими пятнами темноты и постепенно уплывал в иное измерение, - дышалось легко и хотелось думать.

Внезапный порыв свежего ветра принёс сильную слабость в ногах; проваливаясь в сладкое забвение, Пашка сосредоточил всю свою волю на том, чтобы выстоять.

«Домой», - успел подумать он.

Прошло какое-то время, прежде чем он пришёл в себя. Сообразив, в чём дело и где он находится, Пашка с неожиданной лёгкостью встал и быстрыми шагами направился к дому.

Уже поднимаясь по лестнице внутри подъезда, Пашка мысленно усмехнулся и прошептал:

- Вот я и обманул тебя, смерть…

В тот же миг слабость снова ударила по ногам, подкашивая их; колени стукнулись об угол ступени, и Пашка застонал. Голова закружилась, словно вращаясь по кругу; желудок пронзила резкая боль. Пашка в последний раз усмехнулся, глядя в лицо смерти, и тут же содрогнулся, выкашливая что-то пенисто-красное с солёным привкусом; резь усилилась. Уже выпадая из реальности, Пашка ощутил внутри себя какое-то сильное движение; нечто толкалось, пробивая дорогу к его горлу, и наконец - выплеснулось. Новый спазм разрезал пищевод - наружу выползали кишки, - но Пашка был уже далеко оттуда, - даже когда в потоках рвоты и слизи из его рта вышло ещё сокращавшееся сердце.

Ночь подошла, скрываясь, и неощутимы были её первые касания, а на ступенях в разрывах своих внутренностей скрючилась сухая худощавая фигура. Смерть смеялась вдогонку и наивно плакала, полагая, что эти шаги не будут написаны…

* * *

- Нам нужна реальная зацепка, - объясняла Ольга. - Иначе…

- Долгие проводы - лишние слёзы, - вставил Макс.

- Да, - усмехнулась Ольга, - можно и так сказать…

- Давайте по существу, - развёл руками Лёха. - Что мы имеем?

- Прежде всего мы имеем то, что больше никто не желает этим заниматься, - резонно заметила Ольга.

- Ну, Джон работает с утра до ночи, - напомнил Саша, - а Андрюше после разрыва с Настей, по-моему, вообще всё фиолетово.

- Проблема ещё в том, - добавил Лёха, - что у нас нет точных фактов. Неизвестно, кто может умереть и в связи с чем? Не оборвётся ли ниточка на Пашке? А может быть, умрут ещё двое из нас?

- Мда, - озадаченно кивнул Макс. - Надо расширить круг поиска. Для начала предлагаю принять версию, согласно которой погибнут все, то есть Джон, Дюха, Настя и мы.

- Неплохо, - заметил Лёха. - У меня есть план.

- И? - уставился на него Макс.

- Нас четверо, - начал Лёха, - и…

- Пока что, - заметил Саша с иронией.

- Ну да, - кивнул Лёха и продолжал:

- Пусть каждый из нас занимается своим делом. Макс, попытайся раздобыть максимум полезной информации по своим каналам. Можешь хвататься и за бесполезную. Ольга, поговори с Настей. А мы с Саньком…

- Да я уже с ней говорила, - сделала большие глаза Ольга. - Сегодня.

- Ну и как? - поинтересовался Лёха.

- Никак, - бросила Ольга. - Сказала, что её это не интересует.

- Вот-вот, - поддакнул Макс и вздохнул. - Вот так и сдохнем мы, как идиоты, а они все в живых останутся.

В резко наступившей тишине Ольга негромко кашлянула.

- Давай-ка ты оставишь свои предположения до востребования, - посоветовала она. - И займёшься делом.

- В общем, мы с Саньком поищем причины и следствия, - закончил Лёха и задумался.

- Будете разбирать варианты? - поинтересовалась Ольга.

- А что ещё делать? - ответил Саша.

* * *

Она стояла. Темнота вокруг неё лишь оттеняла неизбежность её скоропалительных желаний; музыка жизни дарила вдох, вплетаясь в существование излишне простыми шагами до сокровенной точки, а тишина смерти отнимала выдох, и певчие звуки её расцветали под кожей подобно жару наркотика, - кто знает? - может, это и есть самый изощрённый наркотик из возможных, тонкая упругая нить, дивный блеск алмаза в нервных переплётах судьбы, - не может, ведь это так

Она пошевелилась, смеясь, и подставила ладони неведомо ласковой и приятной истоме; в глазах отразилась грусть - лишь на мгновение, - а затем она улыбнулась. Хищница была готова к очередному броску, и тени на её ресницах шептали ей, что непременно получится…

* * *

- Пиво будешь? - с порога спросил Макс.

- Не знаю, - замялся Лёха. - Нет… наверное. Я сегодня на работе так напился этого пива…

- Император придёт? - крикнула из комнаты Ольга.

- Нет, - сообщил Лёха. - Он спит мёртвым сном после работы. Да и поздно уже.

- А грыбы будешь? - снова крикнула Ольга.

- Какие грыбы? - с улыбкой поинтересовался Лёха, раздеваясь.

- Да, меня один знакомый угостил, - объяснил Макс.

- Солёные? Варёные? - протараторил Лёха.

- Жареные, - отрезал Макс.

- Ну… буду, наверное, - кивнул Лёха, проходя в комнату и здороваясь с Ольгой.

- Э-э! - одёрнул его Макс. - А руки кто будет мыть?

Лёха натянул предложенные тапочки и поспешил в сторону ванной. Пока он мыл руки, Макс принёс из кухни тарелку с аппетитными на вид кусочками грибов.

- О! Может, разогреть? - спросил Макс, когда вошёл Лёха.

- Нормально, - отмахнулся Лёха и, присев за стол, схватил самый большой кусок.

- Значит, так, - начал он, технично совмещая приятное с полезным. - Мы с Саньком сидели всю ночь и пришли к двум однозначным выводам. Первое: всех, кто должен умереть, незадолго до смерти начинают мучить всякие обмороки и прочая фигня. Второе: шарики или нет, но это - продукт последних действий перед смертью.

- У Шпака - магнитофон, у посла - медальон, - пробормотал Макс.

- Типа того, - кивнул Лёха. - Саня как раз собирался готовить сладкое на кухне, где он зависал целыми днями, Вадим просто курил, а Пашка довёл себя до инфаркта…

- Ага, - кивнула Ольга с усмешкой. - Наружного.

- Придётся нам теперь все свои любимые привычки бросать, - сделал вывод Макс.

- Все-все? - пристально посмотрела на него Ольга.

Макс задумался.

- Не дождёшься, - объявила Ольга.

Макс улыбнулся.

- Кстати, я тут общался с Настей, - заметил Лёха. - Сдаётся мне, она в полном ступоре из-за всего этого - и вытащить её оттуда будет очень сложно.

- Поживём - увидим, - проговорила Ольга и, отхлебнув из кружки, повернулась к Максу:

- А ты почему грибы не ешь?

- Да я не хочу что-то, - с таким видом, как будто ему надоело решительно всё, пробурчал Макс.

- Ну и зря, - приподняла брови Ольга, подхватывая кусочек и опуская его в рот. - Вкусные грибы.

- Ладно, - напомнил Лёха. - А что у вас?

- Ну вот, - отхлёбывая из своей кружки, проговорил Макс и уставился на Лёху. - Суть. Во-первых, все смерти одиночные, то есть на раз. Значит, все остальные, возможно, - Макс поднял палец, - повторяю, возмо-ожно, будут такие же. Во-вторых, ты в курсе, что сегодня должен ещё кто-то умереть?

- Почему? - быстро спросил Лёха.

- Потому что Саня погиб пятого мая, а Вадим - через три дня. Пашка погиб ровно через две недели после Сани, - активно подключилась Ольга, которая уже явно была в курсе. - Вот и считай.

- А-а, сегодня же три дня со смерти Пашки, - вспомнил Лёха.

- Во-о-от, - протянул Макс. - А хочешь ещё суть?

- Ну, - поторопил Лёха.

- Из практики расследования уголовных преступлений следует, - вздохнул Макс с видом умудрённого сединами старца, - что любой преступник, имея определённые мотивы, может следовать какой-нибудь конкретной схеме. А в нашем случае всё ещё проще.

- Почему? - опять спросил Лёха.

- Легче всего уничтожить одинокую жертву, - объяснил Макс, - ту, у которой весьма ограниченный круг родных, друзей ну или кого там ещё. Достаточно правильно выбрать момент - и дело сделано. Чтобы деморализовать жертву, преступник иногда убивает близкого ей человека. Известны случаи, когда после этого жертва сама искала смерти - и находила.

- Да, узнать бы ещё, кто это делает, - отрешённо проговорила Ольга.

- Мда-а-а, - громко протянул Лёха. - Не подходит.

- Почему? - спросил на этот раз Макс.

- Потому что Саню, получается, убил я? - с вызовом произнёс Лёха.

- Очень смешно, - кивнула Ольга.

- Да нет, это понятно, - махнул рукой Макс. - Не в этом суть. Суть в том, что, раз уж началась такая пьянка, то мы стопроцентно умрём. Причём все. И ты, и я, и Настя, и Ольга…

- Да уж, - потрясённый догадкой, пробормотал Лёха.

- Короче говоря, нужно сесть и спокойно ждать, - дала рецепт Ольга. - И сдохнуть по скудоумию, - добавил Макс.

- Ну а как с этим бороться? - поинтересовалась Ольга.

- Пока не знаю, - задумчиво проговорил Лёха. - Но я уверен, что средство есть - только вот какое? Нам бы проникнуть в природу этих смертей…

Ольга усмехнулась.

- Что-то у меня голова уже кружится от этого пива, - пожаловалась она и тяжело вздохнула, отводя скучающие глаза.

- Да? - скучающим же тоном проговорил Макс и зевнул. - Ну, ложись на диван.

Ольга встала, делая шаг, но споткнулась на ровном месте и упала на колени. В глазах появилась рябь; руки повисли, безвольные и тяжёлые. Что-то до боли колкое впилось в уши, распуская тишину.

Макс глянул на Ольгу.

- Что-то случилось? - лениво протянул он, но, заметив стеклянный блеск в её глазах, тут же вскочил вместе с Лёхой.

- Беги за мамой и за аптечкой, - бросил Лёха и склонился над Ольгой.

Макс хмыкнул, но вышел из комнаты.

Странная краска поселилась в глазах; она множилась на составные и беспрестанно делилась, расплываясь мириадами мельчайших белых точек. Звуки больше не беспокоили, свиваясь в узкую бумажную ленту без надписи; грудь надломила невыносимо тёплая волна, и горлом хлынула кровь.

Лёха попытался приподнять подругу, но второй прилив пришёл не один; судороги вырвали Ольгу из его рук и швырнули на ковёр лицом вниз. Извиваясь, Ольга перевернулась на спину - и третий поток ударил из горла; глаза дрожали навыкате, а кровь давила собой дыхание, когда Лёха снова приподнял её.

Ольга попыталась вдохнуть, но воздуха не было; внутри был огонь - и его раскалённые капли плавили кислород. Последний судорожный вдох - скорее, уже рефлекторный, - и Ольга обмякла у Лёхи на руках.

На пороге комнаты появился Макс в сопровождении мамы. Почуяв неладное, он сделал один быстрый шаг и как-то сразу оказался рядом.

- Мы опоздали, - прошептал Лёха, опуская голову.

Изо рта Ольги вырвалась струя темноватой жидкости, смешанной с остатками грибов, и потекла по рубашке Лёхи. Макс прерывисто вдохнул и, схватившись за голову, сел на диван. Ему было плохо…

* * *

В четверг вечером Макс зашёл к Лёхе домой.

- Привет, - мягко проговорил тот, впуская друга. - Ну как, отошёл?

- Да, - коротко бросил Макс. - Понимаешь, пока я тут около суток валялся в ступоре, мне в голову пришла одна мысль.

- Говори, - кивнул Лёха, заходя в свою комнату. - И проходи.

Разувшись ещё с наружной стороны двери, Макс поставил ботинки с другой и вошёл. Хитрая улыбка не сходила с его лица.

- Ну, - поторопил Лёха.

- Дело в том, - страшным шёпотом сообщил Макс, - что теперь я точно знаю, из-за чего Ольге стало плохо.

- Да? Из-за чего?

- Этот гриб называется навозник, - пояснил Макс. - Если употреблять его в пищу одновременно с алкоголем, можно отравиться. Но! Такого эффекта всё равно быть не должно…

- Да уж, приколы нашей жизни, - усмехнулся Лёха, садясь.

- Погоди-и, - протянул Макс, сжимая зубы. - Это ещё не всё.

- Да? - повернулся к нему Лёха.

- Скажи-ка, в котором часу умер Вадим? - сощурился Макс.

- Около половины четвёртого, - вспомнил Лёха.

- А Саня?

- Где-то… так же… - медленно проговорил Лёха, начиная понимать, и добавил:

- Точно… Пашка умер не раньше двенадцати…

- Как и Ольга, - закончил Макс.

- Вот и изжога, - отстранённо кивнул Лёха.

- Чего? - не понял Макс.

- А? - вернулся к реальности Лёха. - Да нет, это я так…

* * *

Настя плакала. Удары последних потерь особенно отразились в безотчётном страхе - хотелось укрыться где-нибудь в безопасном месте и там провести остаток дней, но - увы! Статистика говорила о тщетности подобных попыток более чем открыто, и с этим, как и со многим другим, приходилось мириться. Горечь осознания собственного бессилия впивалась в вены липкой чёрной паутиной, и наступала тоска, жгучая, как соль, и холодная, как металл.

Однако Настя, как бы ей ни было плохо, всегда оставалась девушкой практичной и рассудительной - что в сочетании с изрядной долей интуиции гарантировало победы практически на любых желаемых ею фронтах. Не хотелось верить в происшедшее - кругом сплошная смерть, - но делать-то что-то надо, - и она решилась.

Звонок разорвал привычную ткань спокойствия - Лёха вздрогнул и, машинально сняв трубку, поднёс её к уху.

- Привет, - тихо проговорила Настя. - Я с вами. До конца…

* * *

Комиссия в обновлённом составе заседала у Макса. Лёха бойко вводил новоприбывшую в курс дела, Саша Иванников просчитывал в уме какие-то невероятные комбинации, а сам Макс, жутко хмурый и неразговорчивый, нервно постукивал пальцами по столу и что-то бормотал себе под нос.

- Ну, это же было ясно с самого начала, - спокойно кивнула Настя.

Лёха пожал плечами и добавил:

- Главная проблема - узнать очерёдность смертей. Хотя бы…

- Сомневаюсь, - мило улыбнулась Настя. - Главная проблема, если я не ошибаюсь, в том, чтобы установить причину смертей и суметь их предотвратить.

- А что, есть идеи на этот счёт? - сурово поинтересовался Макс.

- Гм, - помялась Настя, - а как насчёт основного плана убийства?

- То есть? - решил уточнить Саша.

- Наши друзья погибли явно не по собственному желанию, - пояснила Настя. - Да и обстоятельства их смерти прямо говорят о том, что это убийства.

- Несчастные случаи, - проворчал Макс.

- Это официальная формулировка, - кивнула Настя. - Но четыре подряд плюс лежащее на поверхности временное соответствие - и ответ очевиден. Итак, что насчёт плана?

- Полная мистика, - злобно проговорил Саша. - Замкнутый круг.

- Вот именно, - снова кивнула Настя. - То есть убийства совершены не физически…

Лёха внимательно посмотрел на подругу. Настя покачала головой.

- … а силой чьей-то воли, - закончила она. - Лёха убивать не хотел, и в том, что случилось, нет его вины.

Теперь уже Лёха покачал головой.

- Неважно, - проговорила Настя и вздохнула. - Можно вопрос?

- Валяй, - с безразличным видом пробормотал Макс.

- Почему исчезла кровь?

- Не знаю, - сказал Лёха. - Я встал и побежал к телефону, а когда поднял руку, увидел, что крови уже нет.

- А я, кажется, догадываюсь, - заметила Настя. - Как была определена первая смерть?

- Самоубийство, - протянул Макс.

- Вот-вот, - проговорила Настя и посмотрела на Лёху. - Значит, Лёха зачем-то был ещё нужен - и думаю, нужен до сих пор?

- Твою мать, - в резко наступившей тишине отчётливо произнёс Саша.

- Меня мучает другой вопрос, - вздохнула Настя. - Если исключить, что смерть приходит сама, то кто из нас - убийца?..

Лёха запрокинул голову, через силу втягивая воздух - неожиданно ему стало трудно дышать.

* * *

Андрей не спал. Слишком витиеватые мысли, чтобы уснуть, даже до странности, смешанной с внутренними расколами, - если совесть не такая гибкая, то что ещё остаётся? Обычное дело - горькие слёзы до рассвета, - жаль, не снаружи, - потому что хочется…

Протирая красные от бессонницы глаза, он встал. Вдохнул, постоял немного и подошёл к окну; взял сигарету, закурил и выпустил дым в открытую форточку. Было одинаково своими дурацкими снами-переплётами, только дешёво-муторно, и необъяснимо жалко самого себя за свою же собственную глупость.

Никотин острыми опилками осыпал лёгкие и разбегался под кожей обжигавшими кровь толчками; думалось о чём-то недостижимо-прекрасном и единственном, во всяком случае, хотелось верить, что так и будет. Когда-нибудь.

Снова заныла кожа на левом запястье; Андрей сдержался. Первые признаки появились ещё недели две назад; тогда он, разумеется, не придал этому особого значения, а когда кисти практически покрылись красновато-припухлыми бугорками, плюнул свысока на всякие лечебные перспективы.

Затягиваясь, Андрей покосился на отливавшие лунным светом нож и вилку рядом с тарелкой, оставленные на табуретке у дивана, и, как всегда, мысленно обругал себя за то, что не убрал за собой после еды; правда, такое происходило часто, и он, откровенно говоря, не очень переживал по этому поводу. Вздыхая, Андрей докурил и снова развалился на диване; спал он не раздеваясь, как обычно, и потому мог валяться целыми сутками, не утруждая себя гардеробной суетой.

Внезапно нестерпимое жжение разлилось в запястье; Андрей даже встал. Зуд проникал насквозь, словно надрезая кожу; не в силах дольше сдерживаться, Андрей хорошенько почесал всю левую кисть. Жжение, однако, с каждой секундой усиливалось; казалось, будто что-то тончайшее и мягкое щекочет кожу с внутренней стороны.

Андрей удвоил усилия; никакого эффекта. Тогда он решил заснуть; твёрдое намерение сделать именно так билось в нём ещё несколько секунд, как рыба, выброшенная на берег, а затем он с воплем вскочил и начал бешено чесаться. Зуд словно разъедал; Андрей продолжал скрести кожу, пока из-под неё не просочились первые капли крови.

Он рванулся, испуская гортанный крик, но неожиданная слабость бросила его на диван, не позволяя издать ни звука; дикое жжение разрывало запястья, а в голову ударил удушливый воздух июня. Мысли спутались; резко засосало под ложечкой. Андрей уже слабо представлял, где он и что происходит; его единственным желанием было остановить щекочуще-пронзительные накаты, разбивавшие пульс и глубокими толчками уходившие в мозг.

Андрей дотянулся до ножа и, схватив его, с остервенением начал кромсать вены на левом запястье; закрыв глаза, он не кричал, а тихо стонал, еле дыша. Затем слабость, как ток, прошибла его тело, и он, дёрнувшись, уронил нож на ковёр и безвольно распластался на краю дивана; в его покинутых глазах отражалось её лицо, а его губы шептали её имя.

Какое-то время сердце ещё продолжало биться; потом удары стали медленнее, ещё медленнее - и наконец прекратились. Изрезанное до основания левое запястье над пропитавшейся кровью ковровой тканью слегка шевельнулось, когда голова Андрея наклонилась; из его ещё тёплых губ выкатились два небольших каменных шарика - тёмно-фиолетовых с матовой крошкой. Откуда-то изнутри раздался тихий смех…

* * *

- Есть идея, - сказала Настя, когда все заняли свои места.

Сценой служил диван в квартире Макса, где расположились друзья. Настя присела, наводя объектив; лёгкий щелчок - и дело сделано.

- Так, - проговорила Настя и протянула сотовый телефон Лёхе.

- Секунду, - кивнул тот, доставая дата-кабель и садясь за компьютер.

Макс, потягиваясь, встал с дивана; Саша остался сидеть. Он ждал.

- Думаете, это поможет? - всё ещё сомневался Макс.

- Ещё как поможет, - с ударением на втором слове произнёс Лёха.

Настя шагнула к нему.

Фотография на экране монитора приняла чёткие очертания. Лёха выдохнул с присвистом; Настя вскрикнула и отшатнулась.

Саша вскочил и вместе с Максом уставился в монитор. Сероватая плитка изображения словно выхватывала фигуры друзей из ниоткуда; Лёха был более-менее виден, Макс терялся в прозрачности своих контуров, а вот на месте Саши белел пустой силуэт.

Макс хмыкнул; Саша покачал головой.

- Гении, - пробормотал он.

- Думаю, комментарии излишни, - тихо, но отчётливо произнесла Настя.

* * *

Саша курил не переставая. По самым щедрым подсчётам, ему осталось жить не более получаса, и он направил всю свою волю на то, чтобы найти хоть какую-нибудь зацепку. Спасение возможно, - увы, только лишь знать - не выход, - не себя, так других, но всё же…

Держа телефон в правой руке, Саша раскурил очередную сигарету.

Мироздание представлялось теперь былинкой на ветру, скомканной бумажкой, брошенной в лицо; жалеть себя было глупо, но способ понять - единственная нить, ведущая к концу, - где же он? Сомнения, смешные частицы недолгой прожитой, скапливались в уголочках тёмной совести, и мутная вода оттаивала в немыслимых искажениях самопознания; в бело-голубых разводах где-то внутри рождалась новая, неизвестная пока материя, и называлась она…

Ещё сигарета. Ещё. После более чем года воздержания сильно кружилась голова; в сознание вплетались несуществующие образы. Вокруг плавилась влажная летняя жара; с балкона открывался красивый вид на море. Лунные блики играли на поверхности воды, серебристыми зигзагами вычерчивая воображаемую тропинку; спокойствие природы убивало страх.

Саша вернулся в квартиру, тихо оделся и вышел.

Морской воздух проникал вглубь существа и будоражил память. Хотелось хотя бы напоследок вспомнить как можно больше, воскресить былые тревоги и радости; жизнь была неотразима в свете своего ухода, и впитать её, пусть в последний раз - желание, дарующее истинную свободу.

Саша стоял на краю пирса и вспоминал. Сигарету он выбросил - и теперь с наслаждением вдыхал солёную свежесть. Да, именно так и расстаться - без потрясения и боли, легко и по собственной воле. Отголоски прихода смерти уже раздавались в глубине подсознания, и стало совершенно ясно, что надежда есть.

Саша включил подсветку, не торопясь набрал несколько слов и отправил сообщение. Дождавшись отчёта о получении, он одним движением выбросил телефон в воду и, закрыв глаза, снова вдохнул.

Счастье - предлог, чтобы остаться; боль - предлог, чтобы уйти. Но он уходил, оставаясь в памяти своих друзей, и в его сердце царил покой.

Тёмная сеть уже оплетала, невесомой одеждой опускаясь сверху, и внезапно бесшумные звуки рассекли мгновения; Саша кивнул и смело шагнул в неизвестность. Это был его выбор.

Соль разметалась по телу мягкой, но колкой мозаикой; бороться было нельзя, и Саша отпустил себя. Страшный удар пришёлся прямо в грудь; что-то с хрустом сломалось, отсекая воздух, и глаза потеряли свет. Холод ударил в сердце, разъедая и пенясь. Чуть погодя боль отступила, а затем издалека, меряя расстояние по-детски маленькими шажками, приблизилась тьма…

Ближе к утру третьего дня рыбаки заметили тело, колыхавшееся в волнах у ступеней спуска. Когда его вытащили на берег, застывшая на лице счастливая улыбка, казавшаяся теперь зловещей, отразила дневной свет и растаяла в ярких лучах.

Эти краски пели затмение…

* * *

- Я, например, не совсем понимаю, что за шарики были на этот раз, - заявил Макс.

- Пара вёдер солёной воды подойдёт? - резко спросил Лёха.

- Э-э, - наигранно протянул Макс. - Что, правда?

- Ну, насчёт пары вёдер я сомневаюсь, - кивнула Настя, - но, думаю, именно так…

- А что по поводу сообщения? - напомнил Макс. - Как там?

- «Опасен тот, кто уходит первым», - процитировала Настя. - Но разве факт, что в них какая-то суть? Мало ли что можно написать в бреду перед смертью…

- Может быть, - вздохнул Лёха. - А может и не быть…

Настя нахмурилась, пытаясь сосредоточиться.

* * *

Потягиваясь, Лёха зашёл в ванную и пустил воду. Мысли, чёткие, как никогда, разрывали остатки сна и стройными рядами рвались в бой; душа была безмятежно-спокойна, и неожиданная яркость сознательных образов естественно вплеталась в блеклую реальность.

В зеркале отразилось заспанное лицо и тёмные круги под глазами -Лёха почти всю ночь бился над разгадкой послания Саши. С первыми уходящими всё понятно; но чем они опаснее других?

Водяные брызги окатили сухую горячую кожу, принося облегчение; Лёха выпрямился, выдыхая, и замер - в комнате был кто-то ещё.

Кто-то за его спиной.

Не дыша, Лёха покосился на зеркало - и резко обернулся. У двери в ванную стояла девушка. Волос - рыжие струи, глаза - сочная зелень; губы в кровавых разводах и полное безразличие в милых чертах лица.

Лёха вдохнул - и в лёгкие ударил клейкий аромат розы; в голове помутилось, стало трудно дышать. Незнакомка еле слышно смеялась; что-то до боли знакомое было в ней, в ёё бесстыдно-обнажённой фигуре, в её взгляде насквозь, в подсознание и дальше, в её смехе, - Лёха силился вспомнить, но не мог. Неизбежность истекала из неё соками; первородный страх сковал существо, и дыхание оборвалось.

Лёха закричал, открывая глаза.

* * *

Он проснулся в настойчивых сотовых трелях; зевая, он натянул плавки, встал и вышел из комнаты. Сонный бред ещё звенел в голове, но постепенно расплывался в красках реальности и падал в никуда.

Потягиваясь, он зашёл в ванную и пустил воду. Мысли, чёткие, как никогда, разрывали остатки сна и стройными рядами рвались в бой; душа была безмятежно-спокойна, и неожиданная яркость сознательных образов естественно вплеталась в блеклую реальность.

В зеркале отразилось заспанное лицо и тёмные круги под глазами -он почти всю ночь бился над разгадкой послания Саши. С первыми уходящими всё понятно; но чем они опаснее других?

Водяные брызги окатили сухую горячую кожу, принося облегчение; Лёха выпрямился, выдыхая, и замер. Он ощущал её.

Она была здесь.

Лёха внимательно осмотрел комнату. Никого.

Странно.

Ни вздоха, ни шороха. Мёртвая тишина.

Лёха моргнул - и на мгновение яркие краски вспыхнули в глубине ослеплённого сознания. Всё ещё не доверяя самому себе, Лёха медленно закрыл глаза.

И увидел. Себя.

Дрожь стальными кубиками влилась в кровь и в дыхание; стало тошно, безудержно тошно. Духота тягучими полосами расплывалась по телу; тёплая влага, поднимаясь изнутри, ударила в нос.

Лёха закричал, открывая глаза.

Дикая слабость ломала суставы; ноги подкосились, и Лёха, борясь с приказами мозга отключиться, пополз к двери в ванную - медленно, как во сне. И когда безвольная рука просунулась в щель, подходы мнимого забвения остановили разум; далее пришла пустота.

А в обрывках мутного сознания плавали листочки с характерными красками лица, - милые черты, я вами утопаю…

* * *

Она сидела на коленях и смотрела в пустые блики ожидания так же легко, как будто это были всего лишь крапинки дождя, монотонного и одинокого, как сама усталость; запястья, распухшие от поцелуев затмения, изгибались в такт безотчётной музыке души, которая, как и любая другая, приходилась на самый март, время, когда в сердце ещё оставалась надежда приобрести, - а глупые мечты капали, как воск, на раскалённые нити желания, и таяли в языках его пламени, рождая непреодолимые повороты будущих поступков.

Ни стены, ни потолки, ни прочая утварь здесь не были реальны; так плясали только отражения любых возможных, и даже звуки, порождаемые природой этих предметов, давились многократными рисунками себе подобных. Мгновения дарили вечную темноту.

Она провела языком по губам, слизывая сок прошлых огорчений. Истина крошечными набросками складывалась в конкретную форму; безумный интерес ласкал воображение тайнами, а в стёклах мерцал новорождённый рассвет. Однако было пора…

* * *

Макс совершал утренний моцион по Набережной. Это вошло у него в привычку в последний месяц; двигаясь машинально, он пытался сообразить, что же происходит. Лёха пришёл в себя, едва врач переступил порог его дома, но был очень слаб, в связи с чем ему прописали постельный режим и полный покой в течение следующих двух месяцев; числа странным образом совпадали, события тоже, и оставалось понять, как собрать целый паззл из этой разноцветной мозаики. Впервые смерть не пришла, но…

Пенисто-матовые клочья тумана, разбросанные тут и там, слегка затрудняли видимость, создавая ощущение отрешённости от мира; это помогало Максу сосредоточиться. Свинцово-медные облака у линии горизонта неровными краями прикрывали мрачное небо; был седьмой час утра, и свежий морской воздух дышал нешуточной прохладой, однако Макса это нисколько не тревожило.

Он остановился перевести дух. Дышалось тяжело - как странно; помнится, раньше такого никогда не было. Макс с шумом втянул в себя влажную предрассветную муть.

- Что же ты хотел нам сказать, Саша? Что? - пробормотал Макс, глядя на море.

Неожиданно воздух исчез; лёгкие разрезала острая боль. Ничего не понимая, Макс снова и снова пытался вдохнуть, но от этого стало только хуже: боль разошлась неровными отрезками вдоль сердца и, разрываясь короткими вспышками, замерцала с поразительной быстротой; вены напряглись, натянулись, как струны, и начали лопаться - одна за другой.

Макс рванулся в сторону в надежде попросить у кого-нибудь помощи, но рваная туманная вата была повсюду; выхода не было. Макс упал и захохотал; ярость и бессилие убивали его.

«Хоть что-нибудь, хоть какую-то зацепку…»

Лопнули сонные артерии; руки, непроизвольно раздиравшие грудь, раскинулись, а багровое, в белых пятнах лицо исказилось в жуткой гримасе нежелания уходить. Макс боролся до последнего вздоха; когда в глаза упал ослепительный свет, он был ещё здесь.

Он понял.

«Но однажды ты уйдёшь сама, как думаешь?..»

И тогда наступила тьма.

* * *

Сегодня Настя принесла розу. Бархатисто-алая, со странным пряным запахом, она напоминала застывшую артериальную кровь.

Лёха лежал в постели - вставать пока не разрешалось. Именно Настя скрашивала его одиночество в последние дни; он рвался в бой, но нужен был полноценный отдых, чтобы восстановить силы. Настя сообщала ему все последние новости касательно дела и каждый раз подкидывала новую пищу для размышлений, а так как думать Лёхе не запрещалось, он только этим и занимался. Покой и уединение навевали некое подобие уверенности, что истина будет раскрыта.

- Ну и что там? - торопил Лёха.

- Почти всё то же самое, - спокойно проговорила Настя, опуская голову. - Кое-что я узнала через своих знакомых в органах, кое-что - в редакции. На этот раз внутри тела были обнаружены остаточные скопления какого-то ядовитого газа; видимо, это аналог воды в теле Саши. Говорят, что практически все внутренние органы Макса были как будто растянуты и разорваны на части; тоже интересная деталь.

- Ага. Значит, следующая смерть через две недели? - уточнил Лёха.

- Почему? - спросила Настя.

- Ну, я же был, - Лёха сдвинул брови. - Теперь Макс. Значит, ты или Джон умрёте только через две недели: кто-то сразу, кто-то на три дня позже. Так?

- Не знаю, - потупилась Настя. - А ты уверен, что ты был в счёт? Между смертью Андрюши и смертью Макса как раз две недели.

- Может быть, - Лёха улыбнулся. - А вдруг я выжил и теперь смогу всех спасти?

Настя медленно улыбнулась в ответ.

- Это было бы… неплохо, - пробормотала она.

* * *

Тем же вечером у Лёхи появился Джон.

- Я пришёл поговорить, - вздохнул он. - Напоследок.

- Почему напоследок? - начал Лёха, но Джон махнул рукой.

- Тот, кто умирает первым, просто близок к решению, - заметил он. - - Вот и всё.

Лёха задумался.

- Ты про слова Саши? - проговорил он.

- Ну да, - ответил Джон. - Да тут и так всё понятно.

- Но почему ты думаешь, что…

- Ай, - Джон снова махнул рукой. - Лёха, это же очевидно. Ты уже терял сознание, а если исключить Настюху… Короче, это я.

- Но мы могли бы вместе…

- Что мы могли бы? - оборвал Джон. - Я бы сделал, только надо знать, что сделать.

- Я говорю, что можно просто быть рядом, - снова заговорил Лёха, - и тогда уж точно…

- Ага, - громко усмехнулся Джон. - Помогло это Сане или Ольге?..

Лёха замолчал.

- Самое главное, - заметил Джон, подходя к двери в комнату, - то, что ты ещё зачем-то нужен. А сознание ты потерял потому, что полез не туда…

- Подожди! - крикнул Лёха, вставая с постели.

- Отдыхай, - кивнул Джон и вышел.

- Стой! - закричал Лёха и вскочил на ноги.

Мягкая пелена потянула голову вниз; в глазах заплясали шальные огоньки, и комната покачнулась. Где-то внутри разлилась пустота; Лёха со стоном упал на диван. Он был ещё слишком слаб…

* * *

Мысли, тяжёлые, как свинец, преследовали повсюду; хотелось жить, но выбора не было, и оставалось ждать конца. Как-то странно подкралась святая правда - если ты грешен, умей смириться.

Джон смотрел сквозь мутное стекло автобуса, расчерченное вдоль и поперёк зигзагами дождевых капель. Глупая истина - наша смерть. Дикие дни в просветах желаемого уходят в прошлое, а в награду ты получаешь память, смешные попытки думать и быть собой.

Уже стемнело, и упругие ручейки на окнах напоминали о том, что будет ливень; ностальгия по всем забытым делам и праздникам разбивала сердце. Джон вздохнул, вспоминая, что не захватил зонт, и, расплатившись за проезд, нырнул в призрачные сети дождя.

Осенняя прохлада окутала плечи; был не сезон, но непрерывные накаты и отходы тайфуна обеспечили рваную промозглую погоду. Джон поёжился и зашагал к повороту.

Яркие огни остановки быстро остались позади, сменившись тихой темнотой неровной полосы асфальта, тянувшейся среди широких земляных обочин; хотя в какой-то сотне метров отсюда кипела жизнь, здесь декорации стекались в совершенно другую картину. Пыльные трава и кустарник рассекали ночь и явь, а в огнях редких машин бесновались скрытые линии.

Дождь, ненадолго утихнув, припустил с новой силой; наклонив голову, Джон ускорил шаг. Воздух отдавал расколотой на выдохи духотой; невесомый запах гари разъедал нос. В мышцах поселилась внезапная мягкость, и белая тень на миг ослепила глаза; и руки, и ноги, и голова будто парили в мареве мира вокруг.

Что-то острое впилось в кожу, разрывая насквозь; это был первый приступ боли, и Джон, задыхаясь, упал на колени. Что же это?..

Дёрганая дымка заслоняла глаза, мешая видеть, но Джон всё-таки разглядел. Кисти рук в нескольких местах были покрыты какой-то бурой склизкой массой, часто сочившейся изнутри; мощь дождевых потоков смывала её, но, проникая под кожу, причиняла адскую боль.

Стиснув зубы, Джон начал лихорадочно стягивать с себя одежду; под ней он увидел то же самое. Мышцы уже таяли, как первый лёд под лучами солнца; Джон осел на землю.

Внезапно нервные окончания, мягкие, как вата, раскрылись наружу и разрывами потекли в стороны; вот когда пришла настоящая боль. Извиваясь в судорогах, Джон ещё успел улыбнуться; в его серых с бледно-голубым оттенком глазах застыла хитрая усмешка.

Прохладные струи какое-то время ещё продолжали разъедать плоть; затем потоки иссякли. Разгоняя серую копоть облаков, в чёрных разводах неба показалась луна; серебристые лучи упали на асфальт.

Где-то неподалёку ступала полночь…

* * *

Красивые краски рисовали по ту сторону; было влажно, удушающе влажно, и пальцы, мокрые от пота, вцепились в одеяло, вырывая у сна крохи сознания. Лёха закричал и проснулся.

Непрерывная вибрация дрожью разливалась под левой ладонью; Лёха, моргая, посмотрел туда. Звонок. От Джона.

Какая-то неясная тревога билась в груди, пока Лёха подносил к уху телефон; что-то-что-то-что-то, что-то-что-то-что-то такое…

- Привет. Это я, - бросил Джон.

- Да, - протянул Лёха. - Я слушаю.

- Слушай, Настя же к тебе заходит?

- Да-а, - важно протянул Лёха.

- Можешь ей передать кое-что?

- Зачем? - тут же спросил Лёха и, спохватившись, добавил:

- Что именно?

- Она не одинока, - с расстановкой проговорил Джон. - Мы будем ждать её… здесь…

- Где? - не расслышал Лёха.

Сигнал пропал.

Лёха пытался дозвониться до Джона, но голос в трубке каждый раз чётко выговаривал, что абонент или временно заблокирован, или находится вне зоны действия сети, и Лёха плюнул на эту затею.

И тогда тихие расплывчатые мысли стали стекаться в нечто вполне различимое; Лёха чуть не закричал от радости. На экране телефона - пять тридцать утра, значит, Джон остался в живых! А если так…

Лёха вылетел из постели, как ужаленный; в глазах сразу появились тёмно-красные точки и стремительно выросли, опрокидывая сознание Лёхи на лопатки, а его тело - на диван…

* * *

Чьи-то шаги. Как ни крути, всё возвращается к истокам - так поёт израненная душа, и запах, знойный до изнеможения, возбуждает её; собственные ошибки теперь кажутся смешными и горькими на вкус, терпкими, как вино, и сладкими, как оно же. В этих шпильках, сочно-красных цветах полуночи, тлеет ответ; и на губах кислая соль языка.

Вот же оно, рядом, приди и возьми; где же, как не здесь, вставай! Но разумные осколки прошлых тем не менее режут, выдавливая кровь из сосудов, и шепчут свои наставления; и пока веришь - живи.

Лёха открыл глаза. Природные инстинкты подсказывали - что-то случится, вот-вот, на подходе; Лёха напрягся, готовясь к прыжку, и огляделся.

Тихие сонные лучи едва пробивались сквозь призму белой и жёлтой ткани у окон; наступило утро, а с ним пришли неуверенность и страх. Лёха настолько погрузился в себя, что очнулся только при звуке открываемой двери; на пороге комнаты стояла Настя, розово-белая в летучих малиновых испарениях, и улыбалась - открыто, искренне. Глаза её излучали радость; в них читалось - ни единого шанса.

Лёха снова напрягся, но внезапно понял, что истощил свои силы, и со стоном упал на подушки; слабость ковала движения, насмехаясь над волей, и легче было умереть, чем испытать, - но произвольные сокращения мышц перешли в непроизвольные, и воздух окаменел.

- Привет, - сказала Настя, - как ты? Плохие новости. Джон умер.

- Подожди, - растерянно пробормотал Лёха. - Я же говорил с ним ночью… то есть утром…

Брови Насти взлетели вверх.

- Да? Тело обнаружили ещё десять дней назад, - будничным тоном сообщила она. - Внутри оказалась какая-то сильная кислота; кажется, именно в этом причина смерти… Ты меня слушаешь?

Лёха нахмурился, стараясь не отключиться, и слегка кивнул.

- Да-да, - проговорил он. - Я здесь.

В висках пульсировала боль. Настя снова улыбнулась.

- Вижу я, ты уже наполовину там, - кивнула она, удобно устраиваясь в кресле. - Что ж, ты можешь спрашивать, а я, - ещё улыбка, - честно постараюсь ответить.

Боль остановилась; ровные волны тёплого воздуха потекли кривой, растворяясь и лаская внутренности. Хотелось плакать от облегчения, но Лёха сдержался и, не двигаясь, произнёс:

- Неужели с самого начала?..

- Пожалуй, да, - снова кивнула Настя. - Хотя кое-кто мог догадаться в рекордные сроки…

- Саня, Вадим, Пашка и Ольга? - еле выдавил Лёха.

- И Андрей, - напомнила Настя. - Конечно, своими глупостями он только искалечил интуицию, но всё-таки… Как знать, может, ему удалось бы увидеть мои игры. А этого, понимаешь, я никак не могла позволить. Вообще догадаться мог каждый, но не сразу - да и условия разного рода были необходимы; поэтому все ходы давно продуманы до мелочей.

- Так значит, Саша был прав…

- Именно. Однако ему пришлось уйти; и я, в общем-то, этому рада. Не стоит сравнивать умственные способности и делить разбитое; умирали те, кто приближался, только…

- А как же я? - усмехнулся Лёха. - Ломаный график и всё такое?

- Почти, - вздохнула Настя. - Просто… каждый умирал той смертью, которой больше всего боялся. Твой обморок тоже был необходим… для будущих событий. То, что ты видишь сейчас - иллюзия; я никогда не заходила в твою комнату этим утром и не говорила с тобой. Когда я уйду, тебе останется недолго; твоё подсознание - ключики к смерти. Я использовала их тогда в ванной; да, я рисковала, являя себя, но…

Мышцы словно оттаяли; они снова слушались, но нужно было выиграть время. Стараясь не выдать своих мыслей, Лёха спросил:

- А как же часы и дни? Была какая-нибудь система?

- Думаю, всё же нет, - хитро сощурилась Настя. - Прекрасная чушь, чтобы сбить с толку таких искателей, как вы. Вообще довольно любопытные версии - я имею в виду совпадения, принятые вами за реальные подсказки; на деле это была всего лишь милая шалость. Шарики, морская вода, она же туман, она же кислота, а также прочий смех; хотя, если вдуматься, шаги мои были слышны в течение суток. А теперь могу ли я спросить?

- Ахха, - протянул Лёха, разминая запястья.

- Как ты догадался? - в глазах блеснула сталь.

- Очень просто, - Лёха усмехнулся, поводя плечами. - Если бы я сразу не подумал, что ты не можешь быть! Во-первых, слова Саши и твоё явное нежелание их разгадать; во-вторых, тебя нет на фотографии; в-третьих, ты появилась не сразу, а только после смерти четырёх самых опасных нас; наконец, мой сон - или явь, - но теперь-то я узнал тебя! И ещё… этот аромат розы…

- Да, - тяжело вздохнула Настя, приподнимаясь. - Так и знала, что любовь к эффектам выдаст мои забавы… Но ты не волнуйся. Скоро конец; расслабься и уходи, а позже мы ещё поиграем. Ты как?

Она встала. Лёха вложил в движение всю свою волю и прыгнул, разрывая тугие полотна реальности; спираль изогнулась в голове, расчерчивая контуры и блики, тьма выплеснулась в лицо, выдавливая белки, и наступила прострация.

Чьи-то шаги. Как ни крути, всё возвращается к истокам - так поёт израненная душа, и запах, знойный до изнеможения, возбуждает её; собственные ошибки теперь кажутся смешными и горькими на вкус, терпкими, как вино, и сладкими, как оно же. В этих шпильках, сочно-красных цветах полуночи, тлеет ответ; и на губах кислая соль языка.

Вот же оно, рядом, приди и возьми; где же, как не здесь, вставай! Но разумные осколки прошлых тем не менее режут, выдавливая кровь из сосудов, и шепчут свои наставления; и пока веришь - живи.

Лёха открыл глаза. У изголовья стояла Настя, живая и невредимая. Боль в висках оглушала; Лёха застонал.

Настя сосредоточенно кивнула.

- Прощай, - и она ушла.

В неподвижном стекле зрачков отразился её профиль. Лёха сделал последнее усилие.

- Джон просил тебе кое-что передать, - прошептал он одними губами.

Движение воздуха - Настя вернулась.

- Что же? - она почти смеялась.

Так бывает: острое - напоследок. Какая теперь разница…

- Ты не одинока, - и Лёха мысленно улыбнулся, до конца проникая в эти слова. - Мы будем ждать тебя…

Короткие частые спазмы сдавили горло, вытягивая кислород; боль стянула грудь, прекращая толчки. Обжигая, плавилось сердце; сосуды мялись, как бумага, и выходили наружу, оставляя за собой пенисто-алые струйки. Чужие собственные пальцы глубоко впивались в кожу, раздирая её, и рвали плоть. Высоко-высоко, мой пик - это здесь…

- Припадок на фоне нервного истощения, - говорила Настя, хотя её уже никто не слышал, - и как следствие - разрыв сердца. Жаль…

Куда, куда же ты? Птицы мои, как хорошо…

Фигура растаяла.

Стены шитого бархата и потолок-хрусталь; такое родное и близкое, чистой воды, моё… Сердце остановилось.

Кровь поднялась из горла в рот и, стекая между раскрошенными в агонии зубами, скопилась в углублении чуть ниже груди; вместе с ней, вращаясь на плаву, туда скользнули два белёсых кубика льда. И сразу затем - или показалось? - где-то рядом прошелестел вздох облегчения…

* * *

Она лежала в отражениях наскучившей пустоты и поедала мыслями другие возможные, а в игривых недостатках она видела не более чем мигрень для своего рассудка, бокала с недопитой алой жидкостью, лакомой и ломкой, как смерть, - здесь или где-то ещё, завтра или послезавтра, вкривь или вкось, - последствия, - стоит существовать лишь для того, чтобы искупить их, а затем снова творить неизбежно голодные фейерверки и плакать от восторга в тишине произведений, -- какая грация! - о да, достойна ли она лицезреть столь тонкую грань?

Она знала, что искусная вышивка способна дарить интерес, - пусть ненадолго, но всё же, - так написано, - кем? - ею же… Любые ответы нужны лишь раззадорить разум, забавляясь в тёмных коридорах пропащей совести, - так сказано той же; истина, неведомая величина, придумана мастерить ошибочные мнения и двойственные взгляды, - так видано. И окончательное «нет», сказанное надежде, смягчает наши тона и указывает в нужном направлении, - потому именно так, - да-да, слышу, уже иду…

* * *

Дни стали похожи. Как близнецы.

Тёплые покрывала июня растаяли, уступая усушливой сутолоке июля; похороны сменились праздниками, и душа приходила в себя. Капель думанных мыслей высыхала в солнечных лучах и опадала на заснеженные вершины совести, - так летели дни; и в самом разгаре сезонного пекла обычные хлопоты приятно занимали ум.

* * *

Сегодня у Насти был день рождения.

Странные недомогания, проступившие со дня смерти Лёхи, вроде притихли ещё накануне, и виновница торжества летала на крыльях необходимых приготовлений, - больше всего летала мама, конечно, за что Настя мысленно дарила ей самые лучшие комплименты в перерывах на обед неотложных личных дел, - и всё-таки радость предвкушения давала о себе знать. Убийственные часы, потраченные на безупречный внешний вид, обжигающие капли последних минут до прихода гостей и двадцать раз отмеренные граммы сильных рук, - это и было то самое, что называлось жизнь.

Уже за столом вдруг сильно закружилась голова; Настя извинилась и медленно побрела в ванную. Липкая тошнота надрывно билась где-то под грудью, сдавливая её непривычной тяжестью; изжога, не церемонясь, писала свои иероглифы прямо на стенках пищевода.

Настя закрыла за собой дверь. Странно! Ещё вчера…

Тонкие иглы впились в гортань. Слюна высыхала; слёзы вырвались из глаз. Настя нагнулась, едва тошнота разрезала желудочные ткани, и комканые струи, толкаясь, потекли к выходу; голова, раскалываясь, налилась свинцовой тяжестью. Было больно дышать.

Жидкая отрыжка в тёмно-красных потёках выплеснулась на дно ванны и закружилась, растекаясь; когда пена в кровавых сгустках вышла во второй раз, смутные догадки рассыпались поблизости. Настя попыталась встать, выпрямляя спину, но ватные ноги только беспомощно дёрнулись и подогнулись; Настя со стоном вцепилась в край ванны.

Рвотная масса продолжала выталкивать наружу окровавленные кусочки внутренних органов; воздух внезапно растворился, будто его и не было, а чуть ниже живота растекалась немая пустота. У сердца уже ковал свои подковы холод, вырывая из тела остатки тепла.

Так глупо… не может! Настя сопротивлялась изо всех сил, бросая на спасение все потайные резервы своего организма, но, увы, тщетно.

Чуть погодя кровь хлынула сплошными потоками, высасывая досуха, и тогда в разорванных пеленах последних сознательных побуждений родились чёткие образы, а с ними - ненужные теперь угрызения.

Падшая шепчет свои молитвы, выходя из храма; такие прелестные - кто вы, кто вы? - а как же я, погоди, останься! - но она глуха…

Настя разжала пальцы, проваливаясь в небытие.

Высохшее тело растянулось на полу. Голова медленно откинулась, выпуская изо рта небольшую лужицу крови; из-за бледно-алых губ в неё нырнули два чёрных уголька, ещё тлевших. Звонкие отражения тишины оплавились, измельчая свою госпожу.

Это был конец.

26.04.2007 - 16.06.2007
Итак, снова мой первый роман - "Император Мист". Как и обещала. victory.gif

Нажмите для просмотра прикрепленного файла
agent007
ЖЕСТЬ!
как-нибудь тоже выложу пару своих триллеров, основанных на реальных событиях, или не совсем реальных, но действие перенесено в Штаты.
Roquefort
Хм, мне, похоже, до вас ещё далеко... И по количеству произведений, и, что самое главное, по их качеству. К тому же, признаюсь сразу, я, в основном, пишу лишь т.н. fan-fiction - в основном, в юмористическом жанре, но однажды я решил сделать исключение и написать что-то драматическое... Так сказать, на пробу и для души. В итоге, получился мой, пожалуй, единственный столь серьёзный рассказ...

P.S. Не обращайте внимания, что главные герои - это всем известные диснеевские персонажи, главное - сама история. Прошу вас оценить мой рассказ...


Into You Like a Train(Крушение поезда)


Данный рассказ написан по одноимённой серии известного сериала "Анатомия страсти"("Grey's Anatomy"), шедшего по СТС. Сам сериал я, правда, не смотрел, а на данную серию попал чисто случайно - переключая каналы дистанционным пультом... Но, меня так заворожило происходящее на экране, что я не мог оторваться от него до самого конца серии, несмотря на то, что уже была глубокая ночь... Впечатлённый драматическим сюжетом и необычностью ситуации, я решил написать по ней свой рассказ, перенеся его действие в мир наших маленьких героев...

Небольшой, казавшийся игрушечным, поезд стоял у перрона, разводя пары. Суетящиеся пассажиры, в основной своей массе небольшие грызуны, поспешно занимали свои места. Кто-то чинно сидел в своём кресле и читал свежую газету, кто-то суетливо раскладывал по полкам свои чемоданы, а те, кто побогаче, вольготно расположились в комфортных спальных купе. Опаздывающие пассажиры метались от вагона к вагону, сверяясь с билетами и переругиваясь с равнодушно взирающими на всю эту суету проводниками. Внезапно, со стороны вокзала послышался какой-то громкий шум.
- Расступитесь! Пропустите! - крупный упитанный мыш с двумя увесистыми чемоданами продирался сквозь пёструю гомонящую толпу.
- Рокки, не так быстро, мы за тобой не успеваем... - прокричал ему вслед невысокий бурундук в яркой жёлто-красной ''гавайке'', прежде чем расступившаяся было толпа вновь сомкнулась, пропустив впереди идущего австралийца. Безуспешно попытавшись продраться сквозь бурлящее звериное море, бурундук предпринял обходной манёвр — опустившись на все четыре лапы, он шустро пополз вперёд, протискиваясь между многочисленных лап и хвостов.
- Чип! Чи-и-ип! - очаровательная юная мышка со светло-рыжими, словно солнце, волосами вертела головой по сторонам, пытаясь разглядеть адресата.
- Я здесь! - раздался невдалеке, справа от неё, знакомый звонкий голос, его обладатель, вовсю работая локтями, пытался пробиться к зовущей его мышке.
- Где? - мышка пыталась определить, откуда доносится его голос, который за последние пол-минуты сместился ещё правее и теперь доносился откуда-то из-за обширной спины пожилой капибарры.
- Здесь! - вновь раздался его голос, уже ближе. - Стой там, я сейчас подойду!
- Эй, что такое? - капибарра удивлённо уставилась на молодого бурундука в помятых коричневых шляпе и куртке, вылезшего буквально у неё из-под носа и чуть не сбившего её с ног. - Молодой человек, что вы себе позволяете... - начала было она, но он уже юркнул между спин двух бульдогов, успев прокричать: ''Извините...''. - Ну и молодёжь пошла! - возмутилась она, вечно куда-то спешат, торопятся... Даже извиниться толком не могут! В их возрасте мы были гораздо вежливее... - треснув зонтом по спине пытавшегося проскочить мимо неё бурундука в жёлто-красной ''гавайке'', она, словно таран, врубилась в гудящую толпу, усердно работая локтями.
- А вот и я! - Чип вынырнул из толпы рядом с Гайкой и быстро осмотрелся. Где Рокки и Дейл?
- Здесь... - бурлящая толпа ''выплюнула'' из себя шатающегося красноносого бурундука, который, не удержавшись на ногах, плюхнулся на грязную землю прямо им под ноги.
- Дейл, с тобой всё в порядке? - обеспокоенно спросила мышка, склонившись над ним.
- Да, всё нормально... - он, шатаясь, поднялся на ноги. - Никогда не видел столько народа... Мало того, что не хотят пропускать, так ещё и дерутся! - обиженно произнёс он, потирая ноющую спину.
- Вжик! - Чип запрокинул голову вверх, пытаясь рассмотреть кружившего в воздухе над ними их друга, маленькую зелёную мушку. - Где Рокки?
- Там! - пропищал тот, указывая лапкой в сторону ждущего их у поезда австралийца.
- Спасибо! - поблагодарил его Чип. - За мной! - он смело устремился в звериный ''водоворот''...

- Где вы так долго пропадали? - поинтересовался Рокфор, когда друзья, наконец, собрались все вместе и, уложив вещи, расположились в их с Вжиком купе. - Ещё немного, и вы бы опоздали на поезд.
- Где мы были? - возмутился Дейл. - Ты видел сколько там народу? Нас чуть не раздавили в этой давке!
- Я же говорил, надо было дождаться окончания сезона отпусков — Чип, усмехнувшись, взглянул на них, мол, ''ну что, кто был прав?''.
- В следующий раз, мы так и сделаем — заверила его Гайка, расчёсывая немного растрепавшиеся волосы.
- В следующий раз, мы полетим своим ходом — буркнул Чип. - В смысле, на нашем Крыле — поправился он, заметив удивлённые взгляды друзей.
- Вообще-то, путешествовать на поезде гораздо приятнее — заметил Рокфор, приглаживая усы, посмотрите только, какие виды открываются из окна! Все дружно повернули головы к окну и в молчании уставились на огромную свалку, мимо которой они, как раз, проезжали. От многочисленных мусорных куч вверх поднимался тонкий тлеющий дымок, а запах от спрессованного гниющего мусора стоял такой, что они, даже сидя в поезде, сморщившись, зажали носы.
- Да, виды, действительно, потрясающие - хмыкнул Чип, зажимая нос пальцами.
- Я имел в виду, за городом... - поправился немного сбитый с толку австралиец, глядя на мелькающие за окном мусорные ''Эвересты''.
- А долго нам ехать до твоего ''чудного местечка''? - слегка гундося из-за прищепки на носу, поинтересовался Дейл.
- До Диких песков? - Рокки хмыкнул. - Пару дней, не больше!
- Будем надеяться, - заметила Гайка, поморщившись, что нам не придётся все эти пару дней наблюдать этот живописный пейзаж за окном...

Наступивший вечер накрыл окрестности мерцающим сумеречным покрывалом... Кое-где уже зажглись первые уличные огни, но, по большей части, их путь пролегал вдоль тихоокеанского побережья, где единственным источником света в это вечернее время было лишь бледно-жёлтое сияние Луны. Мерцающие лучики света проникали сквозь белоснежные занавески на окнах, падая на пол длинными призрачными полосами... Поскольку Вжик, ввиду его малых размеров, с комфортом разместился в своеобразном ''гамаке'' — подвесной сетке с мягким полотенцем, то Гайка заняла одно из свободных мест в их с Рокфором купе, Чип же с Дейлом разместились в соседнем. Было уже довольно поздно, но ей не спалось - лёжа на разложенном мягком сидении, она размышляла над своим будущим изобретением, идея которого, только что пришла ей в голову. С соседнего сидения доносился раскатистый густой храп, издаваемый могучим австралийцем, пушистая ''щёточка'' его усов чуть заметно шевелилась в такт его громовым раскатам. Вжик из своего ''гамака'' чуть слышно вторил ему тонким писком. Мерное постукивание колёс постепенно убаюкивало мышку, она ещё какое-то время сопротивлялась охватившей её дремоте, но, вскоре, сон сморил её полностью и она, закрыв глаза, погрузилась в волшебный мир сновидений...
...до тех пор, пока внезапно разорвавший тишину ночи жуткий грохот, не разделил их жизнь на ''до'' и ''после''.
- На помощь!!
- Помогите, пожалуйста!
- Вытащите меня отсюда!!
- душераздирающие крики и мольбы о помощи раздавались отовсюду из покорёженных вагонов, лежащих на боку возле насыпи. Внутри самих вагонов всё было разворочено, повсюду лежали осколки стекла и куски пластика и металла, некоторые из вагонов охватило бушующее пламя, вырывавшееся в разбитые проёмы окон. Чип кое-как выполз через неестественно выгнутую взрывом дверь вагона, болтавшуюся буквально на одной петле, и без сил упал на насыпь из мелкого щебня. Попытавшись вдохнуть свежего воздуха, он тут же закашлялся — всё вокруг было окутано густым белым дымом... Немного отдышавшись, он с трудом поднялся на негнущиеся ноги и оглянулся в поисках своих друзей, но увидеть что-либо в этом дыму было практически невозможно. Кругом царил кромешный ад: лежащие на боку покорёженные вагоны, разбросанные вокруг тела пассажиров, полыхающее из внутренностей сошедшего с рельс поезда пламя и едкий дым, словно, ядовитый туман, накрывший все вокруг...
- Дейл! - позвал он слабым голосом. - Гайка! Рокки! Вжик! Отзовитесь! - он вновь зашёлся в хриплом кашле. Прокашлявшись, он медленно, с трудом переставляя ноги, побрёл вдоль вагона в надежде найти кого-нибудь из своих друзей. Неподалёку, почти напротив их купе, в котором они ехали, на траве возле сильно наклонившегося вагона(одного из немногих, задетых взрывом, что всё-таки смогли удержаться на рельсах) лежало распростёртое тело его лучшего друга...
- Дейл! - собрав последние силы, он бросился к нему и, опустившись на колени, перевернул того на спину. Красноносый весельчак был сильно порезан осколками стекла, сквозь которое его выкинуло из вагона, его жёлто-красная ''гавайка'' была испачкана кровью от многочисленных порезов, а сам он был довольно бледен, но, к счастью, жив. Сам Чип, впрочем, тоже выглядел не лучше — весь в копоти и грязи, с гудящей от удара об стенку коридора головой, израненными руками и перекошенным от боли лицом, на котором яркой кровавой полосой застыл небольшой шрам. Склонившись над раненым другом, Чип принялся тормошить его, но тот никак не отреагировал на это. Приложив ухо к его груди, бурундук убедился, что сердце Дейла по-прежнему бьётся — его гулкие глухие удары были слышны и без стетоскопа... ''Жив, курилка!'' - лидер Спасателей с облегчением выдохнул, и, выпрямившись, принялся высматривать нет ли поблизости врачей. Только что подъехавшие бригады ''скорой помощи'' на месте оказывали пострадавшим первую медицинскую помощь, а тяжелораненых тут же отправляли в ближайшую больницу. Среди распростёртых тел и едкого дыма, то тут, то там мелькали белые халаты приехавших врачей, спокойно и уверенно выполнявших свою героическую работу. Двое из них — пожилой хомяк и молодой пудель — подбежали к лежащему на земле Дейлу и принялись осматривать его, чтобы определить насколько серьёзно он ранен.
- Нужны носилки к 12-му вагону! - ровным, немного уставшим голосом произнёс врач-хомяк в небольшую чёрную рацию, висевшую у него на поясе. - У нас здесь ещё один тяжелораненый! - он вопросительно взглянул на Чипа, но тот отрицательно помотал головой, показывая, что медицинская помощь ему не требуется.
- Вас поняли, сэр! - отрывисто пролаяла рация, отключаясь.
- Вы уверены, что вам не нужна помощь? - белый пудель, очевидно, выполнявший роль ассистента, с сомнением рассматривал стоящего перед ним невысокого бурундука в рваной куртке, обе руки которого были буквально испрещены многочисленными царапинами и порезами.
- Уверен — отрезал Чип, которого сейчас волновали отнюдь не собственные ссадины, а то, что случилось с его друзьями. Гайку, Рокки и Вжика по-прежнему нигде не было видно. И без того всегда сосредоточенное лицо лидера Спасателей от беспокойства за жизнь друзей стало ещё жёстче, стальной взгляд выражал полную решимость найти и спасти их, во чтобы то ни стало. До царапин ли ему сейчас было? - С ним всё будет в порядке? - он кивнул на всё ещё не пришедшего в сознание Дейла, которого прибывшие по вызову санитары осторожно укладывали на носилки.
- Не беспокойтесь, - заверил его пожилой хомяк, с ним всё будет в порядке! Обещаю — уже чуть мягче добавил врач, заметив с какой тревогой в глазах Чип провожал карету «скорой помощи», увёзшую Дейла в больницу. - Вам самому тоже бы не мешало привести себя в порядок... - заметил он.
- Потом... - Чип махнул рукой, мол, «сейчас не до этого». - Сначала я должен найти остальных своих друзей! Простите, - обратился он к двум бульдогам-санитарам, проносившим мимо них носилки с лежащим на них пожилом барсуком со сломанной ногой, вы не видели здесь крупного мыша в синей кофте и маленькую мышку в сиреневом комбинезоне? Они были вместе...
- Извините, сэр, - один из бульдогов с сожалением покачал головой, но среди пострадавших описываемых вами особей, вроде бы, не было...
- Вы уверены в этом? - у Чипа всё похолодело внутри. «Неужели, это конец — подумал он. Нет! - он решительно отмёл самые страшные предположения, они живы — я это знаю, чувствую!». - У него ещё вот такие большие усы... - он попытался изобразить, как выглядит австралиец.
- Извините, сэр, - вежливо ответил второй бульдог, но мы их не видели... - и они, с сожалением помотав головами, отправились дальше, к стоящей чуть поодаль карете «скорой помощи».
- Да что ж это такое! - Чип в отчаянии схватился за голову. - Неужели, они...они...нет, этого не может быть! - вдруг зло выкрикнул он. - Я знаю, они живы! Я найду их!
- Сэр, - молодой пудель-ассистент осторожно потрогал, уже было отчаявшегося, бурундука за разорванный рукав, чтобы привлечь его внимание. - Мне кажется, это те, кого вы ищете... - он с грустью кивнул, указывая куда-то ему за спину. Развернувшись, Чип увидел, как дюжие бульдоги-санитары выносят из их развороченного взрывом вагона Гайку и Рокки, над которыми беспокойно кружился Вжик, весь перепачканный в копоти.
- Гайка! Рокки! Вжик! - обрадованный Чип бросился к ним, но его радость тут же сменилась диким ужасом, когда он подбежал поближе. Мышка и австралиец сидели на носилках лицом к лицу в несколько странной позе, словно они хотели обнять друг друга, но что-то им мешало. Лишь оказавшись возле них, Чип понял, что именно — из спин обоих, проткнув их насквозь, торчал обломок стальной трубы...
- О господи!! - прошептал Чип, едва не задохнувшись от ужаса. - Они живы? - замирающим голосом спросил он санитаров.
- Док сказал, жить будут — спокойно ответил один из бульдогов, которого, похоже, ничуть не смущала эта страшная картина. - Просто они потеряли сознание от болевого шока и потери крови...
- Не волнуйтесь, - добавил второй, сейчас мы доставим их в ближайшую больницу — там опытные квалифицированные врачи, они сделают всё, чтобы спасти их!
- Так чего же мы ждём? - к Чипу вновь вернулась прежняя решимость. - Поехали скорее! - он помог им закинуть носилки, с находящимися на них без сознания мышкой и австралийцем, в карету «скорой помощи, и, вслед за ними, забрался внутрь. Едва он успел захлопнуть дверцу, как машина сорвалась с места и, ревя сиреной, помчалась в сторону видневшегося невдалеке города...

...Рокки открыл глаза: он находился в каком-то помещении с белыми стенами; откуда-то сверху, прямо ему в лицо, бил яркий свет... «Этого не может быть — пронеслось у него в голове, неужели, я... Нет! - он тут же отбросил столь мрачные мысли - если бы я был мёртв, я бы сейчас не размышлял. Я мыслю, следовательно, существую!». Сознание медленно возвращалось к нему, он уже различал неясные белые фигуры, стоявшие возле него, и слышал их приглушённые голоса:
- ...шансы есть?
- ...слишком мало для...
- Надо как-то разъединить...
«Либо, это ангелы, либо... - тут он, наконец, заметил, что они одеты в белые халаты, ...врачи! Точно, врачи!». Рокки почувствовал себя значительно лучше и даже немного приободрился. Главное, что он жив — остальное его в данный момент не интересовало. Взглянув перед собой, он увидел сидящую напротив мышку, на прекрасном личике которой застыло испуганное выражение. В его мозгу промелькнули обрывки воспоминаний: поезд, взрыв, ужас, боль... Внезапно, он всё вспомнил...

«Внезапно раздавшийся мощный взрыв сотряс поезд, в котором они ехали. Ударная волна, прокатившаяся по соседним вагонам, словно пушинку, сбросила на пол ничего не подозревавшего мирно спавшего Рокфора, накрыв его собственной полкой и осколками разбитого стекла. Стоящий у окна столик разбило в щепы, весь пол забросало осколками разбитого стекла и кусками содранной со стен обшивки...
- Гаечка, ты как, в порядке? - он испуганно взглянул на побледневшую мышку, которую от сотрясения также сбросило на пол.
- Кажется, да... - неуверенно произнесла она, ощупывая себя. - Вроде, всё цело...
- А где Вжик? - он только сейчас вспомнил о своём маленьком друге, спавшем в «гамаке». - Вжик, малыш, отзовись! - Рокки оглядел купе, но маленькой мушки нигде не было видно.
- Может быть, взрывной волной его выбросило в окно — неуверенно предположила Гайка, оглядывая развороченное взрывом купе - или в коридор...
- Вжик, где ты? - мыш перевернул каждый обломок, обыскал всё купе, но отважной мушки нигде не было... - Наверное, он где-нибудь на улице — больше для того, чтобы успокоить самого себя, пробормотал австралиец, - помогает Чипу с Дейлом вытаскивать раненых... - внезапно, догадка, словно молния, пронзила его голову; взглянув на мышку, он понял, что она тоже догадалась о...
- Ребята! - хором вскричали они, бросаясь в соседнее купе, но в этот момент прозвучал второй, менее мощный, но гораздо более близкий взрыв. Пол словно ушёл у них из-под ног, и в следующую секунду Рокфор почувствовал, как их подбросило куда-то вверх и в сторону... мгновение спустя он врезался во что-то затылком, а затем почувствовал сильный удар куда-то в область поясницы... Когда он очнулся и приоткрыл глаза, то сначала даже ничего не понял — вроде бы, всё было цело, лишь голову ломило так, словно по ней шарахнули кувалдой, да немного ныло в груди. Лишь взглянув вниз, на собственный объёмный живот, он всё понял: из живота торчало нечто блестящее и металлическое... с трудом нашарив внезапно отяжелевшей рукой её наконечник, торчащий у него из спины, он с ужасом осознал, что эта серебристая штуковина пронзила его насквозь. Австралиец чувствовал себя, словно куропатка на вертеле, но не это было самое ужасное. Прямо перед ним, обхватив руками торчащий из разорванной на груди пижамы противоположный конец серебристого «лома», словно желая вытащить его, но вдруг передумав, сидела потерявшая сознание от пережитого шока маленькая золотоволосая мышка...»

- Прости меня... - тихо произнёс австралиец, опустив голову и глядя на покрытый целлофановой клеёнкой операционный стол, на котором они сидели.
- За что? - удивилась Гайка: она только что очнулась и теперь с интересом рассматривала помещение, в котором они находились.
- За то, что уговорил вас ехать на этом проклятом поезде... - он грустно посмотрел на неё. - Я не прощу себе, если с тобой что-нибудь случится...
- Не волнуйся, Рокки, - не смотря на не слишком радужное положение, в котором они находились, мышка была настроена оптимистично. - Всё будет хорошо! - она ободряюще улыбнулась.
- Надеюсь, ты права... - он печально вздохнул. - Интересно, как там ребята...?

- Есть предложения? - спросил один из врачей, собравшихся в соседней комнате на консилиум, небольшой худой барсук. Вид у него был слегка озадаченный — видимо, ему раньше не приходилось сталкиваться с чем-то подобным.
- Единственный шанс их спасти — распилить трубу — ответил пожилой седовласый мыш-профессор в очках. - Но нет гарантии, что удастся спасти их обоих... - добавил он, сняв очки и протирая уставшие глаза.
- Так что же делать? - один из хирургов, невысокий полный хомяк, взглянул в окно, за которым находилась операционная. На операционном столе сидели пострадавшие — маленькая юная мышка и крупный мыш, по возрасту годившийся ей в отцы, они о чём-то говорили вполголоса... «Хорошо, что мы вкололи им сильное обезболивающее — подумал он. По крайней мере, они не чувствуют боли...».
- Анализы уже готовы? - спросил мыш.
- Да, профессор - молоденькая мышка-медсестра положила трубка телефона. - Сейчас их принесут.
- Хорошо... - седовласый профессор повернулся к окну и задумчиво посмотрел на пациентов. Они по-прежнему о чём-то разговаривали друг с другом, делая вид, что ничего не произошло. «Они хорошо держатся — подумал он, - я бы так не смог...»
- Вот анализы, профессор — вошедший медбрат-бурундук протянул ему отчёт.
- Спасибо — мыш, нахмурившись, углубился в чтение. По мере того, как он читал, его вид становился всё мрачнее...
- Профессор, у них есть шансы? - с надеждой спросил барсук, с волнением глядя на старика.
- Боюсь, новости не слишком утешительные... - профессор вздохнул, закончив чтение. - Их повреждения слишком серьёзны, операция может только навредить им — он задумался, потирая подбородок. - Впрочем, шанс у них всё-таки есть — продолжил он, если осторожно подвинуть одного из них, так, чтобы можно было распилить трубу, то можно спасти другого... - он замолчал, всем и так было ясно, что он имеет в виду.
В комнате повисла напряжённая тишина, все переваривали услышанное. Им предстояло сделать трудный выбор — трудный, прежде всего, морально... В окно было видно, как ни о чём не подозревающие пациенты о чём-то разговаривают: взрослый мыш по-прежнему сохранял весьма хмурый вид, юная же мышка, напротив, была оживлена, её симпатичное личико излучало столь необходимый в данной ситуации оптимизм. Они даже и не подозревали, что скоро кто-то из них должен будет умереть, чтобы спасти жизнь другому...
- Имеем ли мы на это право? - вдруг неожиданно спросил барсук, отвернувшись от окна и глядя на остальных.
- На что? - не понял профессор.
- На то, чтобы выбирать, кому из них жить, а кому умереть... - пояснил тот. - Если ли у нас на это, прежде всего, моральное право?
- Давайте, посмотрим на это с практической, а не с философской точки зрения — предложил мудрый мыш. - Да, у нас нет права — ни морального, ни какого-либо другого — решать, кому из них сохранить жизнь, а кому придётся ею пожертвовать ради спасения другого... Но, - он строго взглянул на притихших коллег, как врачи, дававшие клятву Гиппократа, мы обязаны сделать всё возможное, чтобы их спасти! Даже, если для этого придётся пожертвовать жизнью одного из них! Анализы показывают, - продолжил он уже более спокойный тоном, что у молодой мыши гораздо более серьёзные повреждения, чем у её спутника. Даже, если нам удастся благополучно освободить их от этой трубы, её шансы выжить будут минимальны...
- А у её спутника? - поинтересовался кто-то из врачей.
- Его повреждения менее серьёзны — ответил он. - Большая часть жизненно важных органов не задета, поэтому, его шансы на спасение повыше... Хотя, исключать ничего нельзя — добавил он мрачно.
- Неужели ничего нельзя сделать? - хмуро спросил барсук.
- Боюсь, что нет — профессор вздохнул. - После освобождения их от трубы, велика вероятность большой потери крови... Для молодой мыши, с её серьёзными внутренними повреждениями, это может оказаться смертельным...
- Значит, - хмуро подвёл итог барсук, нам придётся подвинуть её, чтобы спасти его?
- Боюсь, что так — согласился профессор.
- И кто же скажет им об этом? - всё так же хмуро поинтересовался он.
- Если потребуется, - профессор поправил очки, - я возьму это на себя...

- Ну-с, как мы себя чувствуем? - как можно бодрее поинтересовался вошедший в операционную седовласый профессор. Его сопровождали двое врачей помоложе и старшая медсестра.
- Бывало и получше... - хмуро буркнул мыш, словно что-то предчувствуя.
- Не обращайте внимания, доктор, - Гайка улыбнулась, - он всегда так ворчит.
- Это хорошо, что вы не теряете оптимизма — невесело улыбнувшись, заметил он.
- Спасибо, доктор — она с надеждой взглянула на них. - Ведь вы нам поможете, да?
- Видите ли, - начал профессор, - ваш случай очень сложный...
- Скажите нам правду — попросила Гайка тихим голосом, словно почувствовав что-то неладное, от её прежнего оптимизма не осталось и следа — теперь она была серьёзна и сосредоточена.
- Это так серьёзно, док? - мрачно спросил австралиец, вопросительно глядя на него.
- Боюсь, что да... - мыш-профессор сочувственно покачал своей седовласой головой. - Ваши повреждения, к сожалению, слишком серьёзны...
- Насколько серьёзны, док? - перебил он его.
- Дело в том, - врач скрестил за спиной руки и продолжил уже более серьёзным тоном, что у вас задеты многие важные органы, и шанс на выживание... имеет только кто-то один...
- Только один?! - холодные липкие мурашки пробежали по коже Рокфора, заставив его содрогнуться от осознания этих страшных слов. - То есть, другой... другая... - всегда мужественный, австралиец, впервые в жизни, не мог найти подходящих слов. Нет, за себя он не боялся, он уже достаточно пожил на своём веку и многое познал — нет, он не боялся смерти... Другое дело – Гайка... Она ещё слишком молода и красива, её ждёт долгая и счастливая жизнь... которая не может, не должна оканчиваться вот так внезапно! Нет, уж если кто и должен умереть, так это не она...
- Скажите, доктор, - Гайка, видя нерешительность Рокфора, решила спросить сама, какие у нас шансы? - повернув к нему своё прекрасное лицо, она взглянула на него пронзительным взглядом.
- Ну... - старый мыш вдруг смутился, взглянув в её, ясные, чистые глаза, которые, казалось, излучали какую-то особую решимость. - Мы не имеем права скрывать от наших пациентов, что их может ожидать в результате нашего медицинского вмешательства, и... - было видно, что ему трудно говорить. Он пытался собраться с мыслями, сообразить, как бы помягче, сообщить им ужасную правду, но мышка, похоже, уловившая что-то в его смущённом взгляде или подрагивающем голосе, опередила его:
- Профессор, - она подняла на него взгляд, полный решимости, - это ведь, не Рокфор?
- Как бы я хотел, чтобы это было не так... - вздохнул старик, опустив голову.
- Док, умоляю вас, - австралиец повернулся к нему, в его глазах стояли слёзы, - спасите её! Ведь, вы же можете, да? Можете? - он отчаянно цеплялся за возможные варианты. - Пусть лучше это буду я - я готов, только спасите её, умоляю вас!
- К сожалению, сэр, её повреждения слишком серьёзны... - старый мыш тяжело вздохнул. - Главная проблема — она неоперабельная, любое постороннее вмешательство может оказаться смертельно опасным для неё, поэтому, шансов на то, что она выживет, слишком мало...
- Но они есть? - австралиец с надеждой взглянул на него.
- Это только лишь одному Богу известно... - неопределённо ответил тот, стараясь не смотреть на побледневшего от страха и отчаяния австралийца.
- Доктор, вы можете сообщить об этом нашим друзьям? — попросила его Гайка, в отличие от Рокфора, она держалась вполне уверенно. Зная, о том, что скоро умрёт, мышка выглядела довольно спокойной, в её уверенном взгляде сквозила такая стальная решимость, что те, кто её не знал, наверняка бы подивились — откуда в столь хрупком и нежном существе такая невероятная мужественность и стойкость. - Они должны быть здесь, в вашей больнице...
- Да, конечно, - он поспешил перевести разговор в другое, менее неприятное русло. - Как их зовут? - он сделал знак своему ассистенту, тот достал ручку и блокнот, и приготовился записывать.
- Чип Мейплвуд и Дейл Оакмонт — немного подумав, мышка добавила: - И Вжик.
- У него есть фамилия? - ассистент вопросительно посмотрел на неё.
- Нет, - кивнула она. - Просто Вжик, маленькая зелёная мушка...
- Зелёная мушка? - второй ассистент, маленький пухлый хомяк, нахмурился, припоминая. - Кажется, в 309 палате есть одна, тоже с поезда...
- Это, должно быть, он! – подтвердила Гайка. - С ним всё в порядке?
- В общем, да — хомяк кивнул. - Насколько мне известно, у него просто сильный шок, ему повезло, что его выбросило в окно после первого взрыва.
- Надеюсь, с ребятами тоже всё в порядке — с надеждой произнесла мышка.
- Уверен, что в порядке — хомяк ободряюще улыбнулся. - По крайней мере, я не видел их фамилий в списке тяжелораненых.
- Это первая хорошая новость за сегодня — Рокфор невесело улыбнулся, но улыбка получилась слишком вымученная. - Надеюсь, хоть им повезло...

Хомяк оказался прав — Вжик лежал в 309 палате, вместе с ним там же находились и Чип с Дейлом. Чип уже практически оправился от потрясения, вызванного внезапной катастрофой и, лёжа на койке, даже пытался составить план будущего расследования. Если бы он знал, что вскоре его ждёт ещё одно, более серьёзное потрясение... Дейлу повезло меньше, при обследовании в больнице выяснилось, что у него сломана правая нога, и сейчас он сладко дремал под действием небольшой дозы снотворного, которую ему вкололи врачи. Его правая нога, закованная в гипс, покоилась на специальной подставке над кроватью, поддерживаемая системой блоков и верёвок. Что касается Вжика, то он беспокойно летал кругами по палате, не зная, чем себя занять. Они пытались узнать что-нибудь про Рокки и Гайку, но им каждый раз сообщали, что они всё ещё находятся в операционной, операция проходит успешно, и причин для волнения нет. Впрочем, рано или поздно, но они должны были узнать эту страшную новость... Решив, что лучше поздно, чем никогда, хомяк решил дождаться окончания операции, всё ещё надеясь на чудо, а потом уже идти к ним. Он уже выяснил по телефону у дежурной медсестры, в какой палате они находятся и теперь, сидя в ординаторской и нервно докуривая сигарету, ждал окончания операции. Время, казалось, текло слишком медленно - и вот, наконец, в ординаторскую вошёл один из ассистентов профессора, помогавших ему при проведении операции — невысокий худой барсук. Сняв повязку, он бросил её на стол и, достав сигарету, нервно закурил.
- Это несправедливо... - он нервно сжал сигарету, однако, пальцы его не слушались, и он едва её не выронил. - Она должна была жить... она ещё так молода... у неё могли быть семья, дети... - он вытер потный лоб трясущейся рукой. - Почему так, Билл? - он повернулся к сидевшему рядом хомяку, почему?
- Успокойся, Джо — хомяк старался выглядеть спокойным, хотя на душе у него тоже кошки скребли, - судьба всегда выбирает самых достойных...
- ...и самых красивых — неслышно добавил он.
- Ты нашёл её друзей? - барсук немного успокоился, решив сменить тему.
- Да, они в 309-ой — кивнул хомяк. - Ума не приложу, как им сказать... - он вздохнул.
- Хочешь, попросим кого-нибудь другого сходить к ним — предложил Джо.
- Нет — хомяк покачал головой, раз я вызвался это сделать, значит, мне и идти - погасив окурок, он встал из-за стола и направился к двери.
- Удачи... - тихо прошептал барсук ему вслед.

Чип как раз собрался в очередной раз выйти, узнать у дежурной медсестры как проходит операция, как дверь открылась, и в палату вошёл маленький пухлый хомяк в белом халате.
- Мистер Мейплвуд? - спросил он, подходя и усаживаясь рядом на постель.
- Да... – Чип почуяв неладное, вопросительно уставился на него. - Док, что случилось? С нашими друзьями всё в порядке?
- И да, и нет... - уклончиво ответил он. Хомяк немного помолчал, собираясь с мыслями, затем, продолжил: - Иногда бывает так, что даже самая современная медицина бессильна — к сожалению, судьба всегда выбирает самых достойных...
- Что с Рокки? - перебил его Чип.
- С ним, как раз, всё в порядке — немного помолчав, ответил врач. - Повреждения серьёзные, но он выкарабкается... А вот с молодой мисс... - он опустил голову, было видно, что ему трудно об этом говорить, но он всё же продолжил тихим голосом:
- Мы сделали всё, что смогли, но, к сожалению... - он не договорил, - его прервал дикий крик:
- Не-е-е-ет!!! - это кричал Чип, его крик был таким громким, что разбудил даже спящего под действием снотворного Дейла, который, не разобрав спросонья, что происходит, недовольно повернул голову, удивлённо глядя на Чипа:
- Что случилось?
- Гаечка... - словно в ступоре, изменившимся до неузнаваемости голосом, тихо произнёс Чип...
- Что с ней?? - с Дейла весь сон, как рукой сняло. Он беспокойно переводил взгляд со своего друга на сидящего рядом врача-хомяка и обратно.
- Гайка... Гайка... Гайка... - Чип, словно загипнотизированный, повторял без конца её имя. - Нет... Нет! НЕТ! - Всё, что угодно, но только не это!!
- Что с ней? Что случилось? - если бы Дейл мог двигаться, хомяку наверняка бы не поздоровилось, но он мог лишь беспомощно взирать на него.
- Гайки больше нет... - безжизненным механическим голосом вдруг произнёс Чип, и все, включая неподвижно застывшего в воздухе Вжика, уставились на него.
- Что значит - нет? - не понял Дейл. - Она что, куда-то ушла?
- Ушла... - всё тем же механическим голосом повторил Чип, словно во сне кивнув головой...
- Куда ушла... - начал было Дейл, но увидев безжизненное выражение лица командира, внезапно всё понял. - Нет!! - вскричал он, - только не Гайка! Чип, скажи, что это неправда!!
- К сожалению, это так... - с грустью ответил за него хомяк. - Кажется, вашему другу требуется помощь — он выглядел слегка растерянным, слишком неожиданным оказалось для него всё происходящее. - Сейчас я сделаю ему укол...
- Не надо, док — неожиданно произнёс лидер Спасателей, уже своим обычным, слегка резким голосом. Похоже, каким-то невероятным усилием воли ему всё-таки удалось взять себя в руки — во всяком случае, ступор у него прошёл также внезапно, как и начался. Внешне он по-прежнему выглядел также, только выражение лица стало каким-то жёстким, а глаза блестели странным стальным блеском. - Не надо... - повторил он.
- Хорошо, как скажете... - кивнул хомяк.
- Могу я видеть её? — Чип повернулся к нему.
- Я не знаю, стоит ли... - начал тот, но бурундук перебил его:
- Я хочу видеть её! — жёстко произнёс он, - вам ясно?!
- Хорошо, как скажете, сэр... - хомяк поднялся. - Следуйте за мной...
- Вжик, останься с Дейлом — попросил мушку Чип, кивнув на красноносого бурундука: тот неподвижно застыл в своей кровати, глядя куда-то в одну точку — настолько его потрясло это страшное известие. - Ему сейчас необходима чья-то поддержка...
- Хорошо... - пискнула маленькая мушка, понуря голову.
- Не беспокойся, - ободрил он его, понимая, что больше всего на свете тот хотел бы быть сейчас вместе с неразлучным австралийцем, - с Рокки всё будет хорошо!
- Правда? - пропищал Вжик, немного встрепенувшись.
- Обещаю - кивнул Чип, вслед за хомяком выходя из палаты...

Когда они подошли к операционной, Рокки уже лежал на каталке, заботливо укрытый белоснежной простыней. Вокруг него хлопотали медсёстры, готовя его к переезду в палату.
- Как он? - Чип остановил выходившего из операционной седовласого мыша-профессора.
- С вашим другом всё в порядке — устало ответил тот, снимая повязку. Повреждения у него, конечно, довольно серьёзные, но, к счастью, не смертельные. Думаю, недели через две-три мы уже поставим его на ноги...
- А она...? - он кивнул на лежащую на операционном столе прекрасную мышку. Хомяк печально глянул на бурундука, но тот смотрел за стекло...
- Вы уверены, что хотите этого? Это может ей навредить...
- Вы что - до сих пор не можете определиться?!! - почти заорал он - ДА! ДА! ДА - УВЕРЕН!!
- Хорошо, как вам будет угодно... Вы, кажется, были ей не просто другом... - участливо заметил доктор, открывая операционную. - Я не буду вам мешать. - он выключил внутри свет. - Если что - я буду в кабинете напротив.
- Спасибо. - обреченно глядя перед собой, Чип вошел в операционную...

После того, как погасли яркие операционные лампы, помещение освещалось лишь светом, падающим из больничного коридора и из окна операционной. Так было даже лучше... Несчастная мышка, укрытая больничным покрывалом, неподвижно лежала на кушетке, подключенная к электрокардиографу. От обеих её рук тянулись жгуты из проводов и трубок, ведущих к капельницам. Было тихо, и только из недр прибора доносился ритмичный писк в такт пробегающей по экрану слабой зеленой синусоиде...

Увидев стоящие у стены стулья, Чип тихо придвинул один к себе и сел у изголовья кровати, с невыносимой болью в сердце глядя на Гаечку. Перед глазами у него обрывками мелькала вся его жизнь; все, что им довелось пережить вместе, и всё, чему уже не суждено будет сбыться...

Внезапно линия пульса на мониторе заколыхалась и её амплитуда стала выше. Гайка слегка шевельнулась, глубоко и тяжело вздохнула и с трудом приоткрыла глаза: у её кровати сидел знакомый до боли силуэт.
- Чип... - тихо произнесла она слабым, но не грустным голосом. - ты пришел попрощаться?
- Нет, нет, нет! - просто проведать! - из глаз Чипа брызнули слёзы - Ты поправишься - вот увидишь!
- Врешь. По глазам вижу... - слабо усмехнулась мышка. - Не умеешь ты врать, Чиппи...
- Гаечка, прошу тебя, не говори так! - Чип уже не скрывал того, что плачет - Ты не можешь так поступить! Со всеми нами! Со мной... - бурундук крепко сжал ручку изобретательницы в своей ладони. Она смогла ответить ему только слабым пожатием.
- Рокфор выжил? - вдруг поинтересовалась она. Невероятно - её, похоже совершенно не волновала её собственная жизнь.
- Выжил, выжил... - Чип провел рукавом куртки по глазам. - И ты выживешь! Ты же очнулась - говоришь со мной!
- Да, так бывает... - спокойно сказала Гайка - предсмертная эйфория... забавное ощущение! Ладно, Чип - ты ведь не за этим сюда пришел... - Гаечка с видимым усилием повернула к нему голову, с жалостью глядя ему прямо в глаза:
- Вы все живы - и это главное для меня - поверь! Ты ведь у нас лидер... значит должен им и остаться... - мышка протянула руку и тронула бурундука за мокрую от слез щеку. - Мне не страшно... Хотя и больно видеть ваши страдания... Особенно твои... Похоже, пришло время - ещё одной отсрочки у меня не будет... я просто не смогу так поступить с тобой...
Мышка ласково погладила Чипа по носу, несмотря на то, что по его щекам бежали самые настоящие ручьи:
- Ну давай, Чип - скажи это... скажи хоть раз в жизни... как подарок на прощание....
- Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Останься хотя бы ради этого! Гаечка! Моя жизнь потеряет смысл, если не станет тебя!! Я же не смогу с этим жить!
- Нам всем придется покориться неизбежному. - Гайка помолчала, делая несколько тяжелых вздохов.
- Но я хочу, чтобы ты знал... - ТЫ всегда вел меня за собой по жизни... И скажи Дейлу, что без него Спасателей бы не было, да... И пусть Рокки с Вжиком всегда будут с вами... - голос мышки впервые дрогнул. - Мне жаль, что не я поведу завтра наше "Крыло" - но я... я буду заглядывать к вам, мои родные... И я люблю вас... Люблю тебя... ...Чиппи... - на этот раз Гаечка заплакала сама и сняв руку с лица Чипа, повернулась, глядя в потолок.
- На этом все... оставь меня теп.......
- ПИП, ПИП, ПИИИИИИИИИИИИИИИИИ... - разнесся по операционной страшный, оглушающий своим ужасом звук. Зеленая пульсирующая линия на мониторе кардиографа стала прямой... В тот же миг Чип почувствовал, как нежная кисть мышки обмякла прямо у него в руке...

- Нет, Гаечка! Нет, нет, НЕТ! - он уткнулся носом в её подушку и обняв золотоволосую изобретательницу, затрясся в безудержном плаче. Так Чип не рыдал ещё ни разу в жизни. Ни разу в жизни он не терял настолько близкое и дорогое ему существо: намного больше, чем просто друга...
"Это кошмарный сон! - думал командир - разбудите меня кто-нибудь, ПРОШУ!!" Но - увы, всё было наяву: он сидел в темной операционной, а та кого он любил больше жизни, умерла прямо у него на руках...
На громкий тревожный сигнал прибора из соседнего кабинета прибежал тот самый седовласый врач, но увидев, что происходит, предпочел подождать в коридоре. Всё равно уже ничего нельзя было сделать - это был всего лишь вопрос времени...
... Оторвавшись, наконец, от мокрой подушки, Чип поднял руку Гаечки и поцеловал её... "Я буду с этим жить, и я не сдамся... обещаю" - тихо прошептал он и бережно положил её ручку на кровать. Судорожно вздохнув, он провел пальцами по её векам, закрыв сияющие небесной синевой глаза... теперь они больше ничего не увидят...
Обернувшись на пороге, Чип посмотрел назад: мышка казалось, просто спала... самым крепким сном... вечным сном... - опустив голову, Чип покинул ставшую безжизненной операционную...

- К сожалению, не всё в наших силах... - старый мыш печально вздохнул, оторвавшись от стены коридора. - Соболезную...
- Нет... - тихо прошептал бурундук, глядя через стеклянные двери операционной на самое дорогое для него существо, этого не может быть...это невозможно... - он бессильно опустился на стоящий возле стены стул. Если до этого у него ещё оставалась какая-то надежда, то теперь уже она окончательно исчезла... Он чувствовал себя так, словно его вывернули наизнанку и вынули из него душу, впрочем, в каком-то смысле так оно и было: Гайка для него была больше, чем просто красивая мышка, больше, чем верный друг и надёжный товарищ... Она и была его сердцем и душой...
- Почему она? - он поднял на старого профессора печальные глаза - слёз в них уже не было, но в их глубине светилась поистине нечеловеческая грусть. - Почему Гайка?
- Ну-ну, не отчаивайтесь... - старик, присев рядом, по-отечески обнял его. - Прошлое не изменишь, а будущее никому из нас не дано увидеть... Никто не знает, что ждёт его на, порой довольно сложном, жизненном пути — он печально вздохнул. - Она была хорошей мышкой и, несомненно, заслуживала большего — добавил он, немного помолчав, но я уверен, что там, где она сейчас, ей тоже будет хорошо...
- Не будет, док... - печально возразил ему Чип. - Ведь, мы-то здесь...
- Кто знает, может, вы и правы... - грустно вздохнув, согласился с ним мыш. - Как бы то ни было, - он встал, - жизнь продолжается: как бы ни было грустно и печально на душе, надо смириться с этим и найти в себе силы жить дальше — ради неё, не ради себя!
- Вы правы, док! - поникший было Чип, воспрял духом. - Она хотела бы, чтобы мы продолжили наше дело, ведь, мы — Спасатели! Гайка бы не простила нам, если бы мы сидели без дела, в то время, когда кому-то нужна наша помощь или кто-то попал в беду! Спасибо вам за тёплые слова! – он с благодарностью, искренне пожал ему морщинистую руку.
- Вот это, правильно! - одобрительно кивнул старый мыш, так держать, молодой человек! - крепко пожав ему руку, он, позвав ассистента, направился в ординаторскую.
Чип подошёл к операционной, и, прижавшись к стеклянным дверям, последний раз взглянул на неподвижно лежащую мышку.
- Гаечка, - тихо произнёс он, прости нас... прости, что не уберегли тебя, не смогли ничем помочь в трудную минуту... Мы тебя никогда не забудем, ты всегда будешь в наших сердцах! – он немного помолчал и продолжил: - Клянусь, мы не сдадимся! Мы просто не имеем права сдаваться, когда стольким вокруг нужна наша помощь, и, наперекор злодейке-судьбе, отнявшей у нас самое дорогое – тебя, любимая - продолжим наше общее дело! Я знаю, ты бы нас поняла и поддержала... Мы не сдадимся, потому что, мы Спасатели, а Спасатели не сдаются! - отвернувшись от окна, он смахнул с ресниц, навернувшиеся было слёзы, и, плотно сжав губы, твёрдым шагом направился вглубь серого больничного коридора...

Впрочем, у этой истории есть и т.н. альтернативное окончание - для тех, кто любит хэппи-энды.


- НЕ-Е-Е-Е-Е-Т!!! - вскрикнув, Гайка проснулась вся в холодном поту. Сев на кровати, она осмотрелась - комната была залита бледным призрачным сиянием, на стенах плясали причудливые тени. Взглянув в окно, она увидела висящую перед их штабом Луну, освещавшую парк, тени же на стену проецировали стоящие поблизости деревья, слегка колышущиеся на лёгком ветру.
- Фух! Боже мой! Так это был сон... - она с ужасом осмотрела себя: нет - не было не капельниц, ни проводов, ни темной операционной с рыдающим Чипом. Ничего этого не было... Вместо больничной кушетки под изобретательницей была её родная мягкая кровать. Гайка потрогала живот - но и там все было, как всегда... Лишь тогда она облегчённо вздохнула, постепенно приходя в себя.
- "Всего лишь страшный сон... Всего лишь?" - она вдруг вспомнила, что они собирались утром ехать на какой-то особенный пляж, о котором Рокфор уже прожужжал им все уши, а в этом странном сне они ехали, как раз, на этот самый пляж! Что это - простое совпадение?? Хотелось бы верить. А вдруг, это... предостережение? Предостережение свыше? Да нет - не бывает такого... - но эти её мысли были неубедительны даже для неё самой. Измученная сомнениями, мышка встала и прошлась по комнате. Если это, действительно, вещий сон - значит, они ни в коем случае не должны завтра... ой, вернее уже сегодня, - сегодня утром никуда отправляться!! А если нет? Если это просто случайное совпадение? Злая насмешка неведомого снотворца, навеявшего ей этот странный и страшный сон? Эта и сотни других мыслей лезли ей в голову, не давая покоя... Ей хотелось тут же побежать и сообщить об этом остальным, но не будешь же будить их посреди ночи? Но с кем-то поговорить было всё же необходимо... Наконец, решившись, мышка прошла в гостиную, надеясь застать там Дейла, но к её большому удивлению бесшабашного заядлого полуночника там не было - телевизор был давно выключен и даже пульт успел остыть после его прикосновений… Всё указывало на то, что неугомонный бурундук решил сегодня сделать перерыв в своих еженощных бдениях и лечь спать пораньше. Немало этим удивлённая, мышка осторожно двинулась обратно по коридору, в направлении комнаты бурундуков. Проходя мимо комнаты Рокфора, она услышала доносивший оттуда его могучий раскатистый храп. В перерывах между мощными всхрапами, ему вторило тоненькое попискивание Вжика… Зная о склонности австралийца к преувеличениям(особенно, когда дело касалось мистики), она решила пока не рассказывать ему о своём сне, чтобы не расстраивать чувствительного мыша. Подойдя к комнате бурундуков, Гайка осторожно приоткрыла дверь и, стараясь не шуметь, заглянула внутрь. Увиденное заставило её улыбнуться – Дейл в синей пижаме лежал на своём верхнем ярусе кровати, раскинув руки в стороны и свесив вниз одну ногу, постукивая ею об переборку кровати. Чип же лежал, свернувшись калачиком, и время от времени, взмахивал рукой – то ли кого-то лупил во сне, то ли пытался сквозь сон отмахнуться от неизвестного ему источника мерно постукивающего звука. Мышке очень не хотелось будить сладко спящих бурундуков, но ждать утра не было смысла – за сборами и всеобщей беготнёй её вряд ли будет кто слушать. К тому же, речь ведь идёт не только – и не столько - о них самих, сколько о тех несчастных пассажирах, которые должны будут пострадать или даже погибнуть(во что ей совершенно не хотелось верить), в результате приснившейся ей во сне страшной катастрофы. Если, конечно, это действительно был вещий сон… Постояв в нерешительности возле двери, она несмело вошла и, осторожно приблизившись к их кровати, легонько потрогала Чипа за руку. Промычав в ответ что-то нечленораздельное, бурундук повернулся к стенке и засопел громче прежнего. Она снова подёргала его за руку, на сей раз, сильнее…
- Дейл, что тебе нужно? – сквозь сон пробормотал Чип, поворачиваясь… и тут же весь сон мигом слетел с него – возле их с Дейла кровати, стояла смущённая Гайка.
- Чип, нам надо поговорить… - смущённо произнесла она тихим голосом.
- Гаечка, что случилось? – в голове командира Спасателей тут же возникло множество разнообразных вариантов. – Пожар в мастерской? Кто-то пропал? В чём дело? – засыпал он её вопросами.
- Идём… - она кивнув, повернулась и направилась к выходу, Чип, обуреваемый нехорошими предчувствиями(а как могло быть иначе, ведь Гаечка ни за что бы не осмелилась войти ночью к ним в комнату без особой на то причины?), последовал за ней.
В комнате Гаечке было темно, но мышка, нашарив в темноте ночник, включила его и небольшая, уютная, чисто прибранная комнатка сразу осветилась приглушённым таинственным светом.
- Ну, - что случилось? – буркнул Чип, всё ещё хмурый спросонья. Он сел на край кровати и внимательно посмотрел на мышку, сидящую на её противоположном конце.
- Чип… - начала она, ты, наверное, мне не поверишь, но мне только что кое-что приснилось..., и я…
- Сон? – перебил он, удивлённо уставившись на неё. – Ты разбудила меня из-за сна?
- Но Чип! – возразила она, это был не просто сон, а вещий сон! Словно предзнаменование!
- Эээ…Гаечка, - бурундук жалобно посмотрел на неё, - а это не может подождать до утра? – он бросил короткий взгляд на висящие на стене часы, три часа ночи…
- Не может, Чип! – в голосе мышки вдруг послышались решительные нотки. – Речь идёт о десятках жизней! И о наших тоже… - тихо добавила она.
- Что?! – бурундук ошарашено уставился на неё. – Гаечка, - ты о чём? С тобой…эээ…всё нормально? – он озабоченно посмотрел на свою нахмурившуюся подругу.
- Я знаю, в это трудно поверить… - мышка печально вздохнула, - но ты должен выслушать меня, Чип! – она умоляюще посмотрела на него.
- Ну, говори… - бурундук сдался, не в силах видеть, как она, кажется, вот-вот заплачет...
- Слушай внимательно, Чип! – Гайка немного приободрилась и начала свой рассказ…
- …Невероятно! – только и смог выговорить потрясённый её рассказом бурундук. – Ты уверена, что это не случайное совпадение? – спросил он, вопросительно глядя на неё.
- Не знаю, Чип… - Гайка задумчиво взглянула в окно, первые ещё бледные лучики рассвета уже несмело заглядывали в окно. – Я надеюсь, что это просто страшный сон, ты не представляешь, как мне хотелось бы этого, но… кто знает... - она, помолчав, продолжила: - Слишком реально было всё то, что я видела во сне… - тихо прошептала она.
- Представляю, что будет когда об этом узнает Рокфор… - задумчиво произнёс бурундук.
- Он заставит нас отказаться от этой поездки – мышка грустно улыбнулась, или заставить взять с собой ещё два чемодана со всевозможными амулетами.
- Да уж… - Чип тоже невольно улыбнулся, представив себе помешанного на мистике и суевериях австралийца.
- И что же нам теперь делать? – Гайка вопросительно взглянула на него.
- Приниматься за работу! – своим обычным решительным тоном произнёс он, сейчас это был прежний Чип – серьёзный, сосредоточенный, готовый в любую минуту кинуться на выручку, любому, кто нуждался в этом. – Сон это или не сон – мы обязаны попытаться предотвратить эту возможную катастрофу! Надо разбудить остальных – он поднялся и решительно направился прочь из комнаты, у входа он обернулся и взглянул на притихшую мышку. – Не волнуйся, Гаечка! Мы спасём их, обещаю!
- Ты прав, Чип! – Гайка, наконец, стряхнула с себя охватившее её оцепенение, ведь мы Спасатели, чёрт подери! – она с вызовом взглянула в окно, на занимающийся рассвет нового дня, который мог стать самым ужасным в их жизни. – Да, мы сделаем это! Мы спасём их! – она поднялась и направилась вслед за ним.
- Вот теперь, я абсолютно в этом уверен! - воскликнул Чип, видя её железную решимость. – Спасатели… - начал он, заканчивали они уже звонким хором:
- …ВПЕРЁД!
Прочитала и прониклась. Написано очень красиво. Масса мелких деталей, создающих реальность описываемой атмосферы, меня искренне порадовали. yes.gif Аж дух захватывает. Единственное, что я так и не смогла понять - целевая принадлежность рассказа. Начинается он с не привлекающих особого внимания, но характерных именно для Спасателей ситуаций - доступность для детско-юношеской аудитории очевидна (не говоря уже о самих героях). yummy.gif Однако далее сюжет переходит к такой серьёзной драматической фабуле, что вряд ли стоит такое предлагать детям на ночь (смерть предмета обожания многих даже взрослых мальчиков во всём мире всё-таки)... Нет, повторюсь - написано натурально, жизненно; если мысленно заменить имена Спасателей, белых пуделей и мышей на имена людей, рассказ не изменится к лучшему - он и так хорош. yes.gif Просто не все способны оценить такое смешение детской, юношеской и взрослой аудиторий. Супер! cool2.gif

З.Ы. Капибара пишется с одной "р". wink.gif
Итак, я вернулась, чтобы взорвать эту тему! rolleyes.gif

Хочу выложить два своих рассказа, написанных ещё в период студенчества. Я тогда здорово увлекалась мистикой и взахлёб читала все выпуски "Приключений и фантастики" Юрия Петухова. В одном из таких выпусков помещался рассказ, взволновавший меня до глубины души. Именно в дополнение к нему были написаны эти два рассказа. Понимая, что тема создана для помещения в неё рассказов форумчан, всё-таки решусь выложить, так сказать, первоначало. Не настаиваю, что это необходимо, но...

Алексей Кудряшов

Сказка Об Искушении

- Помни, Люци: наша главная цель - истребление не людей, а добродетели. Уничтожь её - и люди сами убьют себя.
- Я знаю, Учитель.
- И ещё. Остерегайся Старца и его Небесной канцелярии. Только хитрость может ослепить их.
- Я понимаю это.
- Тогда действуй, мой мальчик. И да поможет тебе Тень Великого Предка!


В пятницу после обеда я наконец-то вплотную занялся очерком. То есть заперся у себя в каюте, распаковал пишущую машинку, вставил чистый лист бумаги и сверху крупно напечатал: "Из жизни отдыхающих. Очерк".

Название я придумал давно. Его, собственно, придумывать не надо было. А вот с текстом вышла неувязка. Никак не придумывался текст.

Кость в горле у меня этот треклятый очерк. Три дня осталось, а готово ещё только одно название. Не идёт текст, и всё. Забыло меня вдохновение. Конечно, я славно проводил время и без этого капризного гостя, но, боюсь, редактор меня не поймёт. Да я и сам виноват: нечего было предлагать. Обошёлся бы он как-нибудь и без моей паршивой писанины.

Я тяжко вздохнул и задумался. Надо было начинать.

На размышления ушло всего минут пять.

Я склонился над машинкой и бойко застучал по клавишам.

Получилось следующее: "Шёл по морю корабль. Корабль был туристический, и плыли на нём мы - пятнадцать советских студентов. Счастливые победители конкурса, устроенного японской фирмой "Мун" совместно с нашим Интуристом. Нам достался главный приз - двухнедельный круиз по экваториальной части Тихого океана".

Я напечатал точку и остановился. Всё это ерунда. Только первое предложение и можно оставить. Второе, правда, тоже куда ни шло, но меня в нём одно слово смущает. Чёрт его разберёт, как правильно - "туристический" или "туристский".

Я опять тяжко вздохнул и отодвинул машинку.

Терпеливо просидев на месте ещё пятнадцать минут и ничего не надумав, я поднялся, накинул на плечи пиджак и отправился на палубу - подышать свежим воздухом.

На палубе никого не было. Вернее, почти никого. Сгустившиеся тучи и накрапывавший дождик прогнали всех моих сотоварищей в каюты. Но я сказал "почти никого", потому что два героя всё-таки остались.

Укрывшись под тентом, Андрей с Борькой самозабвенно играли в шахматы. Они даже не заметили, как я подошёл.

Взглянув на доску, я сразу смекнул, что дела чёрных (то есть Борьки) плохи. Ему грозил мат в несколько ходов. В принципе, этого и следовало ожидать: Андрей с первых же дней нашего знакомства показался мне рассудительнее и серьёзнее взбалмошного Борьки.

Я закурил и стал наблюдать, как будут развиваться события.

А события развивались даже быстрее, чем я предполагал. Андрей остроумно пожертвовал пешку. Борька, не мудрствуя лукаво, съел её и тем самым подписал себе смертный приговор. Андрей в ответ двинул ладью, и я понял, что жить Борьке осталось не более двух ходов.

Дальнейшее меня уже мало интересовало. Я покинул тёплую шахматную компанию и не спеша пошёл к себе, чтобы снова помучиться над очерком. У двери, ведущей вниз, я задержался, докурил сигарету, прицелился и бросил её в урну. Она чудом повисла на самом краешке чаши.

А уходить ох как не хотелось! Я подумал, что очерк ещё пару минут подождёт, облокотился о поручень и стал смотреть, как за бортом дрожит океан.

Он не видел, как брошенный им окурок, не успев погаснуть, упал с урны, покатился по палубе и провалился в вентиляционную щель машинного отделения.

Вдруг я услышал странный звук. Как будто какой-то исполин с силой сделал выдох. А через секунду где-то внизу загрохотало.

Всё последующее заняло считанные мгновения, но у меня перед глазами проходило точно в замедленной съёмке.

Палуба прямо передо мной внезапно вспучилась, ломая настил и переборки. Столик, за которым играли Андрей с Борькой, приподнялся, перекувыркнулся, разбрызгав по сторонам шахматные фигурки, и грациозно полетел за борт. Андрей, вцепившийся в свой стул, так верхом и последовал за ним. А растерявшегося Борьку здорово шмякнуло о спасательную шлюпку.

В ту же минуту в спину мне ударила неведомая сила и швырнула вперёд, прямо в чёрную дыру, разверзшуюся посреди палубы и выплёвывавшую обломки внутренностей корабля. Меня крутануло, подбросило и напоследок чем-то крепко стукнуло по голове.

Больше я ничего не помню. Не знаю, сколько продолжался этот ад, сколько я пребывал в беспамятстве. Но очнулся я тоже от удара - уж не помню, которого по счёту.

Очнулся - это слишком сильно сказано.

Просто я вдруг почувствовал, что лежу весь мокрый на чём-то неровном, жёстком и холодном. И понял, что живой.

Чувства возвращались ко мне постепенно. Возникло ощущение, будто меня трясут за плечо. Потом я услышал голос - слабый и далёкий. Он звал меня:

- Виктор, Витька, ты живой? Вить!..

Голос становился всё громче и громче, и я догадался вскоре, что это Борька-шахматист. Но я не мог пошевельнуться, я не чувствовал ни рук, ни ног. Я был даже не в силах открыть глаза.

Потом я понял, что меня куда-то несут. Причём несут небрежно, будто бревно, а не человека. Умудрились даже стукнуть обо что-то. Кто-то застонал. Господи, да ведь это же я стонал!

Странное это ощущение - мысль работает, а тело не повинуется. Будто парализованный. Неужели я на всю жизнь таким останусь?

Эта мысль испугала меня. Я напрягся и неистовым усилием воли заставил себя пошевелить пальцами правой руки. Получилось! Но это движение отобрало столько сил, что я опять на некоторое время отключился.

Когда сознание вернулось ко мне, я снова почувствовал, что лежу на чём-то твёрдом, но на сей раз гладком. В голове шумит, но в целом состояние сносное.

Я осторожно приподнял веки. Солнечный свет безжалостно ударил по глазам и на несколько мгновений ослепил меня. Чуть привыкнув к нему, я разглядел перед собой Борьку и... Андрея. Того самого, который вылетел за борт.

Через четверть часа стараниями Борьки я уже знал в общих чертах, что с нами приключилось. Оказывается, нас троих после взрыва выбросило в океан, а уж он потом, руководствуясь непонятно какими соображениями, выплеснул нас на почти круглой формы скалистый островок, имевший в поперечнике метров сто. Таким образом, мы остались совершенно без средств для существования, зато живы и невредимы. Остальные же, несомненно, погибли. И мы-то спаслись чудом, только потому, что находились в момент взрыва на верхней палубе.

Первым пришёл в себя Борька. В двадцати шагах от него лежал Андрей. Борька привёл его в чувство, а затем в противоположной стороне островка они наткнулись на меня и перенесли подальше от воды. Так я очутился чуть ли не посередине острова, на одинокой, высоко поднятой, точно операционный стол, отполированной природой гранитной плите. Скалы отступили от этой плиты, создав вокруг небольшую ровную каменистую площадку.

Единственной достопримечательностью острова был старый деревянный столб с перекладиной в форме буквы «Г». Он торчал около самой плиты, напоминая чем-то виселицу. Для каких целей его сюда воткнули, было непонятно, но было хотя бы ясно, что когда-то на эти скалы ступала нога человека. Правда, было это давно и нет никаких оснований надеяться, что подобное повторится в ближайшее время. А значит, мы обречены.

Пока Борька рассказывал мне обо всём, эта мысль непрерывно стучала у меня в мозгу. Когда он замолчал, я обронил задумчиво:

- А вот успели ли они дать SOS?

Андрей меня понял.

- Вряд ли, - ответил он. - Взрывом разворотило весь корабль. Сразу.

- Значит, в ближайшие три дня нас никто не хватится. За это время без пресной воды мы просто подохнем.

- Может быть, будет дождь. Мы сделаем выемки в скалах, и они наполнятся водой, - предложил Борька.

- Ты умеешь вызывать дожди? - ехидно спросил я. - Посмотри на небо.

Там не было ни облачка.

Это сколько же мы пролежали без сознания, если ветер успел далеко унести пугавший на корабле дождик?

- Если не пойдёт дождь - будем умирать, - негромко сказал Андрей.

Как-то уж слишком буднично прозвучали у него эти слова.

Наверное, целый час просидели мы на гранитном столе, не говоря ни слова друг другу и тупо разглядывая нагромождения скал.

От этого пейзажа мне стало тошно. Захотелось пить и курить.

Курить даже сильнее. Инстинктивно я принялся шарить у себя по карманам. Но пиджака, когда-то небрежно накинутого на плечи, естественно, не было, а сигареты я держал обычно в нём. Так что все мои старания были напрасны.

Впрочем, нет. В заднем кармане джинсов я нащупал зажигалку и свёрнутую вчетверо бумажку. Я заботливо положил зажигалку рядом с собой (одежда-то на мне уже практически высохла на солнце, но внутри карманов было ещё мокро, так что я решил - пусть-ка она подсохнет), а записку аккуратно развернул.

Бумага была сырая и буквально расползалась в руках. Я положил её на ладонь, разгладил и прочёл.

"Убей ножом двоих - и ты спасёшься".

Синяя паста. Корявый детский почерк. Та-ак.

Нельзя сказать, чтобы я испугался. Я не сомневался, что эту глупую записку мне подсунули, пока я был без сознания. Сделать это могли только Андрей или Борька. Скорее, даже Борька - у него натура такая, взбалмошная.

- Зачем ты это сделал? - небрежно поинтересовался я у него.

Борька изобразил на лице удивление.

- Вот это, - и я протянул ему бумажку.

Он прочитал.

- С чего ты взял, что это я написал? Да я в глаза этой бумажки не видел!

- А ну, дай-ка, - попросил Андрей и взял у меня с ладони записку. - Чушь какая.

- Я понимаю, что чушь, но откуда она у меня взялась? - рассердился я. - На корабле мне её подсунули, что ли?

- Вполне может быть, - равнодушно согласился Андрей. - Там же нож упоминается. А какой у нас может быть нож?

Борька вдруг изменился в лице и стал лихорадочно ощупывать свои карманы. И вытащил из брюк симпатичный складной ножик.

Пластмассовая рукоятка изображала выгнувшуюся лису.

- Однако, - глупо пробормотал я.

- Нож появился, - скучающим голосом прокомментировал Андрей. - А нет ли у тебя там ещё чего-нибудь случайно?

- И вправду есть, - осипшим внезапно голосом сказал Борька и вытащил из кармана листочек бумаги, кое-как свёрнутый, измятый и промокший.

Он развернул его и побледнел.

Я отобрал бумажку и прочёл.

"Убей ножом двоих - и ты спасёшься".

Та же самая паста. Та же самая рука.

Вот теперь я почувствовал себя неуютно. Одна записка ещё ничего, но две...

Андрей даже не стал читать, он и так всё понял. Тень беспокойства мелькнула у него на лице, и он принялся тщательно исследовать содержимое своих карманов. Но не обнаружил ничего интересного.

Кроме свёрнутой вчетверо бумажки.

- Так я и знал, - не испуганно, а скорее обречённо произнес он, передавая её мне.

Пальцы у меня дрожали, когда я разворачивал эту бумажку. Я уже знал, что на ней написано. И всё же неприятный холодок пробежал по спине, когда я вновь увидел корявые синие буквы.

"Убей ножом двоих - и ты спасёшься".

Я положил все три записки на плиту рядом с зажигалкой и ножом, который оставил там Борька. Три абсолютно одинаковых записки.

Мистика? Наваждение? Или всё-таки хитрая и неумная шутка?

- Мужики, - сказал я, стараясь, чтобы в голосе у меня звучала уверенность. - Если эти записки написал кто-то из нас, пусть признается прямо сейчас. Про себя я могу сказать лишь то, что к ним непричастен - я дольше вас был без сознания, вы оба это подтвердите.

- А меня Борька привёл в чувство, так что... - Андрей развёл руками.

Мы уставились на Борьку. Он, конечно, сообразил, что подозрение падает на него и только на него, у него одного нет алиби.

- Да вы что... - заикаясь от волнения и покраснев, пролепетал он. - Да вы... Да у меня... Да у меня и ручки-то нет!

- Ручку можно выбросить, - заметил я. - Вон сколько места кругом. Целый океан!

- Так что же, выходит, я эти проклятые записки написал? И себе написал, да?

- Конечно, - согласился я. - Чтобы отвести подозрение... Но ты не волнуйся, мы поняли тебя. Ты же просто хотел этими записками отвлечь нас от мыслей о смерти, разве не так? Только это у тебя не очень ловко получилось. Неудачная шутка.

- Да вы... - Борька соскочил с плиты. - Да не делал я этого, не делал, понятно?

- Ладно, кончай валять дурака, - оборвал я его. - Будь доволен тем, что мы на тебя не сердимся.

У Борьки было очень злое красное лицо. Никогда не видел я его таким.

- Вы мне не верите! - истерически закричал он. - Вы... вы жалкие трусы, вот вы кто!

- Шаблон, - по привычке отметил я.

Борька хотел ещё что-то сказать, но злость душила его. Он только махнул рукой и быстрым шагом направился в скалы, на другую половину острова.

Я наблюдал, как он скрылся за грядой высоких и острых, точно клыки гигантских ящеров, скал, и мне было неприятно, что я так на него набросился. Андрей будто услышал мои мысли:

- А может, он не виноват?

- Тогда кто же?

- Чёрт его знает.

Вот именно, что чёрт. Не могли же они из ничего появиться.

- А вдруг это действительно шанс? - задумчиво проговорил Андрей. - - Убьёшь двух человек ножом - ты, допустим, убьёшь меня и Борьку - и спасёшься. Жив останешься. Корабль тебя какой-нибудь подберёт.

- Ерунда, - ответил я.

Записки уже подсохли, и я сгрёб их в одну кучу. Потом чиркнул зажигалкой, и весёлый огонёк сожрал мятые листочки.

- Так будет лучше, - объяснил я, смахивав пепел с плиты. - Иллюзии не помогут.

- И нам остаётся только покончить с собой, - печально вздохнул Андрей.

Мне не понравились его слова. Что-то он совсем приуныл.

Я соскочил с плиты, испытующе поглядел на него, потом взял Борькин нож, лежавший на прежнем месте, и сунул к себе в карман.

- Чтобы не было соблазна, - пояснил я, перехватив удивлённый взгляд Андрея. - Пойду поговорю с Борькой.

Андрей усмехнулся. Горькая же получилась усмешечка.

Я повернулся и, не оглядываясь, зашагал к тем скалам-клыкам, за которыми скрылся Борька.

Записки никак не выходили у меня из головы. А если они и вправду не врут? Тогда кто засунул их нам в карманы? Господь Бог? Сам дьявол? Но я материалист, а посему полагаю, что записку может написать, а тем более положить в карман только человек. Только!

Волшебников не бывает. Чудес тоже.

"Убей ножом двоих - и ты спасёшься".

Нож есть, в кармане. Поверить? Один шанс из миллиона. Нет, из миллиарда.

Где-то я слышал, что чудо происходит, если в него веришь. А в нашем положении можно поверить во что угодно. Но чтобы чудо свершилось, одной веры мало. Нужно убить, как требует записка.

Убить двоих. Человек. Две жизни в обмен на одну. Две смерти и одна жизнь. Или три смерти. В любом другом случае. Шанс?

Я уже не мог так просто выбросить из головы эти три записки.

Дойдя до скал-клыков, я обнаружил, что они образовали настоящую стену, закрывавшую противоположный край острова. Тот край, куда выбросило Борьку и Андрея. Тут не было песка и даже гальки, как и там, где нашли меня. Только скалы. Большие холодные скалы, изрезанные ветром и дождями, и крупные камни-валуны, окружённые толпой более мелких собратьев.

«Здесь очень удобно прятаться», - внезапно подумал я.

- Борька!

Никакого ответа.

Обиделся. Ясное дело. Забрался, наверное, куда-нибудь и делает вид, что ему на всё наплевать. И не успел я так подумать, как что-то массивное мелькнуло у меня перед глазами и ударилось о землю возле самых ног. Камень!

В меня кто-то бросил камень!

Молниеносный прыжок - и я уже за ближайшим валуном. Конечно, это Борька.

Я понял всё сразу. Видимо, он не хуже меня проанализировал ситуацию и решил действовать так, как предлагает записка. Он решил спасти себя, погубив нас. И сейчас охотился за мной.

А впрочем, что ему это даст? Ведь он должен убить меня ножом, а не камнем. И он не знает, что этот нож у меня в кармане. Наверно, он просто хочет сначала оглушить меня, как наиболее сильного противника, а потом, расправившись с Андреем, потихоньку прирезать меня. Ведь бесчувственные не могут защищаться.

Он спятил, Борька. Его надо обезвредить. Мне вовсе не хочется умирать, мало ли что говорит его распалённая фантазия! Но где он прячется?

Я осторожно выглянул. Метрах в пятнадцати прямо передо мной возвышался целый завал камней.

Мой камень прилетел оттуда, это несомненно. Значит, Борька спрятался за этим завалом. А передо мной - голое место. Я у него как на ладошке. А если обойти? В принципе, это было реально - укрываясь за вон теми большими валунами, обойти его справа. Важно только, чтобы он меня не засёк. Наиболее опасен самый первый отрезок, шагов шесть до ближайшего валуна. А там камни стоят рядом друг с другом, будет полегче.

Я пригнулся и побежал.

Ой-ёй-ёй, как я недооценил его реакцию. Стоило сделать только шаг - и в меня уже летит камень. Хорошо, что я отклонился, а то дело могло бы закончиться похуже, чем просто царапиной. Но он пусть думает, что попал точно в голову и вырубил меня.

Я упал на открытом месте, схватившись за голову. Лёжа навзничь ногами к Борькиному укрытию и боясь шевельнуться, стал наблюдать из-под опущенных ресниц.

Борька появился минуты через три. Сначала он просто выглядывал из своего убежища, потом вышел оттуда с камнем в руке.

Больше всего я боялся, что сейчас этот камень полетит в меня. Для верности, чтоб уж точно вывести меня из игры. Но Борька, видимо, сам побаивался убить меня вот так, камнем. Иначе ведь нож не понадобится. А в записке говорилось про нож.

Когда Борька подошёл ко мне совсем близко, я изловчился, подцепил носком левой ноги его правую ногу сзади, а второй ударил ему под колено. Что-то хрустнуло; Борька нелепо взмахнул руками и упал на спину. Я вскочил, как дикая кошка, рванулся к нему...

Он не заметил, что в этот момент нож выпал из кармана. Слабая пружина разжалась от удара об камень,
и лезвие раскрылось.


... и напоролся на выставленную ногу. Я охнул и отлетел назад.

Падение несколько оглушило меня. Борька воспользовался этим - тут же навалился всем телом, подбираясь к горлу. Я увидел его красные, злые глаза, и мне стало по-настоящему страшно.

Он сошёл с ума! Он не понимает, что делает!

Он убьёт меня!

Я извивался как червь, пытаясь освободиться, но ему удалось коленом надавить на локтевой сгиб моей правой руки, и вспышка боли обожгла меня. Он начал меня душить.

Вдруг моя левая свободная рука нащупала рукоятку ножа. Видно, он выпал в пылу борьбы. Я крепко сжал рукоятку и из последних сил ударил Борьку в бок.

Хватка сразу ослабла, мне на руку потекло что-то горячее. Кровь?..

Борька ещё несколько секунд оставался в прежней позе, а потом повалился на меня. Я успел отвернуть голову, но его сухие шершавые губы всё равно оцарапали мне ухо.

Он был мёртв.

Как же так? Неужели нож раскрылся при падении на камни?

Я оттолкнул Борьку от себя и вскочил на ноги. А он так и остался лежать неподвижно на камнях, и у него в боку, прямо в центре расплывавшегося красного пятна, торчал нож. С ручки ножа капала кровь.

Мне бы отвернуться, уйти. В конце концов, всё это произошло случайно, я только защищался. Но я не мог оторвать взгляд от ножа, почти до рукоятки вошедшего в человеческое тело. Это была первая смерть, которую я видел.

Я почувствовал, что ноги не держат меня, и сел прямо на камни.

Чёрт знает, сколько я просидел в такой глупой позе, неотрывно глядя на убитого мной человека. Сказать, что эта смерть поразила меня - значит ничего не сказать. Я начисто позабыл и о том, что дико хочу пить, и о том, что скоро мне предстоит умереть. Голова была совершенно пустая. Где-то у самого горла нервно колотилось сердце.

И тут я вспомнил о записках.

Не знаю, как всплыла эта мысль. Должно быть, я, сам не замечая того, обдумывал её постоянно.

"Убей ножом двоих - и ты спасёшься".

Убил. Ножом. Одного. Случайно - но убил. Теперь дело за вторым? За Андреем?

Я вдруг ясно понял, что шанс спастись остался только у меня. Если, конечно, записки не врут. Если это действительно чудо. Итак, если я убью ножом Андрея, то останусь жив. Вопреки логике, вопреки судьбе. И никто не посмеет упрекнуть меня за это.

Потому что не узнает.

А если узнает? Это ничего не меняет. Могло бы погибнуть три человека, а погибли только двое. Арифметика в мою пользу!

Итак, я должен зарезать Андрея.

«Он и сопротивляться не будет», - подумал я. - «Он слабак. Он годен только на то, чтобы играть в шахматы или корпеть над учебниками».

Мальчишка. Никому не нужный мальчишка.

И я его убью.

Я его убью.

Я встал, вытер испачканную кровью руку о джинсы, точно заведённая машина, нагнулся к убитому Борьке и вытащил нож. Из раны хлынула кровь.

Я вытер нож о джинсы. Они теперь все были в красных пятнах.

Вперёд.

Я повернулся и пошёл убивать Андрея.

Выйдя из-за скал, я сразу его увидел. Он стоял во весь рост на знакомой гранитной плите и смотрел вдаль. Во всяком случае, мне так показалось.

Моего появления он не заметил.

«Ладно, пусть смотрит», - великодушно подумал я. - «Всё равно бежать ему некуда».

И, нисколько не скрываясь, с ножом в руке спокойно направился к нему.

Андрей упрямо не хотел меня замечать. Что он там высматривает?

И лишь приблизившись наполовину, я сразу обо всём догадался.

Ремень. Обыкновенный брючный ремень. Он был обмотан вокруг перекладины Г-образного столба и спускался вниз. Прямо к шее Андрея.

Я рванулся к нему.

В считанные секунды я покрыл разделявшее нас расстояние, оббежал гранитный стол, обхватил Андрея и приподнял. Успел ли я?

Внезапно моя рука прикоснулась к его кисти. Я отпрянул.

Руки у него были уже холодные.

Поздно. Я подоспел слишком поздно.

Подул ветер, и Андрей покорно закачался на своей виселице.

На его пунцовом, набухшем лице застыла улыбка. Наверно, он радовался, что так счастливо и быстро избавился от всего. Что ж, он имел на это право. Сам того не желая, быть может, он обманул меня. Пока я ходил, он вытащил из своих брюк ремень и повесился.

И в результате мне некого больше убивать.

Злость ударила мне в голову. Я зарычал и в бессильной ярости всадил в труп нож. Потом ещё и ещё.

Крови было мало. А я хотел много крови!..

С большим трудом мне удалось взять себя в руки. Я отошёл от Андрея и стал смотреть на океан. Кровь всё ещё кипела во мне, а безмятежное ворчание прибоя здорово успокаивало.

Я смотрел на игру волн и думал, что я очень невезучий человек.

И тут я опять вспомнил о записках.

Чёртовы записки! Теперь-то они мне на что?

"Убей ножом двоих - и ты спасёшься".

Где они, эти двое? Одного, ладно, убил. Но второй-то сам с собой покончил. И остался только я. В единственном числе.

«Постой», - сказал я себе. - «Ведь я тоже человек. А значит...»

Если я убью ножом себя, то получится, что я убил двоих. Бред? Но спастись можно только так.

Спастись? Кто же, интересно, спасётся, если я, последний живой человек на этом острове, покончу с собой?

Но ведь это чудо. Сказка. Значит, я могу спастись. По её законам. В конце концов, это мой единственный шанс, терять нечего. Я всё равно умру, только позже, мучаясь и проклиная всё на свете. А так...

Я плотнее обхватил рукоятку ножа. Решено.

В одной книге я читал, что человек не может ударить себя ножом так, чтобы сразу проткнуть сердце. Не хватит силы. А я должен действовать наверняка.

Я опустился на колени. Взяв нож чуть наискось, приставил острие к сердцу. Какой он холодный!..

Вот так. Теперь остаётся только упасть лицом вниз. Тогда рукоятка упрётся в камни и лезвие войдёт в грудь.

И не надо бояться. Это же сказка.

Я ещё раз взглянул на океан, на небо, на котором стали собираться облака, набрал в грудь побольше воздуха и...
Итак, вот навеянный вышеприведёнными строками бред. Или не бред? devil.gif

Миф Об Искушении

- Помни, Люци: главное - убедить людей в том, что зло есть добродетель. Убедить их в этом значит сделать их наместниками зла.
- Я знаю, Учитель.
- И берегись происков Старца - за совершённый когда-то обман он может заставить сотворить добро. Помни о хитрости. Хитрость - твоё главное оружие.
- Да, Учитель.
- Тогда действуй, мой мальчик. И да поможет тебе Тень Великого Предка!


Саня, устало вздохнув, присел на диван. Ну и денёк! А впереди ещё тренировка. И перекусить нечего - ребята ещё не пришли.

Саня, Валя и Женя были студентами медицинского ВУЗа и недавно окончили второй курс. Они вместе снимали двухкомнатную квартиру. Сейчас было лето, июль, и ребята отдыхали: Валя с утра укатил к своей подружке Тане, а Женя смылся на пляж.

Саня с сожалением посмотрел на часы - половина третьего. Жутко хотелось есть, а ребята раньше трёх не вернутся. Полчаса - как это долго!

- Чёрт! - выругался Саня и пошёл заканчивать тренировку.

Наконец он, тяжело дыша, встал и побрёл в свою комнату.

В этот момент в дверь позвонили. Выругавшись про себя, Саня крикнул:

- Иду!

Он надел тапочки и зашлёпал к входной двери. Отодвинув железный засов, Саня открыл замок и распахнул дверь. Перед ним стоял Валя со своей подругой, а чуть позади маячила фигура Джона с двумя бутылками водки в руках. Предвкушая приятный вечер, Саня улыбнулся и пропустил всех в квартиру.

- Конечно, голодный, - улыбнулась Таня, снимая туфли и проходя на кухню.

Тут только Саня заметил, что у неё с собой была сумка. Таня стала доставать из сумки всё содержимое: полпалки колбасы, земляничный рулет, две банки солёных огурцов, четыре бутылки молока и несколько плавленых сырков. Под конец она вытащила из сумки булку хлеба и баночку чёрной икры.

- На закуску, - объяснила она и рассмеялась.

Сзади к ней подошёл Валя и обнял её за талию.

- Вы пока приготовьте комнату, - сказал он. - А мы быстренько разберёмся с едой.

Джон и Саня поспешно удалились в комнату, оставив влюблённую парочку на кухне.

Таня, мягко высвободившись из Валиных рук, занялась поджариванием колбасы и раскладыванием огурцов, сырков и рулета на тарелках.

Валя тем временем двумя движениями открыл бутылки с молоком, порезал хлеб и, вскрыв банку с икрой, надел фартук и начал мыть посуду.

Он не заметил, как молоко в одной из бутылок бесшумно запузырилось, на секунду став прозрачным, но тут же успокоилось и приняло прежний вид.

Валя закончил мыть посуду и, открыв форточку, присел на табуретку. Достав из кармана брюк пачку сигарет и зажигалку, закурил.

Таня поджарила последнюю порцию колбасы и, добавив её туда же, взяла миску и понесла в комнату, крикнув на ходу:

- Несу, несу!

Валя улыбнулся про себя. За что ему нравилась эта девушка, так это за свой весёлый нрав. К тому же, внешность у неё была незаурядной: милое, овальное личико, изумительные дуги бровей, правильной формы нос, пухлые губы… Многие девушки могли бы позавидовать фигуре Тани: среднего роста, с нежными округлыми плечами, стройными ногами, полной грудью и длинным волосом блестяще-чёрного цвета она выглядела настоящей красавицей.

Затянувшись в последний раз, Валя снова улыбнулся про себя и, потянувшись, выдвинул ящичек стола и достал оттуда пепельницу. Ссыпав в неё пепел из руки, Валя затушил сигарету и встал. Старая привычка стряхивать пепел в ладонь никак не оставляла его.

- Валя, ребята ждут! - услышал он звонкий голос Тани.

Он оставил зажигалку на столе и, взяв тарелки с огурцами и с рулетом, чуть не столкнулся с Таней, входившей на кухню.

- Осторожно, - лукаво глянула она, забирая икру, сырки и хлеб, и последовала за Валей в дальнюю комнату.

Через минуту она вернулась и взяла три бутылки с молоком.

«Хватит пока», - подумала она.

Она не увидела, как жидкость в оставленной бутылке снова запузырилась, и несколько капель выплеснулись на стол. Дерево подалось, раздалось тихое шипение, и в столе образовались небольшие отверстия.

Валя, пришедший за стаканами и вилками, не сразу понял, что произошло. Он даже не успел крикнуть. Он только услышал плеск и почувствовал на своей спине что-то мокрое и липкое…

Он растворялся!

Дикая боль пронзила всё тело Вали. Оно словно превратилось в сплошной ожог и скорчилось в судорогах боли; Вале показалось, что он попал в котёл с кипящей смолой. Его тело распадалось на части: сначала отвалилась правая нога, а потом он перестал ощущать левую руку.

Не в силах закричать, Валя попытался выползти из кухни и добраться до друзей…

Зажигалка, лежавшая на столе, щёлкнула, высекая огонь. Жидкость из бутылки мощной струёй брызнула вперёд.

Струя пламени ударила по Вале. Он беззвучно закричал, сгорая дотла под этим адским огнём. Последние искры ощущений - и острая боль в голове…

Он сгорел. Полностью.

Джон, постукивая пальцами по обшивке дивана, пробормотал:

- Ну где там черти носят этого Валю! Я бы уже давно вернулся!

- А вот ты бы сходил и взял бы всё сам, - одёрнула его Таня. - А то ишь, распетушился!

- А вот возьму и схожу, - бросил Джон.

И, рывком встав с дивана, он длинными шагами пересёк комнату.

- Сходи! - крикнула ему вслед девушка. - А лучше сбегай!

И, повернувшись к Сане, она произнесла:

- Ладно, давай слегка похватаем, а то я тоже такая голодная!

И две руки с разных сторон потянулись к миске с колбасой.

Последняя реплика Тани подстегнула Джона.

«Вот сейчас выскажу этому придурку всё, что о нём думаю, - злился он. - Мало того, что сам чокнутый, так ещё и деваху свою чокнутую сюда притащил».

Однако то, что он увидел, уже почти переступив порог кухни, повергло его в ужас.

На полу лежал Валя. Вернее, то, что от него осталось.

Посреди кухни валялись обгоревшие кости. Всё было забрызгано жидкостью из бутылки и кровью.

С воплем Джон побежал прочь. В ту же секунду он почувствовал, что на его левую руку попало что-то тягучее. На бегу глянув на рукав, он увидел, что рука стала оплавляться, и сразу ощутил дикую боль. Кровь ручьём потекла с обезображенной руки; плоть огромными каплями полилась на пол.

Ворвавшись в комнату, Джон с разбега упал на диван, заходясь в крике, и чуть не сбил с ног встававшую Таню.

- Там! - орал он. - Валя… сгорел! Меня… я… жжёт!

Таня сначала застыла, как статуя, но, снова услышав без перерыва повторяемое Джоном «Валя сгорел, Валя сгорел», кинулась на кухню.

Саня испытал шок. От нервного тика у него задёргалась левая бровь.

Истошный крик со стороны кухни подтвердил слова Джона. За ним последовал шум падающего тела.

Саня перепрыгнул столик и понёсся на кухню. У входа он увидел лежавшую на полу без сознания Таню, целую и невредимую.

Он подхватил её на руки и отнёс в комнату, смежную с той, в которой они собирались обедать. Затем вернулся к Джону.

Тот ещё продолжал дёргаться и орать от боли. Половина его руки уже исчезла, а другая представляла собой липкую склизкую массу, в основном застывшую.

«Надо срочно ему помочь», - подумал Саня. - «Сперва необходимо прекратить боль».

И вдруг он вспомнил, что где-то в тумбочке лежат два чистых шприца. Одним резким движением Саня достиг тумбочки, распахнул дверцу, чуть не оторвав её, пошарив немного, выудил оттуда один шприц и сразу бросился к шкафчику с лекарствами, где хранилось обезболивающее. Быстро промыв шприц, он выпустил из него воздух, набрав внутрь раствор, и подошёл к Джону.

- Потерпи, - отчётливо произнёс Саня, - сейчас боль пройдёт.

Он не видел, что жидкость в шприце неожиданно поменяла свой цвет на ярко-красный и слегка вспенилась.

«Сейчас я тебе помогу», - думал Саня.

Джон увидел это…

И закричал, уворачиваясь от укола. Но Саня всадил шприц в плечо друга и надавил на пластмассовый круглешок.

Жидкость полностью вошла в тело Джона. Саня выдернул шприц.

«Ну вот», - подумал он, - «теперь Джон успокоится».

Но Джон не успокоился. Он продолжал вопить, но вдруг перестал и на секунду застыл, словно окаменев. Затем он резко дёрнулся, сразу как-то обмяк и откинулся на спинку дивана, закатывая глаза.

Ледяное предчувствие толкнуло Саню к другу. Он начал трясти его за неповреждённую руку и хлопать ладонями по его щекам, прикрикивая:

- Джон! Очнись, Джон! Джон, очнись!

Саня в очередной раз ударил друга по щеке. Изо рта Джона вытекла струйка крови, наполовину перемешанной с пеной.

Саня вдруг понял, что стоит рядом с мертвецом.

С настоящим мертвецом!

Ужас объял Саню. Не в силах что-либо сообразить, он метнулся назад, но внезапно ощутил полный упадок сил. В его голове ещё успела пронестись мысль о побеге, а потом всё заволокло туманом, и Саня без сознания рухнул на пол…

Очнувшись, Саня огляделся и понял, что провалялся на полу несколько часов - за окном чернела ночь. Шальная мысль пришла в голову - а может, это был сон?

Саня встал и выглянул в соседнюю комнату, из которой он успел выскочить, прежде чем потерял сознание.

Там лежал Джон.

Мёртвый Джон!

Саню пробила дрожь. Он пошатнулся и, чтобы не упасть, прислонился к стене.

Значит, это не сон? Валя и Джон теперь мертвы, а Таня всё ещё без сознания.

Господи!

Таня лежала в мягком кресле, слегка запрокинув голову назад. Видимо, потрясение так повлияло на девушку, что она до сих пор не могла прийти в себя.

Сане было не до размышлений о боге и дьяволе. Мало того, что он в них просто не верил - страх проник в него, наполняя вены, и он не знал, что предпринять, чтобы выпутаться.

Пойти в милицию? Да его тут же обвинят по крайней мере в одном преднамеренном убийстве, это уж точно! Рассказать кому-нибудь? Всё равно никто не поверит! Что остаётся делать? Бежать? Но куда? И что делать с Таней?

Взгляд Сани упал на девушку.

Неожиданно его мозг пронзила острая, как игла, мысль: а что, если она его предаст? Чушь, ерунда! Она ведь тоже всё видела! Нет, не может быть.

И вдруг в его голове прозвучало, словно смертный приговор:

Обязательно предаст. Непременно. Из-за какой-нибудь там мелочи, даже из-за тени малейшего сомнения… Но всё равно предаст. И тогда - смерть ему.

Смерть!

Нет!


Словно вспышка родилась в Санином мозгу. Смерть? Никогда! Он не хочет умирать!

Нет!!

Он с ужасом представил, как его рано утром выводят из камеры и ведут к электрическому стулу. На его груди арестантская рубашка, руки безвольно опущены. Движение рубильника…

НЕТ!

Он не должен умереть!

Если она предаст его, то…

Она должна умереть!

Эти мысли проносились в мозгу Сани с бешеной скоростью. Он уже не понимал, что делает. Он жаждал крови Тани. Он думал только об одном - как бы ему спастись.

Он решился.

Я убью её!

Саня опустился на колени перед тумбочкой и снова начал шарить внутри, на этот раз на нижней полке. Наконец он достал скальпель. Его рука скользнула по рукоятке, пальцы изобразили нужную комбинацию.

Злорадная улыбка исказила лицо.

Я убью её!

Он в два шага обошёл кресло сзади и замахнулся.

В этот момент Таня стала приходить в себя. Она слегка приоткрыла глаза. Нож на мгновение замер в воздухе вместе с державшей его рукой…

Нет!

Я не хочу умирать!

Она должна умереть!


Эта мысль словно выжигала мозг…

Я убью её!

Нож, сжимаемый Саней, стал быстро опускаться вниз. Таня открыла глаза…

Умри!

И не успела крикнуть.

Нож с хлюпаньем вошёл в её горло. Затем ещё раз.

И ещё.

И ещё.

Умри!

Труп Тани, весь в крови, медленно сполз на пол. Саня отбросил окровавленный нож в сторону и вытер руки о висевшее рядом на крючке полотенце. Ему вдруг стало смешно.

И он засмеялся.

Он убил человека!

Как всё это просто и легко. Как будто не было! Какое облегчение! Словно гора с плеч… И от этого хотелось хохотать, хохотать дико и необузданно, до исступления. И не было возможности остановиться.

Он хохотал над убийством человека! Над убийством, совершённым своими руками!

«Надо бежать», - всё ещё хохоча, подумал он.

Обезумевший взгляд Сани искал что-нибудь вроде выхода из комнаты. Что-нибудь, что разбудило бы волю и помогло бы вырваться из этого ада.

Прочь из ада!

Неожиданно он заметил, что стоит прямо перед окном. Вот оно!

Прочь отсюда!

Скорее бежать отсюда! Окно…

Решение созрело мгновенно.

Скорее!

Саня не мог больше ждать. Скорее выбраться из этого склепа!

Саня молча сделал разбег и побежал к окну.

Вперёд!

В последний момент Саня подпрыгнул так, что его ноги почти не коснулись подоконника. Стекло с громким звоном разбилось, одновременно впиваясь в тело студента. В промежутках реальности блеснула тьма…

Вот оно, спасение! Наконец!

И тут словно кто-то разбудил Саню. В одно мгновение его мозг озарила отчётливая картина всего, что произошло.

Но было поздно.

Он уже летел с шестого этажа навстречу слегка влажному асфальту.

О Боже!

И когда до удара оставались считанные доли секунды, ночь огласил душераздирающий вопль Сани…

20.03.1998
Продолжение бреда. secret.gif

Легенда Об Искушении

- Помни, Люци: самый быстрый путь к контролю над человеком лежит через его слабости и прихоти. Помоги им осуществиться - и ты будешь повелевать человеком.
- Я понимаю, Учитель.
- И поторопись - визит Небесной канцелярии уже не за горами. Старец пробуждается.
- Я знаю, Учитель.
- Учти: времени мало. Используй свою силу, чтобы вводить людей в заблуждение. Убивай иллюзией. Трави злобой. Души гневом. И не забывай о страхе людей перед Смертью.
- Да, Учитель.
- Тогда вперёд, мой мальчик. И да поможет тебе Тень Великого Предка…


Алексей с нетерпением глянул на никак не желавший закипать чайник. Весь день не было света, а тут…

Алексей учился в ВУЗе третий год. Он с детства любил физику, увлекался изучением непонятных ему случаев и явлений. Ещё в школе многие формулы он без особого труда выучил наизусть, помнил имена известных учёных наперечёт, а законы были его коньком. Именно поэтому он с лёгкостью поступил на факультет естественных наук.

На дворе стоял февраль, самое начало, и жуткий морозный холод проникал всюду. Алексей, ещё со вчерашнего вечера ходивший с осипшим горлом, дождался девяти вечера (к этому времени электричество включали точно) и поставил чайник.

Он жил вместе со старшей сестрой и с младшим братом в небольшой двухкомнатной квартире на шестом этаже. Шестой дом по этой улице, шестой с левой стороны подьезд, а также номер квартиры - 131 - сразу бросались в глаза. Новосёлы знали об этом, но, не будучи людьми глубоко суеверными и не замечая особо неадекватных реакций соседей, успокоились, а затем и вовсе плюнули на возможные страхи и опасения.

Квартиру они снимали уже полгода. Правда, телефонные провода до неё так и не дотянулись, но из квартиры напротив при случае всегда можно было позвонить.

Сестра Алексея Оксана, стройная, красивая брюнетка двадцати лет, училась на четвёртом курсе факультета психологии. Иногда к ней заходил Саша, её хороший друг.

Младший брат Алексея, Дима, учился в шестом классе средней школы. Однако с учёбой у него получалось не так хорошо, как у старшего брата. Сейчас он сидел в своей комнате и в очередной раз честно пытался вызубрить десять неправильных английских глаголов.

Алексей поёжился. Что за чёрт! Весь день без электричества, да и сестра что-то слишком долго задерживается… Наверное, опять сочиняет какой-нибудь фантастический рассказ в компьютерном зале, где она при желании могла остаться и до утра. Как же хочется горячего чаю!

Алексей снова посмотрел на чайник. Нет, тот и не думал вскипать.

Заурчал дверной звонок. Алексей, быстрыми шагами покинув кухню, повернул ручку и открыл. На пороге стояли Оксана и Саша.

- Перед самым домом встретились, - проговорила Оксана, проскальзывая мимо брата и на ходу снимая пальто.

Алексей отступил назад, и Саша тоже вошёл в квартиру.

- Проходи, - поёживаясь, кивнул в сторону комнат Алексей. - Дима занимается, не помешайте.

И ушёл на кухню.

Оксана и Саша, раздевшись, прошли в первую комнату, где стояли телевизор и видеомагнитофон, купленные по дешёвке у одного знакомого преподавателя. Включив телевизор, парочка закрыла двери - входную из коридора и дверь в смежную комнату, где занимался Дима. Поставив кассету «Сканирование мозга», стала с интересом смотреть фильм.

Алексей вошёл на кухню и задумался. Лучше поздравить сестру сейчас. Всё-таки сегодня ей исполняется двадцать лет. Круглая дата, далеко не последняя в списке её любимых томных времяпровождений.

Алексей, нагнувшись, открыл дверцы кухонного стола и вытащил оттуда большую коробку конфет. Поверх лежала открытка с поздравлением, прижатая розовой подарочной лентой. Алексей вздохнул - эти конфеты обошлись ему почти во всю его стипендию.

Но подарок есть подарок. И Алексей направился в ванную за букетом цветов.

Через минуту он вернулся, положил цветы рядом с коробкой, закрыл дверцы и посмотрел на чайник. Тот как раз закипел.

«Неудобно осипшим голосом сестру-то поздравлять», - подумал Алексей.

Сняв чайник и выключив плиту, он плеснул в кружку немного заварки, бросил туда два куска сахара и, нетерпеливо залив всё это горячей водой, обхватил горячую ёмкость руками и поднёс ко рту. Он отпил уже несколько глотков, когда наконец почувствовал приятное тепло, разливавшееся по телу, и целый день беспокоивший его камень в горле мгновенно растворился.

Алексей облегчённо вздохнул и, откашлявшись, подхватил цветы, коробку и зашагал в комнату сестры.

Он не видел, как оставшийся в кружке чай забурлил, едва не выплеснувшись на скатерть, окрасился в ядовито-зелёный цвет, зашипел и внезапно вернулся в прежнее состояние.

Довольный, Алексей вернулся на кухню и подошёл к окну.

Какая всё-таки у него красивая сестра! И уже такая взрослая…

Саша легко обнял Оксану и, ещё раз поздравив её с днём рождения поцелуем в щёку, достал из кармана брюк электронную записную книжку.

Оксана вскрикнула от неожиданности и, приняв подарок, быстро положила его на столик, подалась вперёд и коснулась губ друга своими. Саша слегка покраснел.

- Спасибо, - проговорила Оксана.

Саша кивнул.

Оксана открыла коробку с конфетами. Саша встал, извинившись, и вышел из комнаты.

- Сейчас приду.

Оксана повернулась к экрану телевизора и попыталась вникнуть в суть фильма.

Она не заметила, как конфеты бесшумно вспыхнули.

Саша, выйдя из туалета, шагнул к умывальнику и пустил воду. Вытирая руки о полотенце, он весело подмигнул Алексею, собиравшемуся снова пить чай. Алексей кивнул в ответ, поднося кружку ко рту. Саша, улыбнувшись, вошёл в комнату Оксаны и захлопнул дверь.

Алексей, зажмурившись, сделал большой глоток.

Словно лезвие перерезало ему горло. Адская боль пронзила всё тело. Алексей вскочил - и тут же скорчился от боли.

Он сгорал изнутри!

Он зашёлся в конвульсиях. Дико хотелось кричать - но на месте голосовых связок уже ничего не было. Кислота сжигала всё на своём пути, постепенно приближаясь к сердцу.

Алексей упал на пол. Корчась от жуткого жжения изнутри, чуть пониже кадыка, он открыл рот с чёрными дырами дёсен в бессильной попытке издать хоть какой-то звук.

Кислота прожигала его насквозь!

Извиваясь, как змея, Алексей пополз к двери в комнату сестры. Повыше груди, чуть дымясь, с шипением разошлась кожа, и оттуда брызнула кислота, обжигая глаза и оплавляя пальцы рук. Алексей почти дополз. Ещё чуть-чуть и…

Жёсткая режущая боль ударила по телу Алексея у основания туловища. Будто чья-то невидимая могучая рука разламывала его на части.

Кислота пережигала его тело пополам!

Наконец! Он дотянулся оплавленными пальцами до дверной ручки. Сейчас… Надо только приподняться…

Мощный поток кислоты устремился вниз внутри Алексея. Он только успел закрыть глаза и выпустить свою последнюю мысль на волю.

За что же он умирает вот так, нелепо и бессмысленно?

И вдруг Алексей взлетел на гребень огромной волны.

Доля секунды - и взрыв…

Мощная струя кислоты сожгла сердце и устремилась дальше, уничтожая ещё живые органы тела.

Рука Алексея, оторвавшись от ручки, одновременно с телом рухнула на пол. Но за дверью никто ничего не услышал.

Тело Алексея, точнее, его останки, распластались на полу, обжигаясь в лужицах кислоты, вытекавшей из рваных дыр плоти. Дымясь и пузырясь, кислота заливала пол.

Алексей был мёртв.

Он расплавился. Полностью.

Оксана протянула руку и взяла одну конфету.

- Угощайся! - предложила она Саше.

Тот, улыбнувшись, подхватил конфету пальцами и опустил её в рот. Разжёвывая шоколад, он с ожиданием посмотрел на девушку. Та уже съела свою конфету и потянулась было за следующей…

Словно молния сверкнула в мозгу Оксаны.

Убить!

Кого? За что? Эти вопросы и какие-то мысли роились в голове Оксаны. Её разум ещё продолжал бороться с дуновением смерти, цепляясь за соломинку.

Убить?!

Но разум не мог долго держаться. Хватка ослабла, и он заскользил вниз, в бездонную пропасть адского зла. Вопросы и ненужные мысли носились в голове Оксаны с бешеной скоростью, но она уже ничего не соображала среди мельтешения мозговых приказов.

Убить?

Разум цеплялся за самый край соломинки. Пути назад не было. Оксана ощутила, что с ней происходит что-то ужасное, но она ничего не могла сделать. Мысли рассыпались словно во все уголки Вселенной. Всё заволокла беспросветная тьма.

Убить!!

Разум летел в пропасть. Оксана на мгновение почувствовала, что умирает. Перед её мысленным взглядом с оглушительной скоростью пронёсся и исчез вдали туннель, ослеплявший белизной света в конце. Затем на секунду она перестала дышать. Её тело содрогнулось.

Оксана медленно, понемногу приходя в себя, открыла глаза.

Убить.

Она пришла в себя. Она лежала на полу. Над ней склонился Саша, хлопая её по щекам.

- Слава богу, ты очнулась, - с облегчением произнёс он. - А то я уже хотел «скорую» вызывать…

Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться, но сразу отпрянул, увидев холодный, стальной, предвещавший смерть взгляд её чёрных глаз.

- Оксана, - прошептал он, - что с тобой?

Девушка медленно, во всём величии зла, встала и направила свой убийственный взгляд прямо на Сашу. Тот пошатнулся, теряя равновесие, и вдруг, закатив глаза, упал.

Оксана с удовлетворением посмотрела на друга. Теперь она знала, что это значит, и потому решила поторопиться. Открыв дверь в прихожую, она равнодушно перешагнула через то, что когда-то было её братом, и проследовала на кухню. Затем вытащила из стола большой прямой нож, которым она обычно разделывала крупную рыбу.

Снизу донёсся звук разбиваемого стекла.

Рот Оксаны исказился в кошмарной гримасе. Она расхохоталась.

Со стороны комнаты Димы послышались громкие звуки песен. Это был магнитофон, купленный когда-то отцом.

«Вот и отлично», - размышляла Оксана, - «вот и отлично, мне никто не помешает».

И она быстрыми шагами покинула кухню.

К Андрею с вечера пришли его старые собутыльники - Виктор и Кирилл. Как всегда, с двумя бутылками водки. Андрей уже расстелил скатерть на кухне и поставил у стола три табуретки, когда раздался стук в дверь. И Андрей пошёл открывать.

Он был одним из тех, кто ещё остался жить в этом доме после того, как почти половина жильцов съехала отсюда из-за какой-то страшной истории, связанной с загадочной смертью троих студентов-медиков и их подружки. Рассказывали, что кто-то из них перебил всех, а потом выбросился в окно. Одному ввели яд, другого облили кислотой, а девушку просто зарезали. Сам Андрей ничего не помнил - в ту ночь он был мертвецки пьян. Правда, спустя некоторое время в ту квартиру перебралась какая-то семья; кажется, сестра и два брата. Андрей, завзятый материалист, не верил во всякую чепуху и потому вовсе не собирался рвать когти из-за какой-то тёмной истории.

Три собутыльника уселись за стол. Виктор взялся за бутылку. Опытной рукой алкоголика наполнив стопки до самого верха и не пролив при этом ни капли, он поднял тост:

- За наше здоровье!

Рюмки, сверкая в свете лампы, встретились в воздухе и, стукнувшись друг о друга, разошлись в стороны.

Прошёл час. Содержимое второй бутылки плескалось уже на донышке.

Кирилл встряхнулся, встал и, подойдя к форточке, закурил. Андрей и Виктор сидели, уткнувшись лицом в стол.

- Я тоже хочу, - вяло пробормотал Андрей.

Кирилл усмехнулся.

«Если сумеешь встать», - подумал он.

И вдруг странное чувство пронзило Кирилла.

Сволочь!

Кирилл с непониманием моргнул, однако вскоре его мысли прояснились.

Сволочь - это Андрей.

Сволочь!!

Кирилл пылал злобой. Ради чего это они должны каждый раз тащиться к нему? И выслушивать его пьяный бред?

Сволочь!!!

Чем он такой особенный? Да он просто зажрался! Сволочь, сволочь, сволочь! Сейчас ты за всё расплатишься!

Ты умрёшь!

Кирилл ринулся в другую комнату, где у Андрея был спрятан кошелёк. Ничего не найдя, Кирилл со звериным рычанием бросился назад.

На пороге кухни он столкнулся с Андреем.

«Сейчас получишь!» - пронеслось в мозгу Кирилла.

Оттолкнув Андрея, Кирилл ворвался на кухню и, схватив со стола длинный нож-штопор, занёс руку для удара.

Андрей шатался. Перед его глазами двоилась фигура Кирилла с полной рюмкой в руках.

Андрей потянулся к ней.

Удар страшной силы раскроил Андрею череп. Тело, истекая кровью, повалилось на пол. Кирилл с довольным видом вытер нож о брюки и шагнул к столу.

Андрей плавал в луже собственной крови. Лёгкая смерть.

Кирилл еле успел пригнуться, как мимо его головы пролетела пустая бутылка из-под водки и, хлопнувшись о стену прихожей, разлетелась вдребезги. Навстречу Кириллу поднялся Виктор, выхвативший откуда-то длинный нож с изогнутой рукояткой.

Виктор взмахнул ножом и двинулся к Кириллу.

В нём кипел страшный гнев.

«Сейчас ты получишь за смерть Андрея, за то, что хотел его ограбить!» - мгновенно распалился Виктор.

Я тебя убью!

Гнев и ярость переполняли Виктора. Глаза налились кровью, в висках стучал молот. И напряжение достигло своего предела.

Дикая боль разрезала голову Виктора. С криком ярости он упал, корчась в невообразимых судорогах и задыхаясь. Он не сразу понял, что с ним произошло, а когда понял, закричал от бессильной злобы.

Гнев душил его!

Крик Виктора перешёл в бессвязный хрип. Жить ему оставалось недолго. На его голове, разбрызгивая в разные стороны мелкими фонтанчиками кровь, начали лопаться вены. Он словно зашёлся в припадке боли и ярости.

Кирилл решил облегчить его страдания и шагнул к нему, но в этот момент лопнули сонные артерии. Струйки крови брызнули на брюки и куртку Кирилла. Тот стоял, не двигаясь, и с наслаждением смотрел на последние судороги бывшего друга.

Гнев задушил Виктора. Он умер.

В каком-то диком упоении Кирилл ужасающе расхохотался и застыл, неожиданно услышав музыку, доносившуюся сверху, из сто тридцать первой квартиры.

Кирилл принял решение за какие-то доли секунды.

Убью их всех! Всех убью!

И он, настежь распахнув дверь квартиры теперь уже покойного Андрея, бросился вверх по лестнице.

Оксана ворвалась в комнату с ножом в руках, но слегка запоздала - Саша уже стоял на ногах со зловещим блеском в глазах.

Оксана, не колеблясь, ринулась вперёд.

Они хотели убить друг друга.

Оксана попыталась пнуть Сашу ногой в живот, но он увернулся, сбил её с ног мощным ударом пятки, врезавшейся в колено, и прыгнул сверху; Оксана выставила перед собой нож, и Саша упал грудью на лезвие. На мгновение замерев в неестественной позе, он попытался приподняться, но Оксана, схватившись за рукоятку наполовину вошедшего в грудь Саши ножа, провернула его несколько раз влево.

Саша захрипел и рухнул на девушку, заливая её своей кровью. Вытащив нож из окровавленного тела друга, Оксана не торопясь вылезла из-под него и встала.

Она убила его кухонным ножом!

Сладостное, опьяняющее чувство охватило её. Она убила человека! И не просто кого-то там, а своего лучшего друга! Правда, под конец он стал таким же, как она, но… ему это не помогло.

Оксана ядовито усмехнулась. Ощущение полного блаженства завладело ею.

Она убила своего лучшего друга!

О, как же приятно убивать! Неописуемый восторг обуял её.

Какая-то неведомая сила потянула её к коробке с конфетами. С истинным наслаждением она съела все конфеты, одну за другой, быстро их пережёвывая.

Зло переполняло её.

Она словно очнулась ото сна.

Скорее убить!

Смерти!

Её переполняла энергия. Она больше не могла терпеть!

Оксана кинулась в комнату младшего брата, на ходу размахивая ножом, с которого всё ещё капала кровь.

В этот момент что-то тяжёлое врезалось в дверь квартиры. Но Оксана уже ничего не слышала. Она желала одного - убить!

Убить! Немедленно, быстро и жестоко!

Смерти!


Она ворвалась в комнату, когда её брат лежал на диване, слушая магнитофон. Дима был ошарашен видом своей старшей сестры в заляпанном кровью платье и с окровавленным ножом в руках.

Он даже не успел ничего сообразить. Он только успел подумать, что, может быть, это какой-нибудь глупый розыгрыш.

Нож с хлюпаньем трижды вошёл в тело двенадцатилетнего мальчика и вышел наружу, оставив две страшные кровавые дыры на груди и одну на шее.

Удовлетворённая, Оксана с интересом наблюдала, как корчится в агонии смерти её младший брат.

Кирилл всё-таки выбил дверь. Только заглянув на кухню и поняв, что там никого нет, он рванулся в другую сторону.

А теперь она убила своего младшего брата! О, как приятно видеть его кровь на своих руках!

Она даже и не подозревала, что за ощущения таит в себе убийство. Она готова была убивать, убивать и убивать. Всё равно как: травить, душить, топить, сжигать, резать… Лишь бы убивать!

Крови!!

Смерти!!


Оксана спиной ощутила опасность и, держа наготове нож, вернулась в свою комнату. К ней, шатаясь, приближался какой-то мужчина, явно невменяемый. Она взглянула в его глаза и поняла, чего он хочет.

Ты хочешь моей смерти? Посмотрим, не сдохнешь ли ты первым!

Оксана резким рывком устремилась к Кириллу, намереваясь вспороть ему живот, но тот увернулся, пропуская её вперёд, и со всей силы полоснул по её шее своим ножом.

Умри, сука!

Голова Оксаны склонилась набок. Она захрипела и рухнула на пол, исказив злобной гримасой лицо. Около минуты она билась в конвульсиях, затем дёрнулась два раза и замерла.

Кирилл повернулся и шагнул к следующей комнате, подозревая, что расправы не будет.

Так и есть - мальчишка уже мёртв!

Кирилл рассвирепел.

Он жаждал крови! Ещё, ещё и ещё!

Внезапно он почувствовал резкий удар в спину - и больше ничего. Широкий прямой нож вошёл точно между лопатками; Кирилл осел на пол.

Позади стояла Оксана. С её шеи ручьём струилась кровь.

Она теряла последние силы. Она знала, что скоро умрёт.

Умрёт!

Ей недолго осталось. Она понимала. И вдруг…

Наступило просветление.

Она, уже умирая, осознала ту неоспоримую истину, в которую все отказывались верить. Теперь она знала, что это было, и понимала зачем.

Бог существует.

Это изначально, как всегда. Так и будет. Бог существует - не только в свете истины, не только в пламени единоличного поклонения. Он живёт в каждом из нас. Мы даём ему имена, не сознавая, что имена эти есть у него изначально. Их бесчисленное множество, и каждое являет собой высшую добродетель. Элохим, Аллах, Кришна, Будда, Иегова - нет разницы, ибо всё это имена одного Бога.

Каждый из нас - частица Бога.

Только не обнаружить, не предсказать ту неимоверную силу, которая толкает людей на отчаянные справедливые поступки или вселяет в них смирение и преданность. Ибо всё это - осколки нашего великого могущества. Имя ему - духовность.

Бог существует.

Он наполняет наши сердца единственно чистым и высоким, что недоступно соблазнам материального мира. Трансценденция - путь к познанию истинного себя. Но…

Слишком поздно.

Она дёрнулась в последний раз, и её голова безжизненно повисла, а тело с шумом упало на пол.

28.03.1998
Хочу добавить, что почти все герои НЕ были срисованы с реальных прототипов. Что для меня крайне нехарактерно. lol.gif

Таня - бывшая подруга моего брата. Александр из "Мифа" - всё тот же Саня. Алексей - всё тот же Лёха. Остальные выдуманы.

Гм... сейчас, когда я думаю об этом... В начальном рассказе Андрей тоже оказался довольно слаб и даже сам убил себя. Может, поэтому я исподволь нарисовала нечто похожее в "Легенде"? jokingly.gif
Что-то заросли лебедой дорожки к комментариям на вышеизложенное... sad.gif

Коли уж так, вот вам напоследок цикл "Адское". Довольно откровенный... redface.gif rolleyes.gif

Адское-0

А испускала томительные стоны ожидания своей не менее томительной и прекрасной участи. Странные обрывки ненаписанных писем о затерянной в приливах и отливах беспощадной реальности душе, жаждавшей покоя и умиротворения, - шумного лизавшего ноги прибоя, ласковой шерсти и тепла под пальцами, нежной шершавости между бёдрами, тягучей и сладко-манящей влаги на губах, семь капель блеска в затуманенном подсознании и немного, совсем немного весны в милых, родных глазах с искоркой участия - немного, совсем чуть-чуть, - плавали в мягком и плотном, как кисель, воздухе раннего утра, вертясь из стороны в сторону, и медленными лепестками опадали на мокрый после бурной и радостной ночи и одинокого и тоскливого утра асфальт, теперь, казалось, ставший абсолютно безжизненным и невосприимчивым к весёлым животворным лучам, проникавшим даже в тихую обитель умудрённого сединами старца и исцелявшим огонь внутри не хуже конца с металлом или конца с жидкостью, - что кому нравится, - так стоило ли, если это было уже не раз, и в глаз, а не в бровь, если на то пошло, - так за что же хвалить и почему надеяться, когда в ушах поселилась такая колкая боль?..

Стоны отражались в бесконечных зеркалах вечности каким-то сумасшедшим мельканием звёзд. Они двоились, троились, беспрестанно множились и поражали своей глубиной мира до самого потайного уголка сердца со скоростью мыслей, чувств и желаний, смеявшихся вслед глупой горечи жёстких признаний и ненавидевшей себя самое традиции не хранить наброски, если из них впоследствии не будет сложена картина, - а хотелось, так хотелось просто выпить воды, дотянуться до надоевшего за многие годы ночника, включить его и бить себя по нервам тупой изматывающей бессонницей, отлично зная, что даже если таблетки будут выпиты, сон не придёт всё равно, назло, - мечта есть мечта, - когда слишком часто думаешь, можешь и потерять - это ведь не запрещено, - так что действуй, кричи, метайся, пока ещё не отравили ложью и предательством, единственным, чем можно именно отравить, - не убить, нет, не зарезать, не повесить, не утопить, не высушить, не сжечь, - именно отравить, - и, быть может, тебя спасёт твоя отчуждённость от слепого и обманчивого мироздания, построенного на сборище пороков во время пира по случаю уничтожения одного из избранных, на вязком и едком пепелище разума, и ты сможешь разгадать ниточку к истокам своего истинного мировоззрения.

Но вот вопрос - спасёт ли?..

Всё это было взаправду. Взаправду, но только острую, как сталь, - не коснись - порежешься! - а жить надо, хотя бы существовать, иначе смола вскипит, так и не став алмазом, а ты станешь задумываться, задумываться надолго, задумываться часто, и когда наступит момент смысла, перережется дыхание, - второе не откроется, не жди, - но твои бездонные озёра будут литься и литься, пока ты сама не скажешь «стоп!»

Но закончилось как-то странно… Как будто в ладонь упало что-то мелкое, но режуще-остро-кромсающее, холодное, неживое, кровавое, в струйках, подло, предательски правившее кисть и вонзавшееся в пальцы ломким морозом. Едва ли не живым морозом…

Са бросала изнеженные взгляды, полные любви и ненависти, на милое юное лицо, изборождённое морщинками горя, почти незаметными, но пробивавшимися наружу ливнями слёз подлости и веры в губительное отчаяние бесполезных звуков, то и дело напоминавших о себе краткими вспышками туманно-чёрного сознания, просившего не забыть клятву во имя страсти и ещё, ещё дарить остекленевшие изумруды чувства, бездвижные, как истина в винном напитке. Почему-то глаза начинали влажнеть, - проклятые, да замолчите же, неужели вы не поняли, что мешаете, мешаете мне совершить то, чего я боялась всю жизнь, глупая, - а стоило ли бояться? - ведь я уже не девочка, хотя… Где были вы раньше, где, где, где?! Я молила вас прийти, я молила вас остаться - только волей разорваться вам написано в крови…

Не уходите, проклятые, я буду, буду звать, буду звать до исступления, - но это потом, - а сейчас… Стали блеск в руке нетвёрдой отражает боль внутри – стань поверенной безумья и тогда уже рази… Сестра, хорошая, я тебя обожаю - может быть, именно в этом твоя вина…

Оно будто бы являлось во сне, холодное, как лёд, равнодушно-потерянное каким-то нереальным злом, звавшее убить безжалостно и немедленно, не щадя, избавить от нестерпимой муки существования, проявить необъяснимую жалость, - а теперь, глядя, как вздымается беззащитная грудь в спокойном дыхании мирного сна, ты думаешь, что было бы святотатством даже нарушить безмятежный покой этого любимого существа, и таешь, таешь, таешь от возбуждения, пытаясь порвать нити плоти и крови, но прежде всего - нити невидимые, и бьёшься в силках невозможности решиться.

Но кому решать, что верно, а что нет - ей ли, пронизанной последними вспышками подсознания, чем-то давно знакомого и кем-то давно не ласкавшегося, - исток иссяк, пришло время отмечать кризис, боль теперь не просто остра, она как электрическая игла, начинённая ядом, - так где же, где же ты, я сама не вижу, не прячься!? И пусть эти крики нелепы, я таю - я так хочу, - несите мне моё лето, - я встречу убийства мечту… И пусть блики метаний совести глухо разбиваются с треском обращения во зло, - я изнемогаю, мой ветер стихает, - помоги, сестра, помоги! - но воля бледнеет и меркнет, и тогда я наношу резкий и точный удар. Именно так блестело затмение…

Ка, оставайся,
Ка, будь со мной,
Ка, ты же знаешь,
Это любовь.
Лентою взвейся,
Пей небеса,
Я обожаю
Эти глаза.
Милая, где ты?
Рядом со мной?
Ранено сердце
Глупой рукой.
Ты извиваешься -
Белое пламя,
Как ни дави,
Тебя же раздавит.
Сказка последняя -
Твой поцелуй -
Беглыми красками
В небо-глазурь.
Грудь не вздымается -
Сдавленный стон, -
Так умирают
В мире твоём.
Плачь, я умоюсь -
Сделала смерть, -
Этим убийством
Девственных век.
Я натворила -
Ты не успела, -
Бьётся в конвульсиях
Хрупкое тело.
Вспышки мешают,
Плещется свет,
Где-то до боли
Кричит человек,
Миг отступает,
Истина ближе,
Горько и мягко, -
Только не видишь.
И не увидишь больше меня…


Ка умерла с улыбкой на устах, даря воздушный поцелуй своей прекрасной убийце, свежей и страстной, как родник искушения…

Ва растворялась в струях холодной воды, возбуждавшей её нагое тело со всех сторон именно той стороной температуры, которую девушка хотела больше всего - тонкие и трепетные прикосновения прозрачной жидкости заставляли её соски твердеть, ниже лобка разливалось бесконечное томление страсти, руки плясали, как в лихорадке, ноги всплывали - чуть-чуть, но расходились в стороны, а в глаза заползали причудливо-красивые видения, и тогда она закрывала глаза и медленно, словно нехотя, с головой уходила под уютное одеяло звуков ниже, внутри поверхности, а томный взгляд ловил нектар красок и переливов, и было хорошо, хорошо, как никогда, пока сбоку не появилась сестра. Оргазм явил собой кульминацию себя и рождение потока разврата, когда два молодых стройных тела низвергались в бездну порока, пившего свой собственный сок каплями с языка прислуживавшей ему блудницы по имени вторая желавшая

Вместе четыре будут смеяться, -
Кровь отступает, ливнем звеня, -
Им бы убийцами, им бы не драться, -
Только сгорает дотла не одна…
И где их старая подруга?
Шальные руки - часто лишь предлог,
Но лишь друг друга им дано любить…


Одна она знала…

06.01.2002
Адское

Она стояла и ломала стекло. Просто сжимала изо всех сил странной формы сверкавшие на солнце прозрачные обломки в ещё не обессиленной потерей крови ладони, такой слабой и нежной, мягкой и податливой, обманчивой и хлёсткой, когда она в покое, не утруждённая тяготами жизни, плывёт в реке испражнений дневной рутины, и такой красиво-извращённой, остро-колющейся, игриво отталкивающей в своём великолепии глубоких рваных порезов, до сих пор лишь чудом не обездвиживших кисть, и тягучей крови, сгущавшейся у самых ранок и становившейся более жидкой в тонких длинных струйках, живописно стекавших с израненной ладони на обожжённый лучами асфальт.

Она вспоминала - эхо сна, преследовавшего её каждый раз, как она закрывала глаза и врывалась в мир жестокой реальности, где всё было почему-то по-настоящему больно и колко, хотя стоило только глаза открыть - и внутрь вливался привычный мир, ласковый, придуманный, идеальный, и было странно сознавать, что он-то как раз нереален, сложен из кусочков драгоценной разноцветной мозаики, на деле оказавшейся осколками дешёвого стекла. Стекла…

Тихий малыш с ясным лицом скромно стоял в углу. Комнату покинул он. И тогда вошла старшая. А, сестра… С чем ты сегодня прилетела? Язва нынче в моде - где твои лопнувшие шарики, а? Моя твоя не понимай…

- Почему ты не одета? Садако давно ждёт тебя, - говорит ироничная.

Смотрит, мигая с подсказкой - отвечай, как зовут твоего нового парня? Ёшимицу был на прошлой неделе, племянник - позавчера, а кто сегодня?..

Ха! Ты думаешь, Масами, ты одна умеешь красиво трахаться? Посмотрим… Ты, конечно, не забыла о жарких ласках Таки?.. Да, той самой, которая два дня назад обольстила твоего двоюродного брата Нэзу и во время минета откусила ему… Да, а потом разрезала его голову на три части своим позорным кинжалом, начисто вылизала языком его грудь и съела его орган с особой приправой… Впрочем, приправу готовила ты - и она оказалась еще действеннее, чем ты думала, ведь её не просто вырвало, а вывернуло изнутри наизнанку… И слёзы на похоронах брата - чистый хрусталь, - Нэзу-то успел не раз полюбить тебя далеко не как сестру…

- Я уже отпустила всех своих покемонов, - улыбаюсь я.

Это искусственно, не правда ли? Желаю доброго утра, сестричка! Где же я, мамина любимая дочка с большими бездонно-тёмными глазами, светлевшими в дождь и туманившимися в зной? Видно, потеряна я после бешеной ночи с семью озверевшими мужиками - насиловали долго, с ожесточением, как брошенную кем-то на дороге старую тряпичную куклу, с которой можно делать всё, что угодно. Боль физическая - ничто перед неизгладимой душевной раной, но всё же.… Какие у тебя смешные ресницы!

- И кто же эти мальчики? - смотрит, не произносит - шипит, змея перед броском, - а во взгляде одно - неужто девочки, не может быть, уж слишком сильно им надо постараться… А вообще-то… Не постарела ли ты, младшенькая? Может, тебе уже хватает одного оргазма в час?..

- Грязь не спорит со снегом, - это снова я.

Мне почему-то жутко - в горле твердеет комок, крики совести в бесстыжих ушах набирают силу, рвут перепонки и бросают в огонь аллюзии смерти, такой прекрасной в живые тихие ночи вечного умиротворения сталью… Ты, похоже, хочешь меня попробовать на вкус? Ну вот она я, - бери, пирожок сладок, тебе его хватит надолго!

Я уже не смеюсь снаружи - я только плачу внутри, и мне ничего не нужно, - лишь шаг по разврата пути… Что ты со мной делаешь? Ты источаешь едко-приятный запах молодой опытной плоти - я уже сама хочу кусать, рвать тебя на части, пить, сосать твой сок и пропадать в глубинах твоих ласк… А как же…

Старшая сбрасывает всю одежду в один миг. Ам-ням, это будет что… Но малыш? А-а-а, тебе уже всё равно, - так и мне - тоже…

Кожа искрится юностью плоти, -
Две и двенадцать - ярость приходит, -
Нежно мягка бархатистым торчком, -
Выше - сейчас, ниже - потом.
Губы - слюда, слюна же - огонь, -
Плавь и согрейся, рви и не тронь.
Метка на шее - это игра, -
Сахар и розы вырвут сердца.
Кустики жмутся где-то внизу, -
Руки беспечной плетью тяну.
Страстно сошлись молочные бёдра, -
Вниз низвергаются щедрые воды.
Это не крики, это - душа, -
Долго и медленно, так не спеша, -
Боль разрывает, приходит легка,
В недрах гуляет жар языка.
Холод и пламя - бич или раб, -
Снизу - сестра и сверху - сестра.
Визги ушедшей сласти внутри -
Только меня ни за что не щади.
И фейерверк, фейерверк, фейерверк! -
Пламя, огонь, светлячок - и померк…


Я обнимала её косы и щедро дарила ей звёзды мести - в моих горячих губах крылся страшный яд, - беспощадно, - а как хорошо-то! - я точно знала, что ничего уже не вернуть, и радовалась неизбежности конца, - я верила в победу гнева и разъярённого самолюбия, а где-то изнутри жгло раскалённым железом: ты, сука, ты убила моего отца, да, ты, подло зарезала его ножом в спину и даже не обернулась посмотреть, что с ним было, а он звал, звал тебя до последних мгновений своей жизни, но даже умирая, он думал только о тебе, тебе, а не мне, самой нелюбимой дочери в семье…

О, ты шатаешься? Ах, ты поняла?.. В догадливости тебе не откажешь… Дрожишь? Бедненькая, тебе не холодно? Дай ещё согрею… Вечным теплом… Зачем тебе нож? Меня? Не-е-ет!

Нож свистнул над головой малыша. Голова с невинными и чистыми, не успевшими даже наполниться пеленой слёзок глазами ребенка покатилась по полу. Мутноватые и тяжёлые брызги густо-красного разлетелись во все стороны. На полу расширилась лужа крови. С плеском упало в неё тело малыша.

Яд действует. Я ещё успеваю уловить в её глазах последнюю иронию - прости, сестра, за то, что я знала твой самый сильный внутренний страх - и выпустила его на волю, извини, милая, - но это было единственное, что я могла тебе оставить в подарок за твой прощальный сюрприз… И…ещё… Я… Я люблю тебя, сестра…

В мире иллюзий реальное зло, -
Верь, Мидори - оно не ушло…
Себе я сама никогда не совру -
Но что здесь фантазия, я не пойму…
Так может, боль хоть чем-нибудь поможет?..
Ремни из кожи часто так слабы,
А стали блеска я и не страшусь…


Она стояла и ломала стекло…

09.12.2001
Хочу кое-что добавить перед тем, как продолжить.

1. Первым был написан "Адское", затем "Адское-2", "3" и т.д. Последним - "0".

2. Писала я в тетрадке из расчёта, что каждый следующий рассказ должен быть ровно вдвое короче предыдущего. Выверяла я точность сего не по символам, конечно, а на глаз: сначала - по количеству строк, затем - слов.

3. Навеяно всё это было жуткой влюблённостью в "Звонок" Кодзи Судзуки в частности и в жанр хоррора в целом. Плюс как раз тогда у меня творилась такааая история в личном плане... dry.gif
Адское-2

Ты сидела и метала ножи. Они летели шумной стаей и глубоко проникали в податливую материю, такую неприступно-твёрдую и угрожающе-жёсткую на вид, но абсолютно пустую внутри, очищенную в тех местах, куда вонзались ножи, от смрада застаревшей штукатурки, брызгами разлетавшейся в стороны в пагубных испарениях чистого воздуха, а в ушах разрастался пронзительно-невыносимый свист, сражавший своей частотой наповал и пивший сок растерянности барабанных перепонок не понемногу, а жадными глотками жаждавшего, уповавшего на сверкавший звонко в перекрещении мнимых лучей света круг удачи, выпадавший самой фортуне раз в столетие. Но так или иначе весь хаос перевоплощения сознания в подсознание, сумбур чувств вперемежку с мыслями в хитросплетении двойных узлов взаимосвязи и пелена сочувствия другим, но себе - в первую очередь, - всё это сводилось к одному-единственному блестевшему в сумраке незнания, что делать, мистическому символу в виде заострённого со всех концов, извивавшегося сотнями своих форм и энергий и питавшего мир нектаром своего зла нерушимого и непредсказуемого стального круга. Круга…

Моё напутствие не кратко:
Беги, пока не кончен день,
Как в поле вольная лошадка, -
Но не догонишь только тень…


Куча старого тряпья лежала в освещённом углу. Посреди просторного яркого зала ты аккуратно положила абсолютно новое, но уже не раз искупавшееся в грязи платье.

Где-то за окном тень маячила. Окно не вечное - разобьёшь, ветер безумный! А каково это - без плоти? Я тебя уже проверяю… Летишь - лети, это уже не моя забота. Я тебя предупреждала!

- Открой окно, - призрак, оказывается, и просить умеет.

Биться - ни капельки, но просить… Сердце может растаять! Милые старые кубики льда, я ненадолго вас согреваю, - веришь, не веришь - так не бывает, вот только меня не жди никогда…

- Река бесконечна, но течёт, - язвлю.

Язвить - отрезвить, упасть - и всласть… Я, можно сказать, летаю - а тут… Ну и что, что бельё в углу - уже старое, а новое платье пачкается так часто, что мне не углядеть - надеваю его всё-таки я, а не старик с мудрыми глазами… И почему это гром должен греметь среди ясного неба?..

Не отвечает. Молчит. Да что уж там! Давай, не прикидывайся дурачком - я не та, я не то?.. Ты - как-то это странно звучит у меня на губах, пена щекочет ноздри и пробуждает дикое желание, но я - я не могу, - я не то, я не та… Что… ты… думаешь?..

Свеченье близко в темноте,
Когда взлетают, не взлетев,
И каждый раз в знамений сев
Дарить любимые не те.
Страшит лишь преданность - не ложь,
Окурки совести - в окно, -
И если думать - не поймёшь,
А если знать - оно не то.
Ты вам, я вам, тебе и вас, -
Неровно дышит к бездне время, -
Ты не угонишься за всеми,
А бьёт уже расплаты час.
Не власть - в годах, а только в мыслях,
А мир разрывом пеленать
Никто не пробовал решать, -
Затем уйдут - недолго грызли.
А слово жуткое «предать»
В одном стихе со словом «дружба», -
И никому теперь не нужно
Твои шаги запоминать…


Нить теряется - и я теряюсь. Как больно, как странно!.. Я тоже хрупка, одинока, беззащитна, я - не сильная, я не та… порывы совести в груди уже бьются солёным в душу и вырывают оттуда большие куски честности и эха снов в чёрном обрамлении проступков, не считающихся проступками, если не угадать тяжесть поступи… Это моя земля! - и никто, слышите, никто не имеет права ступать на неё, пока есть я… Но… непохоже… Непохоже, чтобы меня слышали, видели, понимали, знали, чувствовали, предугадывали… И я слепа - слепа, не различая вспышек во тьме, может быть, но в этом соль и горечь моей раненой и больной души, и я не хочу её терять, потому что это всё, что у меня есть, было и осталось. Я именно такая - и становиться другой не собираюсь…

Кем-то брошенное слово -
Не удар, а лишь игра, -
Только ты одна, одна -
И нужна кому-то, что ли?..
А я стараюсь стать послушной…
И рвётся слушать тень природа,
Но сталью твёрдой зуб горит…


Ты сидела и метала ножи…

12.12.2001
Адское-3

Я лежал и харкал кровью. Странное ощущение нарастало изнутри постепенно, словно наплывами когда-то утерянных мыслей, видений и слов, брошенных в спешке - изгой, изгой, тут нечего спорить! - а время уже начало сворачиваться кольцами и приводить себя в упадок сумасшедшими всплесками себя, так что прятаться было бессмысленно, и янтарь выходил из-под коры, точа не лишний камень преткновения, - это жгло и горело огнями боли, и было как-то необычно знать, что это кровь - настоящая, извергать её из себя, видеть её, но при этом вовсе не ощущать её не только на губах или внутри рта, но и вообще внутри - будто её поток жил собственной жизнью, следуя собственному расписанию приливов и отливов, окутывал самого себя яркой пудрой самообмана и неоновым светом пороков и никогда не задавался вопросом, зачем была дана ему такая жизнь - просуществовать в чужом теле и затем понемногу вытечь из него суррогатом, выплеснув из этого тела жизнь - каплю за каплей, потихоньку, медленно, мучительно, - и всё из-за таких красивых в любое время дня и ночи глаз. Единственных глаз…

Он звал, он молил остаться,
Но свет хотел уйти, -
И сметь ли с чувством брататься
На полном терзаний пути?..


Всего было слишком много, чтобы это можно было увидеть. Ясными красками были написаны лишь тусклые звёзды в обрывках ненужных бумаг, лежавших и тут, и там на огромном полу, где каждый вид мусора нашёл себе место. Космос проступал вереницей одного-единственного желания и чувства в потоке всевозможных чувств бесшабашной искренности, - это несло прямо на рифы и убивало беспощадностью итога. В бездонности я видел глубину, но пропадал - так надо - ненадолго, и злые песен кривотолки уже будили в сердце тьму… И было не обидно, не жалко, не смешно, не горестно, не одиноко и не весело - только маску носить тяжело всегда, - но, зная об этом, я её ношу…

Огни свидания с мечтами
Убьют вернее яда стали,
Но, раз вдохнув, не забывай -
И этим ты заслужишь рай.
Увы, мы каждые жестоки…
Незлые строки пусть станут ложью,
А я усну, довольный снега кожей…


Я лежал и харкал кровью…

12.12.2001

Адское-4

Её не было на месте. Просто не было, потому что в сознании маленькими пузырьками всплывала на поверхность только одна безмерно-тягучая пустота, облизывавшая себя своими же собственными кольцами, ледяными в зной и пламенными в мороз, продиравший своими тонкими и острыми стальными щётками шипевшую, как кипящее масло, и точно так же таявшую, как под лезвием раскалённого ножа, бледно-розовую кожу. Кожу…

Стрела вонзалась в цель до тех пор, пока цели не надоело быть ножнами для уже слишком истощившего количества колких безжалостных наконечников, вгрызавшихся безо всякого милосердия в её лоно. Что недоступно бывает - заслужишь, что не заслужишь - придёт и уйдёт, только её запомнить не сможешь - и прекратишь безумный полёт…

Тихие игры принесло только дикое чувство терзания глубинно-манящей болью, а когда стало нечем дышать, оно превратилось в дым…

Резко в кусочки - бей, не щадя, -
Мило угасло родное не дома, -
Это пощада, если тебя
Будет не больно рвать на вагоны…
И чем-то страшен треск в померкшей ясной…
Убитой краской рисую щели в темноте,
Рисую - только вот не те…


Её не было на месте…

19.12.2001

Адское-5

Тебя это уже не трогало. Как свет свечи в кромешной ночи, это выжигало свои дышащие страстной поступью похоти и лжи пляшущие при свете тьмы иероглифы, что давали жить смыслу. Истинному смыслу…

Милое тело в брызгах солёным
Пенится сладкою кровью внутри, -
Мили, и мили, и мили пути, -
Звон до бездушия полнится тёмным…
И где разрыв растерзанной души?..
Себя вершить не часто и не делом, -
Владея телом, веки ты не укротишь…


Тебя это уже не трогало…

19.12.2001
Страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Для просмотра полной версии этой страницы, пожалуйста, пройдите по ссылке.
        Рейтинг@Mail.ru     Географическое положение посетителей