X   Сообщение сайта
(Сообщение закроется через 2 секунды)

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

Страницы: 40 V «<37383940>
 

Проза, Наши с вами произведения (страница 39)

  GazeRo888
Сообщение #761


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#этюд  
Замок (/_Эльф(?)
+18
Глава 1. Тень приближается...

Мириам давно перестала чувствовать вкус жизни. Все вокруг казалось ей плоским, как экран смартфона, который она бездумно листала часами. Лента новостей мелькала лицами улыбающихся людей, которые, как ей казалось, врали о своем счастье так же, как когда-то врал ей бывший, даря дешевые сережки. Город давил серостью, а работа — бессмысленностью. В тот вечер она просто шла, не разбирая дороги, убегая от самой себя.
Ноги сами привели ее в незнакомый район, где архитектура внезапно менялась от унылых панелек к старинным особнякам. В сумерках, когда туман начал выползать из подворотен, Мириам увидела его.
Замок.
Он не вписывался в реальность. Это была не просто постройка — это была шкатулка, забытая на стыке миров. Белоснежный, украшенный лепниной в стиле барокко, он казался вырезанным из слоновой кости. Фасад украшали затейливые цветы, полумесяцы, бабочки и звезды. Они были настолько бледных пастельных оттенков — кремового, пыльно-голубого, жемчужного, — что в сгущающихся сумерках казались ослепительно белыми. Казалось, материал, из которого они сделаны, был живым: то ли лунный камень, то ли белый янтарь, то ли мрамор, то ли просто застывший лунный свет.
Мириам остановилась. В груди шевельнулось что-то похожее на любопытство — чувство, которое она считала давно умершим. Это выглядело как декорации для дорогого квеста или съемок фэнтези-фильма. «Наверное, там аниматоры, — подумала она цинично. — Можно будет сделать пару кадров для сторис, доказать подругам, что я еще на что-то способна».
Она толкнула тяжелую дверь, и та поддалась без скрипа, словно приглашая войти.

Глава 2. Портрет (?)

Внутри царило запустение, которое было красивее любого порядка. Это был застывший момент времени. Повсюду лежал слой пыли, похожий на пепел. В воздухе пахло увядшими розами, воском и морозной свежестью.
Мириам шла по анфиладам залов, где под стеклянными колпаками замерзли белые бабочки, а на столах рассыпан жемчуг, будто слезы великанши. Никаких табличек «Не трогать», никаких указателей. Тишина была такой густой, что звенела в ушах.
В центральной галерее, среди завядших цветов и ледяных витражей, висел портрет.
Мириам замерла.
С холста на нее смотрел Эльф. Он был прекрасен той недосягаемой, нечеловеческой красотой, которая восторгает, смущает и притягивает одновременно. Белоснежные волосы струились по плечам, перехваченные диадемой из серебра. Темные, резко очерченные брови контрастировали с бледностью кожи, а глаза были цвета льда — почти прозрачные, с едва заметной голубизной. Он был одет в камзол, расшитый серебряной нитью, а рядом, у его ног, стоял белый единорог, и в руках Принц держал натянутый лук.
— Аниматор, — прошептала Мириам, но голос прозвучал неуверенно.
Она достала телефон. Сети не было. Ни одной палочки. Ни «Wi-Fi», ни «LTE». Странно, но вместо раздражения она почувствовала странное облегчение. Мир снаружи перестал существовать. Остался только этот бледный рыцарь с портрета.
Она провела рукой по раме. Пыль была ледяной. Мириам вдруг остро захотелось, чтобы этот Эльф оказался настоящим. Чтобы кто-то живой коснулся ее руки. Она посмотрела в его ледяные глаза и подумала: «Если ты существуешь, забери меня отсюда».

Глава 3. Эхо странной сказки

Замок оказался лабиринтом. Мириам плутала часами, но коридоры словно перестраивались за ее спиной. Она не находила выхода. Паника подступала к горлу, но странный голос в голове успокаивал ее.
Этот голос был похож на шелест шелка. Он начал рассказывать ей сказку.

«Жила-была девушка, которая ждала Железного Дровосека, — звучал голос Принца в ее мыслях. — Она ждала так долго, что ее сердце остыло. И однажды она встретила Парня в красивой железной маске. Он был галантен, силен и носил маску, чтобы скрыть уродство, как она думала. Она вышла за него замуж, думая, что почтила память о своей первой любви. Но она не знала, что тот, в маске, — это Топор, который и заколдовал Дровосека, отняв у него плоть и оставив только железо...»

Мириам вздрогнула. Она шла по коридору, где на гобеленах были вытканы олени. Но у этих оленей вместо рогов были крылья бабочек, а на мордах застыли маски. Они переливались в лунном свете, проникающем сквозь витражи.
— Это квест ужасов, — прошептала Мириам, но уже не верила в это. — Ты предупреждаешь меня? Ты — монстр?
Она думала о вампирах. О тех, кто пьет кровь. Подойдя к замерзшей белой розе в вазе, она, повинуясь безрассудному порыву, уколола палец о шип. Три капли алой крови упали на ледяные лепестки.
Мир дрогнул. Лунный свет в зеркалах задрожал, словно рябь по воде. Связь — та самая, невидимая нить — натянулась и зазвенела. Мириам почувствовала, как что-то коснулось ее щеки. Холодное, но нежное.
— Ты здесь, — выдохнула она.

Глава 4. Объятия замка 

Она больше не хотела уходить. Мысль о том, что кто-то узнает об этом месте, приводила ее в ужас. Это было ее чудо. Ее проклятие.
Она сняла с ушей сережки — подарок бывшего, которые всегда казались ей тяжелыми. Положила их на мраморный столик перед портретом.
— Это плата, — сказала она в пустоту. — За вход. Или... за пароль от вай-фая. Шутка.
Никто не засмеялся. Но Мириам показалось, что Принц на портрете едва заметно усмехнулся. Она смотрела на его фигуру. Рядом с ним был единорог. Она вспомнила про Короля Оленя — последнего волшебного зверя, что застал единорогов.
— Ты — оборотень? — спросила она, глядя на гобелены. — Ты превращаешься в Оленя? Ты одинок. Твой друг, единорог, ушел?
Она обещала ему найти друга. Она говорила с пустотой, чувствуя, как безумие ласково обнимает ее за плечи. Она представляла, как он следит за ней. Как его бледные глаза скользят по ее шее, по изгибу бедра, по запястьям. Это было страшно и сладко.
— Я найду его, — прошептала она. — Я приведу его тебе.

Глава 5. Поцелуй бабочки

Тишина стала звенящей. Где-то в глубине замка, за сотнями запертых дверей, раздался хлопок. Резкий, как выстрел. Мириам вскрикнула, отшатнулась и, споткнувшись о рассыпанный жемчуг, упала.
Мир перевернулся. Она лежала на холодном полу, глядя в потолок, расписанный фресками с перышками и лепестками, мягонькими, воздушными и сияющими, как дальние звездочки в туманном небе. Силы покидали ее. Веки тяжелели.
И тогда она словно увидела его.
Не на портрете. Рядом.
Фантом склонился над ней. Его белые волосы касались ее лица. Он был соткан из лунного света и печали. Мириам не чувствовала страха. Только бесконечную усталость и странное чувство узнавания.
Он наклонился и тихонько поцеловал ее. Губы были холодными, как лед, но поцелуй обжигал.
Вокруг его глаз, а затем и вокруг глаз Мириам начали распускаться белоснежные, полупрозрачные крылья бабочки. Они трепетали, сияя в темноте, как живые драгоценности. Она чувствовала, как его руки обнимают ее, прижимают к груди, где не билось сердце.
— Ты останешься? — спросил он без слов.
— Да, — ответила она мысленно. — Навсегда.
Она закрыла глаза, чувствуя, как растворяется в этом объятии, становится частью замка, частью белого янтаря. Боль ушла. Одиночество закончилось.

Эпилог. 

Теперь по стенам этого замка пляшут красивые и грустные белые блики. Это не просто свет. Это две души, сплетенные в вечном танце. 
Говорят, если прижаться ухом к холодной стене, можно услышать тихий шелест крыльев и странные сказки. Но это лишь иллюзия. Ведь в замке уже давно-давно никто не живет. Там живут только призраки.

____

#миниатюра
«Боб, Джинн и Три Куля Арахиса: История Одного Непонят(/_н(?)ого smile.gif Желания»
tong.gif
Пэй была бурундушкой утончённой. Она любила веера с изысканными узорами, китайские традиционные платьички и чтоб... Сердца всех хорошеньких, на ее вкус, 😉 мальчиков мире (знают они это или нет smile.gif ) принадлежали только ей. А ещё она была любима мышем Бобом.
Почти черный, с белыми усами, так похожий на летчика Рокфора, он был большим. Очень большим. Настолько большим, что когда он заходил в их квартиру, казалось, что мебель делает зарядку и втягивает живот. Он был "рэпующим", как говорил сам, улыбался так, что соседи начинали... креститься, и обладал куплетами, которые в народе называют «хоть стой хоть падай", но которые неизменно посвящал возлюбленной.
Однажды наступил день бурундушкиного кунг-фу, что очень любила праздновать Пэй. Она не стала ничего говорить Бобу. Просто посмотрела на него своими глазами с хорошенькими ресничками и сказала:
— Удиви меня. И представь себе, что ты - Джинн.
Тот замер. В его голове, где обычно играла музыка для районных "баттлов" и поединков на синяках😝 с Комиссаром Тобиасом, да мысли о сырных коктейлях, что-то щёлкнуло. И завертелось.
«Джинн, — подумал Боб. — Экзотическая романтика. Восток. Сказка. Понял».
Он удалился в свою комнатку-студию — переодеваться.
Облик он выбрал классический, но с душой. На голову он ничего не надел — чалма, по его мнению, скрывала бы его лучшую часть — чубчик, который, как известно, светится его шебутным нравом и креативом. Зато он заплел усы в косички и повесил на них ленточки с колокольчиками. Мыш стал похож на заплутавшего викинга. Торс он обмотал старым кимоно почти что тещи (Нарин) в безвкусный горошек. Боевое одеяние трещало по честным соплям))). На ногах красовались шлёпанцы с помпонами, потому что «джинны тоже грызуны, у них лапки».
Пока он переодевался, в его голове пронеслась вторая мысль.
«Джинн... Джин. Точно! Она хочет джина!»
Боб, будучи мужчиной действия, а потом мыслей, пулей сбегал в магазин. Купил джин. И арахис «Джинн» — самые большие кульки, в которые, по его расчётам, можно было уместить восемь кило комбикормов. Два куля. Потому что один — это не серьёзно.
По дороге обратно один из кульков, который (практически) супруг Пэй нёс на плече, как мешок с цементом, соскользнул и прилетел ему по башке. В этот момент, стоя посреди подъезда с джином в одной руке и рассыпавшимися нямками в другой, Боб прозрел.
«Мультик! Алладин! Книжка! Тысяча и одна ночь! Вот что она хочет!»
Он рванул закладывать свой абонемент на подпольные курсы анонимных рэпоплетов. По спекулятивной цене. На все близдоступные версии кино и книг, где есть герой с именем или значением "Джинн". Но в прокате ему подсунули только одну антологию ужастика «Похититель желаний» и сказку только для взрослых - «Дульсинея и Султан». Он взял и то, и другое. Потому что, как слышал, второе - вроде, про любовь. А первое -  что-то, наверное, про желания, раз написано на обложке. И помчался, вдохновленный, домой.
Бурундушка сидела на диване. Перед ней стоял Боб. На нём было рваное шмотье в горошек, бубенцы на усах, шлёпанцы с помпонами. В двух руках он держал два куля арахиса, обеими подмышками он зажимал - «Похитителя желаний» и «Дульсинею и Султана», в зубах - бутыль джина. Он улыбался. Мощно. Искренне. Как истинный М-Си "Какао".
Пэй посмотрела на всё это. На джин. На арахис. На ее сожителя в горошек. Тяжко вздохнула.
— Ну, — сказала она. — Я просто имела в виду - отвезти маме помидоры на дачу... Но ладно. smile.gif
Боб энергично кивнул. Бубенцы отвалились и упали прямо в куль с вкусняшкой.
— Помидоры, — сказал он. — Это тоже можно устроить. Я же - джинн.
И он подмигнул. А подруга Эдвины подумала, что, пожалуй, это лучший день кунг-фу для бурундучков в её жизни. Потому что не каждый день твой мужчина переодевается в джинна, получает кульком по голове, закладывает абонемент рэпоплетства и всё равно улыбается так, будто выиграл в лотерею.
Она встала, поправила его тапочки и сказала:
— Ладно, Джинн. Мое первое желание — помидоры. Второе — заказать новый веер. Третье — снять эту простыню, пока соседи не вызвали дурку.
— Слушаюсь, — сказал Боб. — Но арахис я доем.
И они поехали к Нарин. С помидорами. С джином. С арахисом. И с бубенцами, которые так и остались лежать в кульке — как памятник... истории Одного Непонят(/_н(?)ого smile.gif Желания.

Сообщение отредактировал GazeRo888 - 24.9.2026, 10:52
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #762


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#дополнение
"Ценнее всех сокровищ..."
+18
Пролог: Маяк в глубоком космосе

«Их двигатели слабеют».
Голос ОмЕль донёсся из обсервационного отсека в задней части мостика — чистый, как вода подо льдом. Балем не обернулся, но он чувствовал её — то знакомое, почти болезненное упоительно, бесконечное притяжение к ней, словно звезда беззвучно горела у него за спиной.
«Корабли таркатанов не слабеют», — сказал тот, проводя пальцами по панели управления. Красная траектория на голографической звёздной карте походила на заживающую рану.
«Зубастые обожатели четырехруких гоблинов! Они притворяются». - усмехнулся Абрасакс.
Он обернулся. Омель стояла у полупрозрачного иллюминатора, и далёкая туманность отбрасывала на её лицо текучие пурпурно-синие блики. Она выглядела так, будто всё ещё была той девушкой, что он знал с колыбели — хотя сама она уже не помнила, сколько тысячелетий назад она родилась. Вечность подобна изысканному фарфору: прекрасна, хрупка и хранит в себе невыразимую тяжесть.
«Ты улыбаешься», — заметила Омель.
«Я думал о вулканцах, визит которым и оборвали сии настырные "гости"», — Балем шагнул к ней. — «Их дипломаты непуганые, небось, ни разу не изменили выражения лица. Даже ресница не дрогнула. Этот, себе на уме, ушастый с челкой, Спок...»
«Балем».
Она протянула руку. С её ключицы скользнуло ожерелье с раковиной посередине из золота, на первый взгляд - обычной, но каждая линия на ней была зашифрованной звёздной картой.
«Мне нужно тебе кое-что рассказать», — сказала Омель, и голос её вдруг стал очень тихим, словно она боялась, что сама Вселенная подслушает. — «Об этом».
Коммуникатор ожил. Также вечно молодой на вид, очень похожий на нее, красивый юноша поспешил на сигнал.
«Ваше Величество, голографический канал Совета старейшин подключён. Они отказываются ждать».
Балем закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в зрачках — неотличимых от человеческих, но хранящих усталость тысячелетий — на миг мелькнуло колебание. Затем он поцеловал Омель в лоб. Погладил... ее еще чуть больше округлившийся животик.
«Ждите меня».

Глава первая: Партия старейшин

Голографическая проекция вспыхнула в центре мостика. Трое старейшин восседали на неких каменных тронах, которые они, по-видимому, считали величественными, а на деле они выглядели несколько нелепо. Наследник Юпитера узнал их вид — потомки некогда правившей расы с планеты, известной как «Дюна», от которой ныне остались лишь церемонии и интриги.
«Лорд Абрасакс», — произнёс старший из них голосом, обработанным некой древней технологией и оттого звучавшим неестественно низко. — «Ты просишь проход по коридору, близкому к нашим путям прянности. В нынешних...»
«В нынешних "что"?» — улыбка Балема была лишена тепла. — «В нынешнем хаосе? Нынешней панике? Или в нынешних ваших тайных сделках с Зоргом?»
Тишина. Выражения лиц старейшин не изменились, но он увидел — задержку в доли секунды на краю голографической проекции. Они отключили какой-то фоновый канал.
«Думайте, я не читаю ваши мыслишки? Вы боитесь его», — собеседник бесстрашно шагнул вперёд, продолжив: — «Вы боитесь безумца, восставшего из могилы, что, словно ребёнок, обезумевший в игрушечной лавке, превращает всю Галактику в свою песочницу».
«В таком случае, не думайте, что и ваш дом в безопасности...» — холодно было бросил младший старейшина, но старший остановил его взглядом.
Однако Балем уже услышал. Он много знал, что может это значит, как и это само имя (Зорг).
Именно в этот миг корабли таркатанов сбросили маскировку. Красный луч энергетического оружия скользнул по иллюминатору Балема.

Глава вторая: Раковина

Омель упала от толчка взрыва, но рука её не разжалась — она сжимала раковину. Вторая - инстинктивно укрыла ребенка внутри.
«Мама!!!» — голос Балема донёсся с мостика сквозь сирену и взрывы, он пулей укрыл ее собой от обломков. — «В спасательную капсулу! Немедленно!»
Она не успела и двинуться, как раковина в её ладони... Не треснула — нет, раскрылась, сама. Словно цветок, распускающийся во времени. Голографическая проекция хлынула из неё: сначала сам Юпитер — огромная газовая планета, вращающаяся, несущая свои древние красные бури. Затем дворец. Дворец рода Абрасакс, с куполами, выточенными из целых астероидов, с садами, парящими в вечной ночи, с...
Сокровищами. Не золотом-бриллиантами. Высшими - цветами Душ, бабочками Материи. Сиянием Вечности.
Девушка никогда не показывала их сыну и кому-то вообще. Она знала, что увиденное быть может слишком незабываемым, слишком поражающим воображение и разум, слишком... Желаемым. Но сейчас, когда орудия Зорга разрывали их корабль, когда, нанятые им, клыкастые приспешники памяти принца Горо смеялись в коммуникационном канале, она осознала — времени больше нет.
«Милый», — позвала она, и голос её был, на удивление, привычно тихим и ласковым.
Он тотчас услышал, сквозь грохот боя, точно интуицией или... сердцем, и склонился ближе. Его одежда была покрыта искрами и осколками, но глаза — глаза, видевшие рождение и смерть галактик, — остановились на ней.
«Да, любимая... Что это?»
«Наш последний козырь», — Омель протянула ему раковину. — «Истинная сила Юпитера. Не те человеческие фермы, что наша семья использовала когда-то для сыворотки молодости, не те планеты, что можно продать. То, что лежит в самых глубинах дворца. То, что... если попадёт не в те руки, может переписать законы Мироздания».
Рука Балема замерла над раковиной. Вторая накрыла плод.
«Зорг, наверное, ищет нас потому», — сказала Омель. — «Через каких-то... неверных магов он узнал, что Юпитер обладает „самым ценным сокровищем во Вселенной". Он не знает, что это. Но он знает, что оно существует, у нас».
Принц Юпитера накрыл её руку своей, вместе с раковиной.
«Ты могла не говорить мне», — сказал он.
«Я должна была сказать», — она посмотрела на него. — «Потому что ты единственный, кому я доверяю...»
Взрыв снова сотряс корабль. На этот раз ближе. Балем принял решение меньше чем за секунду. Он нажал кнопку экстренной телепортации (на эвакуационную шлюпку) на запястье, зафиксировав координаты вместе с образом Омель и сиянием раковины — Сатурн. Их тайна. Тот плазменный залив, где она купала его, когда он был ещё ребёнком. Единственное место, в котором он был уверен, — место, которое Зорг никогда не найдёт.
«Балем!» — Омель в луче телепортации протянула руку. — «Нет...»
«Я не потеряю вас!» — сказал он.
Едва эти слова были произнесены - спасительный челнок исчез в гипер-пространстве. И, миг после - переборка взорвалась прямо перед ним.

Глава третья: В клетке

Лазерный обруч сжался на его шее, затем на торсе, да так, что конечности были бесполезны. Балем был прижат к холодной переборке, руки вывернуты за спину, ноги оторваны от пола. Каждый лазерный ремень медленно стягивался, точно рассчитывая силу, чтобы душить, но не давать потерять сознание.
«Абрасакс», — голос Зорга донёсся из тени, с отвратительной жизнерадостностью. — «Последний истинный повелитель Юпитера. Или... предпоследний?»
Он вышел из темноты. Балем видел бесчисленное множество уродливых созданий, но Зорг — этот тот еще кадр - был чем-то особенно отвратительным. Не в плане облика, нет - он выглядел как юный, чуть слишком миловидный мальчик, чем-то напоминавшим самого Абрасакса, одетый в нечто, сочетающее органику и металл, в зелёно-коричневых тонах, словно броня, выросшая из болота. Но в сути... Да и, к тому же, с одной стороны его головы был полупрозрачный участок, сквозь который отчётливо виднелась студенистая, светящаяся мозговая ткань, небрежно прикрытая полупрозрачной белесой металлической пластиной. С другой - безвкусный кривой треугольный чубчик с черных паклей.
«Твоя жена, если не ошибаюсь... Омель», — Зорг присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Балемом. — «Она очень похожа на ту королеву с Земли. Очень. Знаешь, что это мне напоминает?»
Балем молчал.
«Клонирование», — Зорг ухмыльнулся. — «Я купил технологию Палпатина. С риском. Можно сказать, что украл, но зато... Смотри...»
Он сделал знак рукой. Тонкая девичья фигура вышла из тени. Рыжие волосы, зелено-голубые глаза, безупречное, безукоризненное лицо и тело. Лилу. Вернее, клон Лилу. Тот самый Пятый Элемент, идеальное существо, призванное защищать или уничтожить саму жизнь, сейчас стояло рядом с Зоргом, как кукла, с пустым взглядом.
«Она помогла мне добыть четыре камня стихий вновь», — Зорг поднялся, доставая с пояса устройство. Четыре небольших, сияющих высшей силой, параллепипеда из волшебных камней, с соответствующими символами, вращались в нём — вода, огонь, земля, воздух, — и каждый шептал на первобытном языке Вселенной. — «Но тебя это не волнует, верно? Тебе плевать на камни стихий. Тебе плевать на клонированную Лилу. Тебя волнует только...»
Он приблизил губы к уху Балема.
«...„самое ценное сокровище", да? И как оно выглядит. Ты же знаешь. Так, скажи - где оно?».
Губы Балема безвучно шевельнулись в древнесатурнском насмешливом шепотке о враге.
«Что?» — Зорг отступил на шаг. — «Я не слышу?».
Балем поднял голову. В его, еще более темных, от медленной волны удушья, глазах было нечто, чего противник не мог понять. Не страх. Не ярость.
Воспоминание.

Глава четвёртая: Дворец

О том, как дворец Юпитера выглядел в лучах света — если вечное золотое сияние вообще можно было назвать светом. Дворец стоял на краю ока бури, красная атмосфера клубилась под ногами, словно застывший океан.
Он помнил выражение лица Омель, когда она впервые взяла его на руки после родов. Тогда она нежно баюкала его, прижимая к изумительным локонам и своей, почти еще совсем детской щечке, показывая ему статуи, существовавшие с самого рождения галактик, парящие в воздухе древние свитки, парящие в хрустальных саркофагах, на...
«Что это?» — спросила она.
«Наследие», — ответила потом, поцеловав малыша в лобик.
«Чьё?» - погладив ребенка, после минуту спросила его мать.
«Не только твое, но и всех». - назидательно-мягко прибавила она.
Он помнил её в плазменном заливе, когла он был уже старше, годика 4-5. То было тайное ущелье на орбите Сатурна, где плазма текла, как жидкий звёздный свет. Она стояла там по пояс в красивой открытой тунике, опустив руки в сияние, и смотрела, как оно обвивает её кожу.
«А зачем я иду в воду?» — спросил он, в одной набедренной повязке (его собрались искупать). 
«Она познакомит тебя со собой», — ответила она, пощекотав щечку сына. — «Посмотри, какое она - сокровище».
Он помнил песню, которую она напевала после этой процедуры (он засыпал у нее на руках, прижавшись к биению ее сердца). Без названия, без источника — просто вечная мелодия, неспособная распространяться в вакууме, но каким-то образом, которого она и сама не могла объяснить, врезавшаяся прямо в его рассудок, как и биение ее сердца, и она сама...
Он помнил каждое слово, что сказал ей, уже воскресив.
«Ты ценнее всех сокровищ Вселенной», — прошептал Балем Омель тогда, с трепетом проведя пальцем по ее щеке. - Ты — суть жизни для меня"
«Зорг никогда не найдёт...», — подумал он сейчас, чуть дрожа, от словно почти физического касания к ней.
Пленник поднял голову в путах и без тени колебания посмотрел на мучителя.
«Ты никогда его не найдёшь», — повторил он вслух.

Глава пятая: Плазма Сатурна

Когда Омель вышла из телепортации, она поспешила окунуться в гроте, чтобы целительный поток укрепил ее дитя, плазма приняла их, успокаивая и исцеляя.
Тепло. Как память. Как в те времена, когда Балем был ещё ребёнком, а она обвивала его руками, позволяя светящимся частицам скользить по его пальцам.
Она погладила животик и вышла, извлекая голографическую проекцию из раковины. Изображение дворца развернулось в плазме, сплетаясь с настоящим светом так, что почти невозможно было отличить одно от другого. Она смотрела на сокровища — на предметы, способные переписать реальность, на оружие, способное погасить звёзды, на устройства, способные обратить время вспять.
Затем она... Решительно настроила сигнал.
На Землю. К тому, с кем не связывалась уже очень давно.

Земля, поместье Юпитер

Омель с трудом осторожно бежала. Босиком. Придерживая ребёнка в себе. Подол её платья тянулся по мрамору коридора размытой линией.
Она распахнула дверь. Сидевшая внутри молодая женщина, очень похожая на нее подняла голову — и в тот миг это лицо, словно зеркало, отразило её. Вернее, словно картина. Картина, написанная другими красками, другими мазками, но на похожую тему.
Юпитер Джонс. Номинальная королева Земли, на деле — простая девушка, невольно оказавшаяся частично дочерью Омель. Сейчас она была в шёлках, волосы уложены в древнем стиле, а в юных глазах — та же усталость от столетий, что и у матери Балема.
«Ты...» — начала Юпитер.
«О, милая, прости за визит, но», — сказала Омель. Голос её дрожал.
Тишина.
«Ты пришла, чтобы я защитила нашего Космического Непоседу smile.gif ?», — сказала Юпитер с улыбкой. Не вопрос.
«Да, Зорг похитил его, я чувствую, он придёт и сюда», — сказала та. — «Если только мы не выручим Балема и не дадим отпор... Твоим кораблем, твоим статусом, твоим последним влиянием в этом секторе...»
«Милая Омель, заботами интриганов Звездных Федераций у меня давно нет власти, разве что "де юро"», — мягко произнесла Юпитер. — «Да и... Уж столько Абрасаксы натворили за миллионы лет, что... почти весь Космос не хочет с вами знаться...».
«Я знаю».
«И в таких условиях ты просишь меня спасти твоего сына».
«Да. Он... Наш ребенок...».
Она не договорила, опустив глаза. Юпитер поднялась. Она была чуть выше Омель. Она подошла к ней, посмотрела на неё. Два почти одинаковых лица.
Она отвернулась, подошла к окну. За окном было небо Земли — синее, с облаками.
«Я полечу», — сказала она. — «Но с одним условием». Она мягко погладила живот гостьи.
«Каким?»
«Ты остаёшься здесь. На Земле. В моём дворце. Под охраной и секретом. Но... в моей одежде. Будешь как бы мной».
Омель закрыла глаза.
«И только?».
«Это не так легко, как кажется», — сказала Юпитер и поспешила одеться в платье служанки, торопясь примкнуть к команде вылета (приказ уже отдала, пока смотрела в окно).

Глава шестая: Верёвки света

Зорг разложил четыре камня стихий перед Балемом.
«Это», — сказал он с тошнотворной, почти кокетливой насточивостью в голосе. — «Я могу тебе отдать. Вода, огонь, земля, воздух. Четыре стихии. Плюс клон Пятого элемента — идеальная, покорная, никогда не убегающая, Лилу — и ты обретёшь всё до конца своих дней. Кроме того, разве не хороша?.. Наверняка тебе веками приелась одна и та же девчушка, пусть и хорошенькая!..».
Он приблизился. Балем готов был ему врезать за оскорбление его чувств к Омель - любви всей его жизни (единственной и искренней, пусть и со своим непростым шлейфом, когда-то, ввиду обстоятельств), если б мог. Тот истолковал это по-своему.
«Что, угадал? То-то и оно! Тебе нужно лишь сказать мне, что это за „самое ценное сокровище". Где оно?! Как выглядит???».
Балем молча смотрел на него. Он видел уже такое безумие — безумие, выросшее из власти, богатства, жадности, как мутация. Он видел человека, который вечно гонится за чем-то, который никогда не насытится. Того, для кого «обладать» — единственный смысл существования. Невольник улыбнулся (от напоминания о частице себя в прошлом, теперь похороненной навек). Зорг начал терять терпение. Под его металлической пластиной шевелится полупрозрачная мозговая ткань, выступающая черной кровью. 
«Юпитерская ШВАЛЬ!!! - визгливо заорал недруг. - Знаешь, сколько таких, как ты, я повидал!?»
«...То есть - таких, как ты? Жадных. - продолжил Абрасакс - Безумных. Верящих, что могут возвыситься над всем. Во что они в итоге превратились? Прах. Забытые координаты».
Выражение лица Зорга изменилось. Свет, перекорежившись яростно, под металлической пластиной мигнул.
«ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?!». Наотмашь хлестнув по лицу Балема, он бешенно до упора вдавил кнопку усиления сжатия пытающих оков.
«Что. Ты. Никогда. Не получишь то, что ценнее всех сокровищ», — с расстановкой, с трудом, но твердо изрек тот.
Он закрыл глаза. Лицо Омель. В золотом сиянии дворца Юпитера. В тепле плазмы Сатурна. Ее круглый животик, что носил жизнь. Будущее и счастье. В каждое мгновение, когда он жил, дышал, чувствовал это... и любовь.
Неприятель в ярости отшвырнул оземь камни и отдал приказ клону Лилу убить пленного. Та машинально вытащила супер-бластер и приготовилась выстрелить.
И тогда —
Сирена. Красная. Режущая. Частота, которой он никогда не слышал. И которая сбила настройки помощницы Зорга (она бросила оружие, сжав в муках уши). 
«Внешнее вторжение!» — голос таркатанца из коммуникатора. — «Флагман! Иноземная регистрация! Земля!»
Зорг обернулся. Клон-Лилу... Уже лежала мертвая, с разорванными ушами. Без нее камни уже не давали всей сокрушительной силы, а новой ему не создать (не простит ж ему Палпатин его обмана).
"Да чтоб вас всех!!!" - проскрежетал он в бессилии.
Балем в помутившемся сознании услышал этот голос. Почти такой же, как у Омель, но неуловимо иной. Голос его сестры, Королевы Земли - Юпитер Джонс.
«Зорг», — произнесла она по коммуникационному каналу с ледяным спокойствием древней королевы. — «Ты схватил моего брата. И ты ответишь за это. За все».

Глава седьмая: Суд

Космический трибунал, в том числе и с Юпитер ("де юро" что-то, да значило в пространстве бюрократии космического масштаба wink.gif ) — станция НЛО, известная как «Арбитр», — издал низкий гул, когда Зорга ввели внутрь. Это было нейтральное, древнее, почти забытое учреждение. Состоящее из «судей» разных галактик и эпох, среди которых были, и представители Дюны, и вулканианцы, и зубастое племя Таркатана,.. Большую часть времени они находились в спячке и пробуждались лишь при появлении «угрозы цивилизационного уровня».
Балем полулежал в медицинской люльке, представляя и потерпевшего, и свидетеля. На его шее оставались красные следы от обруча. Тело почти отказало, когда его телепортировали обратно на флагман, но он был жив.
Юпитер стояла по другую сторону. Она не смотрела на сына Омель. Её взгляд был прикован к Зоргу. К злу, что он обещал Земле, но не успел.
«Обвиняемый», — произнёс один из судей голосом, будто составленным из множества голосов. — «Вы будете приговорены к вечному заключению, ввиду следующих преступлений: незаконное клонирование, похищение камней стихий, насильственное нападение на члена рода Абрасакс, а также в действиях против межзвёздного порядка... Сектор Кво Утерянной Галактики, Приговор одобрен всеми присяжными и обжалованию не подлежит. Исполняйте!»
«У вас нет права меня судить!» — завопил вдруг схваченный под стражу, когда его уже брали под руки дроиды. — «Я... я владею камнями стихий! Я владею технологией клонирования! Я...»
«Украденной», — поправил вслед Палпатин с места, — «пустой. И пустой головой».
Когда Зорга уводили, он всё ещё осыпал проклятиями всех, на кого падал взор.

Эпилог: Свет Сатурна

Балем и Омель сидели на краю плазменного залива.
Раковина между ними раскрылась, и голографическая проекция беззвучно вращалась — дворец Юпитера, сокровища, предметы, способные изменить всё.
"Ты же знаешь, что я ему не сказал" - мягко он провел по животику жены.
Омель молчала. Она вложила руку в его ладонь.
«Хоть... это и не секрет. Просто... самое простое слово».
«Какое слово?»
Балем посмотрел на неё. Это лицо. В свете плазмы Сатурна — такое похожее на лицо Юпитер, его, и всё же совершенно иное. Потому что она была его матерью. Его возлюбленной. Тем, с чего всё началось. Той, что носила его наследника.
«Семья», — сказал он.
И поцеловал её.
Раковина медленно закрылась между ними, словно цветок, смыкающий лепестки на ночь. Голографическая проекция погасла. Вдали кольца Сатурна отбрасывали безмятежную тень в вечном вращении.
Быть может, однажды Зорг сбежит из тюрьмы. Быть может, однажды камни стихий вновь попадут не в те руки. Быть может, однажды раковина с сокровищами Юпитера будет найдена кем еще...
Но сейчас, в тепле этой плазмы, два вечных существа нашли нечто более долговечное, чем сама вечность.
Само это мгновение их надежды и объятия.
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #763


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#малышам 
(Посвящение 🤗 )
Самый лучший день в Диснейленде

Именно... то утро в Дакбурге выдалось на редкость солнечным. Золотые лучи скользили по крышам домов, заглядывали в окна и рисовали веселые зайчики на стенах. Микки-Маус потянулся в своей кровати, сладко зевнул и посмотрел в окно. Сегодня был действительно особенный день — словно золотистый, с птением птичек и облачками в форме конфеток.
— Так, так, так, — пробормотал он, почесывая затылок. — Как же провести такой отличный день? Свидание с Минни? Прогулка с Плуто? Или встреча с утятами? А может - все - и сразу?.. - ДА! smile.gif
Желтый песик с черными ушками, услышав, что хозяин проснулся, тут же запрыгнул на кровать и лизнул черно-белого потешно-милого мышонка в нос. Он радостно вилял хвостом, предвкушая утреннюю прогулку.
— Привет, дружище! — засмеялся Микки, обнимая Плуто. — Сегодня мы с тобой идем на самую необычную прогулку в твоей жизни. И в моей тоже!
План Мауса был гениален (как ему казалось). Он хотел совместить приятное с полезным: провести время с любимой, выгулять питомца и встретиться с его маленькими друзьями — Хьюи, Дьюи и Луи. Но была одна проблема: Минни очень настаивала на классическом пикнике в парке с корзинкой, бутербродами и клетчатым пледом.
— Милый, — сказала она по телефону этим утром, — я уже испекла пирог с ежевикой. Он такой красивый! Мы постелем плед с клубничками под большим дубом, и Плуто сможет побегать по травке.
Мышонок закусил губу. Он очень любил пироги своей девушки, но ему так хотелось удивить её чем-то волшебным. Он уже купил билеты... в Диснейленд!
— Солнышко, — начал он осторожно, — а что, если мы немного изменим планы? Я приготовил кое-что особенное...
— Микки-Маус! — раздался в трубке строгий, но любящий голос. — Мы договаривались еще в прошлую встречу! Плед, парк, пирог!
— Но, Минни...
— Никаких «но»! Или мы идем на пикник, или...
Микки понял, что дело запахло жареным. Он не хотел ссориться с возлюбленной, но и отступать от своей идеи не собирался. И тут его осенило.
— Дорогая, а давай решим это честно и позитивно? — предложил он. — Как в детстве. Камень, ножницы, бумага. Кто выиграет, тот и выбирает место встречи.
На том конце провода повисла пауза. Потом Минни хихикнула.
— Ну ты и хитрец, Микки. Хорошо. Давай. Но чур не подглядывать!
— Камень... ножницы... бумага! — хором сказали они.
Микки выкинул «ножницы», а его спутница — «бумагу». Последняя обрезается! Маус победил!
— Ура! — закричал он, подпрыгнув. — Минни, собирайся! Мы идем в Диснейленд!
— Ох, Микки... — вздохнула Минни, но в её голосе слышалась улыбка. — Ты неисправим. Хорошо. Но пирог я беру с собой!
— Договорились!
...Диснейленд встретил их шумом, смехом и запахом попкорна. Замок Спящей Красавицы сверкал на солнце, а музыка из любимых мультфильмов лилась из невидимых динамиков. Плуто, которого Микки вел на поводке, радостно тянул носом воздух, пытаясь уловить все ароматы сразу.
Минни, в своем любимом розовом платье и бантике в горошек, с корзинкой, полной пирога, выглядела немного смущенной, но счастливой.
— Ну и куда ты меня привел, Микки? — спросила она с улыбкой.
— В самое волшебное место на земле! — гордо ответил Микки. — Где можно встретить говорящих мышей, уток и... о! А вот и они!
Навстречу им бежали три маленьких утенка в одинаковых кепках. Хьюи, Дьюи и Луи размахивали руками и что-то кричали.
— Микки! Микки! — кричал первый. — Мы так рады вас видеть!
— А мы уже съели по два хот-дога! — добавил второй.
— А Луи потерял свой третий! — засмеялся третий.
— Он упал! — обиженно сказал Луи. — Прямо в фонтан!
Минни засмеялась и обняла утят.
— Какие вы забавные! А я как раз принесла пирог. Может, устроим небольшой пикник прямо здесь?
— Ура! — закричали утята.
Они нашли уютную лужайку недалеко от карусели. Плуто сразу же улегся на траву, положив голову на лапы, и счастливо вздохнул. Минни разложила плед и достала пирог. Микки купил всем мороженое — огромные рожки с тремя шариками.
— А давайте поиграем! — предложил Дьюи, облизывая шоколадное мороженое.
— Во что? — спросила Минни.
— В «Правду или действие»! — хором сказали утята.
Микки и Минни переглянулись.
— Ну... давайте, — согласился Микки. — Только чур задания добрые!
— Конечно! — заверил Хьюи. — Мы же воспитанные утята!
Игра началась. Первым вызвался Дьюи.
— Дьюи, правда или действие? — спросил Луи.
— Правда! — гордо сказал Дьюи.
— Хорошо. Скажи, ты когда-нибудь брал печенье из банки без разрешения?
Дьюи покраснел.
— Ну... один раз. У дядюшки Скруджа. Но я потом положил туда записку с извинениями!
— Молодец! — похвалила Минни. — Честность — это важно.
Следующим был Хьюи.
— Хьюи, правда или действие?
— Действие! — сказал Хьюи, любивший приключения.
— Тогда... изобрази самого смешного пса, которого ты видел! — сказал Микки.
Хьюи надул щеки, закатил глаза и начал заплетать ноги и размахивать руками, изображая Гуффи. Все покатились со смеху. Даже Плуто гавкнул от восторга.
Настала очередь Луи.
— Луи, правда или действие?
— Правда, — сказал Луи, немного нервничая.
— Признайся, ты когда-нибудь мечтал стать не утенком, а... кем-то другим?
Луи задумался.
— Иногда я мечтаю стать звездным воином, — признался он. — Но потом вспоминаю, что у меня есть братья, и мне становится не так важно, кем быть. Главное — что мы вместе!
— Это очень трогательно, Луи, — сказала Минни, вытирая слезинку. — Ты настоящий друг.
Настала очередь Минни.
— Минни, правда или действие? — спросил Микки, лукаво улыбаясь.
— Правда, — сказала Минни.
— Скажи, ты когда-нибудь мечтала о таком свидании, как сегодня?
Минни улыбнулась и взяла Микки за руку.
— Я мечтала о свидании с тобой, Микки. А где оно происходит — не так важно. Хотя... Диснейленд — это волшебно!
Микки покраснел от счастья.
— Ну а теперь ты, Микки! — сказал Хьюи. — Правда или действие?
— Действие! — сказал Микки.
— Тогда... спой песню! — потребовал Дьюи.
Микки встал, откашлялся и запел песню «Чип, Чип и Дейл к нам спешааат» своим немного писклявым, но очень милым голосом. Минни подхватила, утята захлопали в ладоши, а Плуто начал подвывать в такт, а утята поделились с мышатами воздушными шариками с бурундучками-Спасателями.
Вдруг Луи заметил, что Плуто больше нет рядом.
— Эй, а куда делся пес? — спросил он.
Все обернулись. Плуто действительно исчез. Микки вскочил.
— Плуто! Плуто, где ты?
Оказалось, что пока все играли, Плуто увидел в тире заветный приз — шарик с ушками в виде мордочки слоненка Дамбо. Пес очень хотел заполучить эту игрушку. Он тихонько выскользнул из поводка и побежал к тиру. Там он увидел, как какие-то два бурундука (называли себя Чипом и Дейлом) выиграли точно такой же шарик. Плуто погнался за ними, надеясь, что они поделятся, но бурундучки, испугавшись, убежали в зоопарк, который находился рядом с Диснейлендом.
Плуто побежал за ними, но в зоопарке было так много запахов и звуков, что он быстро потерялся. Он бегал между вольерами, пока не оказался у большого пруда, где увидел... маленького слоненка с огромными ушами. Это был тот самый, летающий милый и чуть смешной, неповторимый, малыш слона с огромными ушами, что мог летать.
Дамбо тоже был один. Он также грустил, потому, что потерял свою маму. Плуто подошел к слоненку и лизнул его в хобот. Слоненок удивленно посмотрел на пса, а потом улыбнулся. Они сразу подружились. Плуто показал Дамбо, как играть в догонялки, а Дамбо показал Плуто, как летать (ну, он только пытался, но у него получалось смешно). Они весело проводили время, пока их не нашел маленький мышонок по имени Тимоти.
Тимоти жил в зоопарке и знал всех животных. Он увидел, как песик и слоненок играют, и понял, что пес потерялся. Тимоти подошел к ним и пискнул:
— Привет! Ты, наверное, Плуто? Тебя все ищут!
Плуто радостно гавкнул. Тимоти взял его за поводок и повел к выходу, где их уже ждали взволнованные Микки, Минни и утята.
— Плуто! — закричал Микки, обнимая пса. — Ты нас так напугал!
— А это кто? — спросил Дьюи, глядя на Дамбо.
— Это Дамбо, — сказал Тимоти. — Он тоже потерялся. Но теперь мы найдем его маму.
Минни подошла к слоненку и погладила его по огромному уху.
— Бедный малыш. Мы поможем тебе.
Вскоре они нашли Миссис Джамбо, которая очень волновалась. Она обняла своего слоненка хоботом и поблагодарила всех.
— Спасибо вам, друзья! — сказала она. — Вы спасли моего сына.
— Это всё Плуто! — сказал Микки. — Он нашел Дамбо и подружился с ним.
Плуто гордо вильнул хвостом.
Утята были в восторге от приключения. Они решили, что нужно как-то отблагодарить Тимоти за то, что он помог найти Плуто.
— Давайте посчитаемся! — предложил Хьюи. — Кто выпадет, тот и придумает, как отблагодарить Тимоти.
И он начал считалочку:

«Раз, два, три, четыре, пять —
Шел утенок погулять.
Вдруг охотник выбегает,
Прямо в уточку стреляет.
Пиф-паф! Ой-ой-ой!
Все трое сбежали домой.
И закрякали гурьбой,
Спорят, кто из них - герой!»

Считалочка закончилась на Луи.
— Ура! — закричал тот. — Я придумал! Давайте устроим для Тимоти и Дамбо настоящий праздник! С мороженым и аттракционами!
— Но у нас нет денег на аттракционы, — сказал Дьюи.
— А нам и не нужны деньги! — сказала Минни. — Мы можем просто погулять по Диснейленду вместе. Это же волшебное место!
И тут Микки хлопнул себя по лбу.
— Ой! Я совсем забыл! У меня же есть билеты на сеанс игры в Мафию! Добрую версию, для маленьких. Там все выигрывают!
— Мафия? Для маленьких? — удивился Тимоти.
— Да! — сказал Микки. — Это не страшная игра. Там все — добрые персонажи, и цель игры — помочь всем подружиться и выполнить задания. Например, мафия — это не злодеи, а просто «секретные друзья», которые делают комплименты. А мирные жители по поступку должны угадать, кто их тайный друг.
— Здорово! — закричали утята.
Они все вместе отправились в игровой центр Диснейленда. Там их встретил веселый аниматор - Винни-Пух. Он объяснил правила.
— Итак, дорогие друзья! У нас есть «секретные друзья» — это мафия. Но они не убивают, а делают добрые дела! Их задача — тайно помочь каждому игроку. А задача мирных жителей — угадать, кто их тайный друг, и поблагодарить его.
Игра началась. Микки стал «секретным дружным соседом» для Минни. Он тайно подарил ей конфетку. Минни угадала и нарисовала в ответ мини-мультик в блокнотике, как он вращает штурвал корабля и свистит песенку. Хьюи стал «секретной старушкой у дома» для Дьюи и помог ему выиграть в шашки шахматами. Дьюи угадал и подсказал слова в ребусе-каламбуре. Луи стал «секретным дальним родственником» для Тимоти и рассказал ему смешную страшилку с моралью. Тимоти угадал и подарил Луи историю- романтичную сказку с шутками. Дамбо тоже участвовал — он был «секретным другом» для Плуто и тайно принес ему косточку. Плуто, конечно, не мог угадать, но он был очень рад.
В конце игры все получили медали «Самый добрый друг». Никто не проиграл.
— Вот это супер-мафия! — сказал Хьюи. — Добрая и веселая!
После игры все отправились на прогулку по Диснейленду. Они катались на карусели, ели сахарную вату, фотографировались с Принцессами Ариэль и Авророй, а между ними их обнимала Малефисента (это же Диснейленд, тут всё возможно). Плуто и Дамбо шли рядом, а Тимоти сидел на спине у Дамбо и махал всем рукой.
Наступил вечер. Небо окрасилось в розовые и фиолетовые тона. Замок Спящей Красавицы зажегся тысячами огней. Начался парад.
Микки обнял Минни за талию.
— Спасибо, что согласилась, — прошептал он. — Я знал, что тебе понравится.
— Ты был прав, Микки, — улыбнулась Минни. — Это самое лучшее свидание в моей жизни. И самый лучший пикник. Даже без пледа.
Утята прыгали от восторга, глядя на парад. Тимоти и Дамбо стояли рядом с ними. Плуто положил голову на колени Микки и счастливо вздыхал.
— Знаете, — сказал Тимоти, — я никогда не думал, что у меня будет столько друзей. Спасибо вам.
— Это тебе спасибо, — сказал Микки. — Ты помог нам найти Плуто и познакомил нас с Дамбо.
— Мы обязательно еще встретимся! — пообещала Минни. — Приходите к нам в гости в Дакбург. Я испеку еще один пирог.
— И мы сыграем в новую игру! — добавил Дьюи.
— И споем песни! — сказал Хьюи.
— И будем просто вместе! — закончил Луи.
Дамбо поднял хобот и протрубил что-то радостное. Плуто гавкнул в ответ. Тимоти засмеялся.
Парад закончился, но волшебство осталось. Они медленно пошли к выходу, обсуждая прошедший день.
— А помнишь, как Плуто гнался за Чипом и Дейлом? — спросил Дьюи.
— А помнишь, как Дамбо пытался летать? — спросил Хьюи.
— А помнишь, как мы все стали «секретными друзьями» друг другу? — спросил Луи.
— Помню, — сказал Микки. — И знаете что? Я думаю, это был самый лучший день в моей жизни. Потому что рядом были все, кого я люблю.
Минни поцеловала его в щеку. Утята зааплодировали. Плуто лизнул его в нос. Тимоти улыбнулся. Дамбо обнял всех хоботом.
И они пошли домой, зная, что это не конец, а только начало. Ведь настоящая дружба — это волшебство, которое никогда не заканчивается.
Конец.

Мораль: Не бойтесь менять планы, это может привести к чему-то волшебному smile.gif
Перейти в начало страницы
 
  yosae32sinsa
Сообщение #764


Активный участник
***

Форумчанин
Сообщений: 59
Регистрация: 16.9.2025
Пользователь №: 32485
Благодарностей: 3



#посвящение ❣️

Дождь барабанит по подоконнику с монотонностью метронома, отсчитывающего не минуты, а годы. Комната погружена в тот особый сумрак, когда день уже умер, а ночь еще не родилась. Я сижу в кресле, не включая верхний свет. Только тусклый торшер выхватывает из темноты твое лицо. Фотография. Обычная карточка, заламинированная в пластик, но для меня — окно в параллельную вселенную, где всё ещё существует тепло.
Я смотрю на твою улыбку, на то, как ты чуть склонила голову набок, и чувствую, как внутри что-то сжимается, превращаясь в тугой, болезненный узел. Я прячу тебя от всех. Ты — моя тайная реликвия, спрятанная в глубине ящика стола, под старыми блокнотами и забытыми зарядками. Никто не должен видеть этот взгляд, никто не должен знать, что этот взгляд принадлежит мне, пусть даже и в прошлом. Я могу спрятать твое лицо от посторонних глаз, могу выключить телефон, могу сжечь все наши переписки, но я не могу спрятать тебя от собственной памяти. Она — предатель. Она хранит твой голос с той же четкостью, с какой радио сейчас доносит до меня знакомые аккорды.
Радио... Я даже не заметил, как тишину разорвал вступительный проигрыш. Этот синтезаторный ритм, такой холодный и в то же время пронзительный. Missing. Ты помнишь? Конечно, ты не помнишь, откуда тебе знать. Для тебя это была просто песня, фон в машине или в кафе. А для меня это был саундтрек к тебе. Я хотел бы посвятить её тебе. Каждое слово, каждую ноту. Я представлял, как включаю её, когда мы едем куда-то ночью, за город, где нет фонарей, и только фары выхватывают из темноты дорогу. Я хотел, чтобы ты услышала в этих строчках то, что я не мог выговорить вслух. Но я так и не решился. А теперь я слушаю её один и понимаю: услышишь ли ты её когда-нибудь? Или она так и останется моим личным гимном невысказанного?
Голос певицы заполняет комнату, обволакивает меня, как вода. Я закрываю глаза, и твой образ становится еще ярче. Я вспоминаю наши разговоры. Не о погоде или работе. Нет. Те длинные, тягучие диалоги ни о чём и обо всём сразу, когда время переставало существовать. Мы говорили о страхах, о мечтах, о том, какими мы будем через десять лет. Ты слушала так, будто ловила каждое мое слово, и в твоих глазах я видел отражение себя — лучшего себя. Я скучаю по этим взглядам. По тому, как мы могли молчать вдвоем, и это молчание не было неловким, оно было плотным, как воздух перед грозой, наполненным электричеством. Я скучаю по тому, как ты смотрела на меня. Никто больше так не смотрит. Никто больше не видит во мне то, что видела ты.
В моей жизни всё есть. Есть everything. Всё, кроме одной детали, кроме одного человека. Everything but girl. Эта фраза крутится у меня в голове, как заезженная пластинка. Я окружен людьми, я смеюсь над шутками, я строю графики и ставлю галочки в списке дел, но внутри — пустота. Я — идеальная машина по производству обыденности, у которой украли сердце. Ты была тем самым элементом, который превращал набор событий в жизнь. Без тебя это просто хронология.
Боже, как же я хочу тебя обнять. Не для того чтобы что-то исправить, не для того чтобы вернуть прошлое. Просто обнять. Почувствовать, что ты из плоти и крови, что ты не плод моего воображения, не призрак, живущий в старых фотографиях. Я хочу уткнуться носом в твои волосы и вдохнуть этот запах — смесь чего-то цветочного и твоего собственного, уникального запаха кожи. Я хочу положить ладонь тебе на спину и почувствовать, как ты дышишь. Я чувствую себя потерянным. Как будто я иду по огромному, темному лесу, и фонарик мой давно сел. Я знаю, что где-то есть дорога, но я не знаю, в какую сторону идти, и с каждым шагом я всё глубже увязаю в этом мраке.
Я не знаю, жива ли ты. Эта мысль — самая страшная. Она парализует меня. Я боюсь зайти в социальные сети, боюсь увидеть там черную ленту или, что еще хуже, увидеть твою счастливую жизнь с кем-то другим. Но хуже всего — это тишина. Я не знаю, дышишь ли ты сейчас, смеешься ли, пьешь ли кофе на той стороне земли. Эта неизвестность грызет меня изнутри. Я бы многое отдал за один звонок. За один твой вздох в трубке. За возможность услышать твое «Алло?».
Песня подходит к концу, затихая, оставляя после себя звенящую пустоту. Я снова один в этой комнате с твоим лицом на фото. Я провожу пальцем по стеклу, стирая пыль, и мысленно шепчу: «Я скучаю. Слышишь? Я очень скучаю». Но ответа нет. Только дождь за окном и тишина
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #765


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#дополнение 
(Посвящение😊 )

Пэй и её отношения всей жизни))) , или Как не сойти с ума, когда сердце разрывается на три части (как минимум smile.gif )

Глава 1. Бурундушка, которая слишком много думает

Пэй сидела на подоконнике своей маленькой квартирки, и грызла семечку. Не потому что была голодна — просто это помогало думать. А думала она, как обычно, порой, о нём.
О Алене.
Кремовая шёрстка Пэй переливалась в лучах заходящего солнца, а раскосые голубые глаза смотрели куда-то вдаль — туда, где за горизонтом, возможно, прямо сейчас блистал на красной дорожке её бывший. Розовый носик смешно морщился, когда она вспоминала его усики.
— Ну почему, почему у всех нормальных бурундучков жизнь - как жизнь, а у меня — сплошные... отношения? — пробормотала она себе под нос, отбрасывая пустую скорлупку.
Ответа, разумеется, не последовало. Только где-то внизу, Боб читал рэп про то, как он любит свою «малышку-бурундушку». Боб был толстым чёрношёрстным мышем с белыми усами, и он действительно старался. Очень старался. Иногда даже слишком.
Пэй вздохнула. Ей уже практически не было стыдно. Боб был хорошим. Терпеливым. Он не задавал вопросов, когда она уходила в себя на несколько часов. Он не обижался, когда она называла его «Але... Бобом». Он просто был рядом.
А она...
Она была влюблена не то в призрака, не то в бегство от него, не то...

Глава 2. Как Пэй потеряла голову)

Всё началось восемь назад, как минимум. Пэй тогда училась на мастера бурундушкиных единоборств в местном храме боевых искусств — ничего серьёзного, просто "чтобы мама отстала". И вот однажды, листая ночью ленту в социальной сети «Щелкунчики-Ток», она наткнулась на него.
Ален.
Альбинос. На 8 лет старше. Белоснежная шёрстка, красные глаза, которые, казалось, смотрели прямо в душу. Он был любителем-артистом, вставал, на сутки через трое, за скучный станок завода снеков и мечтал о большом экране. Он оставил комментарий под одним из видео нашей красавицы — что-то банальное, вроде «Ваши глаза просто созданы для крупного плана в эпичном боевике». Она ответила. Через пару дней они общались каждый день. Через полгода — она бросила продолжение курсов, чтобы переехать к нему.
Она думала, что это любовь навсегда. Настоящая. Та, о которой поют в песнях.
Она хотела видеть его усики у своего ребёнка. Она представляла, как они будут кататься с их малышом на качельках, есть орехи и смеяться над пролетающими щекочущими пушиками одуванчиков. Она была готова на всё.
А потом...
— Пэй, послушай, — сказал он однажды, глядя куда-то в сторону. — Я получил роль. Главную. В фильме «Ореховая мечта». Это мой шанс. Но... понимаешь, режиссёр говорит, что мне нужно быть свободным. Свободным для карьеры. Для фанаток. Ты понимаешь?
Она не понимала.
— Я буду ждать, — прошептала она. — Я буду ждать, сколько нужно.
— Не надо, — отрезал он. — Не надо, Пэй. Ты хорошая, хоть и маленькая. Но... я... я не вижу перспектив.
И ушёл, забыв даже потом, что обещал. Просто ушёл. Через два месяца после того, как она бросила всё ради него.
Пэй плакала восемь дней. Потом ещё восемь пыталась что-то вернуть и сохранить. Потом... она начала иногда флиртовать, со всеми подряд, сначала - из мести, потом - для излечивания самолюбия, потом... По привычке уже — с его другом, с другом подруги (Максом). Тот был симпатичным, но совершенно не обращал на неё внимания. Она добивалась его несколько недель. После - с прохожим, со случайным подписчиком (но уже не борясь за отношения, а чаще всего - ей самой, весьма быстро часто, наскучивало внимание, ведь они, все, сколько б их ни обнаруживалось - не Ален),..! Потом она познакомилась с  Бобом (товарищем Макса). 
А потом он пришёл сам.
— Слушай, — сказал М-си "Какао", смущённо перебирая лапками. — Я знаю, ты все сохнешь по Ди-Джею. Но... может, дашь мне шанс? Я буду стараться. Правда.
И она согласилась. 
Не потому что любила. А потому что устала ждать своего первого мужчину.

Глава 3. Боб, рэп и попытки быть счастливой

Боб был... Бобом. Он читал рэп о своих разборках на районе, о том, как тяжело не поставить при встрече фингал Комиссару Тобиасу, ведь тот всегда на это провоцирует, одним, казалось, выражением моси😝 . Он готовил ей завтраки — пусть и не всегда съедобные. Он покупал ей цветы — пусть и дешевые. Он говорил, что она красивая, даже когда она не расчёсывала шёрстку три дня подряд.
— Ты моя муза, детка, — говорил он, отбивая ритм лапкой. — Ты мой орешек, ты мой...
— Боб, — перебивала она. — Я просто - бурундушка.
— Не важно, детка! Ты моя бурундушка!
Она улыбалась. Иногда даже искренне.
Но по ночам... По ночам она открывала свой второй аккаунт в «Щелкунчиках-Токе». Аккаунт с именем «Ми-Тао». Профиль, где она публиковала фотографии. Непростые - обработанной внешности своей и отфильтрованного до слабой узнаваемости блогера Ми-Као (тот, что вел блог модного интернет-портала «Чашечка тайм-аута. Обо всем"). Но при этом она воспроизводила места и одежду эпохи отношений с Аленом. Она посвящала это ему, памяти о них. Визуализации. Молитвы.
Она добавляла фильтры, делала коллажи, писала подписи вроде «вместе навсегда» и «моя любовь». Подписчики некоторые даже думали, что Ми-Као — это её парень. Косвенно, возможно, чуть - так и есть. Парень, который очень похож на ее первую любовь.
Пэй знала, что это безумие. Она знала, что это неправильно. Но это было единственное, что помогало ей дышать. А еще "Ми-Тао", "вместе с ней" иногда, писал и стихи с историями... о неком бурундучке, что очень грустил по своей первой возлюбленной))) Она не знала, зачем. Может, чтобы наказать себя. Может, чтобы наказать Алена. Может, чтобы наконец отпустить, или - наоборот,..

Глава 4. Ми-Као и странности интернета

Ми-Као был... странным. Черная шёрстка с белыми пятнами, один глаз голубой, другой красный. Он был красивым. И он был одиноким, несмотря на 888 миллиардов пописчиков.
Пэй начала смотреть его ролики после того, как переехала к Бобу. Сначала - просто чтобы отвлечься. Потом — чтобы понять, почему все его так его любят. Потом — чтобы понять, почему ей так нравится его голос smile.gif
Он говорил о том, как важно быть собой. О том, как тяжело не соответствовать ожиданиям. О том, как любовь может быть и благословением, и проклятием.
— Иногда, — сказал он в одном из роликов, — Я вспоминаю места, где был с одной девушкой и... Надеюсь, каждый раз порой, что она уже там ходит и встретится со мной, но это давно невозможно.
Пэй выключила видео. И заплакала. Никто об этом не знал, наверное, кроме них.

Глава 5. Флирт как способ выжить

А на людях она была ветреной. Это все знали. Подруга Эдвины, со стороны казалось, флиртовала как дышит 😝 с каждым симпатичным, на ее вкус, мышом или бурундучком, который попадался ей на пути. Она улыбалась им, строила глазки, отпускала комплименты.
Но это был только фасад.
Каждый раз, когда она флиртовала, она потом или параллельно думала об Алене. Каждый раз, когда она улыбалась, она вспоминала его улыбку. Каждый раз, когда она касалась чьей-то лапки, она чувствовала его прикосновение.
Пэй не могла отпустить.
Сама бурундушка для себя порой пыталась объяснить это «приворотом наоборот». Слишком долго она пыталась вернуть его. Слишком сильно хотела. И, когда она, наконец, встретила Боба, Ален, наверное, вспомнил о ней. Наверное, почувствовал. Наверное, понял, что потерял.
Но она не знала точно.
И это сводило её с ума.

Глава 6. Сирин, Синт-Эстатиус и другие

Сирин был красивым. Очень красивым. Он был потусторонним мышем с огненным начесом и вязью тату-росписи и говорил байки из катакомб так, что у Пэй замирало сердце. Это напоминало о том упоении, с каким бывший рассказывал о любимой передаче "закулисья кино".
Синт-Эстатиус был загадочным. Он был лиричным мышом с черно-белым начесом. Он появлялся и исчезал, как призрак, точно как и ее самый незабываемый прошлый возлюбленный, и каждый раз оставлял после себя косвенное напоминание о себе порой... Просто временем года.
Пэй флиртовала с ними обоими. И с Ми-Као — в комментариях, в личных сообщениях, в мыслях.
Она не знала, кто ей нравится больше.
Она не знала, нравится ли ей кто-то, по-настоящему, теперь, вообще.
Она не знала, что чувствует.
Она знала только одно: она всё ещё скучала, порой, очень, по Алену.

Глава 7. Как Пэй запуталась... окончательно)

Однажды вечером Пэй сидела на крыше и смотрела на звёзды. Боб спал в квартире, свернувшись клубочком. Черно-белый блогер с разными глазками только что опубликовал новый ролик — о том, как важно помнить себя. Потусторонний хранитель жутких поучительных баек прислал ей сообщение с вопросом, не хочет ли она получить новый выпуск "Записок Мертвого Гробовщика" с автографом соавтора - Хранителя Склепа. Гламурный певец с черно-белым начесом оставил под её дверью: «Тот, кто ищет, всегда находит. Но не всегда то, что искал».
А Ален... Ален опубликовал новое фото в «Щелкунчиках-Токе». С какой-то белкой. Очень красивой. Очень успешной.
Пэй вздохнула.
— Ну и ладно, — сказала она вслух. — Ну и пусть.
Она открыла приложение и переключилась на аккаунт Ми-Тао. Добавила новое фото. Своё. И зафотошопкиного "Алена-Ми-Као". Вместе. Как всегда. 
Потом она закрыла приложение и посмотрела на звёзды.
— Кто же мне нравится больше? — спросила она у вселенной. — Сирин? Синт-Эстатиус? Ми-Као? Макс? Или...
Она не договорила.
Потому что ответа всё равно не было.
А может, и был. Может, ответ был в том, что она сама не знала, чего хочет. Может, ответ был в том, что она боялась признать, что всё ещё любит Алена. Может, ответ был в том, что она никогда не сможет отпустить.
А может, ответ был в том, что она просто бурундушка. Маленькая, кремовая, с раскосыми голубыми глазами и розовым носиком. Бурундушка, которая слишком много думает. Бурундушка, которая слишком сильно ждет.
Бурундушка, которая просто хочет быть счастливой.
Она улыбнулась.
— Ладно, — сказала она. — Завтра разберусь. Может. 
И пошла спать.
А звёзды продолжали светить. И где-то далеко, в большом городе, Ален смотрел на своё отражение в зеркале и иногда вправду думал о ней. И Ми-Као записывал новый ролик о том, как важно быть честным с любовью. И Сирин заваривал милкшейк привидюськам. И Синт-Эстатиус писал новую очень лиричную и красивую мелодию о встрече бывших...
А Боб все читал рэп о своей любимой бурундушке.
И все они были счастливы.
Или почти.
Конец(?) smile.gif

P.S. Пэй так и не решила, кто ей нравится больше. Но она решила, что это не важно. Важно то, что она любит. Может. А кого - уже другой вопрос)))  
P.P.S. Боб так и не узнал, что она использовала фотографии Алена и блогера под именем Ми-Тао. Но он, кажется, догадывался. И всё равно любил её. Потому что любовь — это не про идеальность. Это про принятие.
P.P.P.S. Ален так и не написал. Но Пэй всё ещё ждала. Тихо. В глубине души. Где-то, между флиртом с Сирин и мыслями о Ми-Као.
P.P.P.P.S. Синт-Эстатиус однажды написал ей в личку: «Ты красивая. Не прячься». Она не ответила. Но улыбнулась.
P.P.P.P.P.S. Ми-Као оставил ещё одну записку: «Иногда ответ — это не выбор. Иногда ответ — это путь». Пэй не поняла. Но сохранила записку.
P.P.P.P.P.P.S. Друг бывшего... просто ждал. Он был терпеливым.
P.P.P.P.P.P.P.S. А Пэй... Пэй продолжала жить. Смеяться. Плакать. Флиртовать. Любить. И ждать. Потому что иногда ждать — это единственное, что остаётся.
И это было нормально.
Наверное 😝
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #766


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#эксперимент
Тролленок Кузя и волшебные подарки Деда Мороза
(Сказка-квест 😊 для малышей)

Вступление

В одном сказочном зимнем лесу, где елки пахнут мандаринами, а сугробы похожи на огромные зефирки, жил-был маленький тролленок Кузя. У него были забавные маленькие рожки, два милых зубика, которые смешно торчали, когда он улыбался, и зеленые штанишки на лямках. Кузя очень любил играть, хохотать и помогать всем-всем-всем.
Однажды, когда снежинки кружились в веселом хороводе, Кузя проснулся и сказал:
— Ой! Какой чудесный день! Пойду-ка я к Деду Морозу. Может, ему нужна моя помощь?
И он побежал по снежной тропинке — топ-топ-топ! — прямо к домику Деда Мороза. Домик был большой, с ледяными окошками и трубой, из которой шел розовый дымок. На пороге сидел сам Дед Мороз — с белой бородой, в красной шубе, с посохом. Он что-то мастерил и тихонько напевал:
— Ля-ля-ля, подарки для ребят... Ля-ля-ля, порадовать хотят...
— Здравствуй, Дедушка Мороз! — звонко сказал Кузя. — Я пришел тебе помочь! Что нужно делать?
Дед Мороз улыбнулся в бороду:
— Ох, Кузя! Как хорошо, что ты пришел! Помощники мне очень нужны. Но сначала нам надо поиграть в три веселые игры. Они помогут нам подготовить подарки. Ты готов?
— Готов! — подпрыгнул Кузя. — Я очень люблю играть!
— Тогда слушай. Первая игра — «Крестики-нолики» с живыми снеговичками и елочками. Вторая — «Паровозик с коробками», который превратился в змейку. И третья — «Пряничные человечки», где нужно найти пары. Во всех играх мы будем участвовать вместе. А ты, малыш, будешь мне помогать выбирать ходы. Договорились?
— Договорились! — кивнул Кузя. — А можно я буду главным помощником?
— Конечно! — засмеялся Дед Мороз. — Начнем с первой игры.

Глава 1. Крестики-нолики с живыми снеговичками и елочками

Дед Мороз взмахнул посохом, и перед ними появилась большая снежная поляна, расчерченная на квадраты, как будто кто-то нарисовал огромную сетку. В воздухе пахло морозной свежестью и хвоей.
— Смотри, Кузя! — сказал Дед Мороз. — Это поле для крестиков-ноликов. Только вместо крестиков у нас будут живые снеговички, а вместо ноликов — живые елочки. Они очень любят играть, но иногда ссорятся. Наша задача — расставить их так, чтобы получилось три в ряд. И чтобы никто не обиделся.
Тут из сугроба выскочили маленькие снеговички — круглые, с морковками вместо носов, и весело запищали:
— Пи-пи-пи! Мы хотим играть! Мы — крестики!
А из-за елок выбежали маленькие елочки — пушистые, с блестящими шишками, и зазвенели:
— Дзынь-дзынь! А мы — нолики! Мы тоже хотим!
Кузя захлопал в ладоши:
— Ура! Какие хорошенькие! Дедушка, а как мы будем ходить?
— По очереди, — объяснил Дед Мороз. — Ты будешь ставить снеговичков, а я — елочек. Или наоборот. Давай ты начнешь. Куда поставим первого снеговичка? В центр поля или в угол?
Кузя задумался. Он посмотрел на центр — там было так пусто и уютно. А в углу — немножко темно.
Что выберет Кузя?

Вариант 1: Поставить снеговичка в центр.
Вариант 2: Поставить снеговичка в угол.

Если Кузя выберет центр, читай дальше. Если угол — тоже читай, но представь, что он выбрал угол. В сказке возможно всё!
Кузя сказал:
— Давай в центр! Там снеговичку будет виднее всех!
Он взял самого круглого снеговичка и поставил его в центральную клетку. Снеговичок тут же завертелся и пискнул:
— Пи-пи! Я на месте!
Дед Мороз улыбнулся:
— Молодец! Теперь мой ход. Я поставлю елочку в угол.
Он взял пушистую елочку и поставил ее в верхний угол. Елочка зазвенела:
— Дзынь! Я тут!
Кузя снова задумался. Теперь ему нужно было поставить второго снеговичка. Куда? Рядом с первым, чтобы получилась линия, или в другой угол, чтобы запутать Деда Мороза?

Выбор Кузи:

Вариант А: Поставить снеговичка рядом с первым (в соседнюю клетку).
Вариант Б: Поставить снеговичка в противоположный угол.

Кузя решил поставить рядом — так веселее, снеговички будут вместе. Он поставил второго снеговичка прямо под первым. Снеговички обнялись и запищали:
— Пи-пи! Мы вместе!
Дед Мороз хитро прищурился:
— А я поставлю елочку в другой угол. Вот так!
Теперь на поле было два снеговичка (в центре и под ним) и две елочки (в двух углах). Кузя понял, что если он поставит третьего снеговичка в ряд с первыми двумя, то они выиграют! Но Дед Мороз может помешать.
— Куда поставим третьего снеговичка? — спросил Дед Мороз. — В нижнюю клетку, чтобы получился столбик, или в бок, чтобы получилась диагональ?
Кузя посмотрел на поле. Столбик — это три снеговичка друг под другом. Диагональ — это наискосок. И то, и другое — три в ряд!
— Давай диагональ! — воскликнул Кузя. — Это как горка!
Он поставил третьего снеговичка в нижний угол по диагонали. И тут все снеговички закричали:
— Пи-пи-пи! Три в ряд! Мы выиграли!
Елочки не расстроились, а засмеялись:
— Дзынь-дзынь! Поздравляем! А теперь давайте все вместе станцуем!
И все — снеговички, елочки, Кузя и Дед Мороз — взялись за руки (или за веточки) и закружились в хороводе. Снеговички подпрыгивали, елочки махали ветками, а Кузя хохотал:
— Вот это игра! Дедушка, а можно еще?
— Можно, — сказал Дед Мороз. — Но сначала нас ждет вторая игра. Пойдем в сарай с подарками. Там нас ждет паровозик, который потерял свои коробки.

Глава 2. Змейка из паровозика и коробок с подарками

Кузя и Дед Мороз пришли в большой деревянный сарай. Внутри было тепло, пахло шоколадом и мандаринами. В углу стоял игрушечный паровозик — красный, с трубой и блестящими колесами. Он выглядел очень грустным.
— Что случилось? — спросил Кузя.
Паровозик вздохнул:
— Пых-пых... Я должен был отвезти коробки с подарками в депо, но они вдруг ожили и выстроились в змейку! Теперь они ползут кто куда, и я не могу их собрать. Помогите!
Кузя выглянул в окно и увидел удивительную картину: по снежной дорожке извивалась длинная змейка из разноцветных коробок. Они подпрыгивали, кувыркались и весело пищали:
— Мы коробки-непоседы! Догони нас, если сможешь!
— Ой, какие смешные! — засмеялся Кузя. — Дедушка, как же нам их собрать?
— Это игра-змейка, — объяснил Дед Мороз. — Мы будем управлять паровозиком. Он поедет, а мы будем говорить ему, куда поворачивать — направо или налево. И тогда он соберет все коробки. Но будь внимателен: некоторые коробки могут убегать. Ты готов?
— Готов! — Кузя сел за рычаги паровозика. — Пых-пых! Поехали!
Паровозик тронулся с места. Впереди была первая развилка. Направо вела дорожка, где лежала большая красная коробка с бантом. Налево — дорожка, где прыгала синяя коробка с блестками.

Куда повернуть?
Вариант 1: Направо, к красной коробке. Вариант 2: Налево, к синей коробке.

Кузя подумал: красная коробка такая красивая, с бантом! Наверное, в ней что-то очень вкусное. Он повернул направо. Паровозик подъехал к красной коробке, и она сама запрыгнула в вагончик:
— Ура! Я в поезде!
Но тут же из-за сугроба выскочила зеленая коробка и показала язык:
— А я не дамся! Догони!
Паровозик поехал дальше. Впереди снова развилка: прямо — горка, налево — мостик. На горке стояли две коробки — желтая и оранжевая. На мостике — фиолетовая.

Куда ехать?
Вариант А: Прямо, на горку.
Вариант Б: Налево, на мостик.

Кузя решил ехать прямо — на горке больше коробок! Паровозик пыхтел и поднимался в гору. Желтая и оранжевая коробки скатились вниз и прыгнули в вагончики. Теперь у них было уже три коробки!
Но фиолетовая коробка с мостика закричала:
— Эй! А меня забыли! Я тоже хочу в подарки!
Кузя смутился:
— Ой, прости! Дедушка, давай вернемся?
Дед Мороз покачал головой:
— Не переживай, Кузя. В следующий раз будь внимательнее. Но мы можем сделать так: паровозик даст задний ход и заберет фиолетовую коробку. Только нужно сказать: «Чух-чух, назад!»
Кузя засмеялся и крикнул:
— Чух-чух, назад!
Паровозик послушно поехал назад и подобрал фиолетовую коробку. Теперь у них было четыре коробки! А впереди показалось депо — большой ангар с надписью «Подарки для ребят».
Но вдруг коробки начали выстраиваться в длинную змейку снова. Они выстроились друг за другом и поехали по кругу, как настоящий поезд. Кузя удивился:
— Смотри, Дедушка! Они сами стали паровозиком!
— Да, — улыбнулся Дед Мороз. — Это потому, что мы собрали их вместе. Когда все вместе, то получается настоящий поезд. А теперь давай отвезем их в депо.
Паровозик с коробками приехал в депо и встал на рельсы. Коробки довольно засопели:
— Спасибо, Кузя! Теперь мы поедем к ребятам!
Кузя погладил паровозик:
— Ты молодец! А мы с Дедушкой пойдем дальше. Нас ждет третья игра.

Глава 3. Пряничные человечки

В третьем зале было тепло и пахло корицей и медом. На большом столе лежали пряничные человечки. Они были румяные, с глазками-изюминками и улыбками. Но некоторые человечки были одинаковыми, а некоторые — разными. Они лежали в беспорядке и тихонько хихикали.
— Это игра «Пряничные человечки», — сказал Дед Мороз. — Нужно найти пары одинаковых человечков. Если ты открываешь двух одинаковых, они встают в пару и танцуют. Если разных — они прячутся обратно. Поможешь?
— Конечно! — Кузя потер ладошки. — Я очень внимательный!
Он подошел к столу. Перед ним лежали человечки «рубашкой вниз», то есть лицом вниз. Кузя мог перевернуть двух человечков. Он выбрал первого — с красным бантиком на шее. И второго — с синим бантиком.

Что выберет Кузя?
Вариант 1: Открыть человечка с красным бантиком и человечка с синим бантиком.
Вариант 2: Открыть человечка с красным бантиком и человечка с красным бантиком (если он есть).

Кузя решил открыть красного и синего. Он перевернул их. Красный человечек улыбнулся, а синий нахмурился. Они не были парой. Синий человечек пискнул:
— Ой! Я не такой! — и спрятался обратно.
Кузя вздохнул:
— Не угадал. Но я попробую еще!
Теперь он запомнил, где лежит красный человечек. Он перевернул его снова и рядом открыл другого — с зеленым бантиком. Опять не пара! Зеленый человечек захихикал:
— Хи-хи! Я люблю зеленый!
Кузя задумался. Он начал внимательно смотреть на человечков. Он заметил, что у некоторых есть пуговки, у некоторых — бантики, а у некоторых — колпачки. Он решил открыть человечка с колпачком и еще одного с колпачком.

Выбор:
Вариант А: Открыть двух человечков с колпачками.
Вариант Б: Открыть человечка с пуговкой и человечка с бантиком.

Кузя выбрал двух с колпачками. Он перевернул их — и о чудо! Они были одинаковые! Оба с красными колпачками и улыбками. Они сразу обнялись и заплясали:
— Мы пара! Мы пара! Танцуем до угара!
Дед Мороз захлопал в ладоши:
— Молодец, Кузя! Ты нашел первую пару. Теперь найди остальные.
Кузя продолжил. Он открывал человечков, находил пары, и каждый раз они танцевали. Один раз он ошибся, но человечки не обиделись, а просто спрятались. В конце концов все пары были найдены. Пряничные человечки выстроились в ряд и поклонились:
— Спасибо, Кузя! Теперь нас положат в подарки, и ребята будут рады!
Кузя устал, но был очень доволен:
— Ух! Как много человечков! Дедушка, мы справились!
— Да, — сказал Дед Мороз. — Ты настоящий помощник. Теперь у нас есть и подарки, и паровозик, и пряничные человечки. Пора собирать мешок.

Финал. 

Дед Мороз и Кузя сели отдохнуть. Кузя посмотрел на свои штанишки на лямках, на свои маленькие рожки в отражении ледяного окна и сказал:
— Дедушка, а я ведь маленький. Но я смог помочь тебе сделать столько подарков!
Дед Мороз погладил его по голове:
— Кузя, запомни: неважно, какой ты маленький. Важно, что у тебя доброе сердце и желание помогать. Сегодня ты играл, веселился и помогал. И подарки получились особенными, потому что мы делали их вместе. Вместе всегда веселее и интереснее, чем одному.
Кузя кивнул:
— Я понял! Когда мы играли в крестики-нолики, снеговички и елочки не ссорились, потому что мы помогли им. Когда собирали паровозик, коробки обрадовались, что мы их не бросили. А пряничные человечки нашли свои пары. Это так здорово — помогать!
— Верно, — улыбнулся Дед Мороз. — А теперь давай положим все подарки в большой мешок и поедем к ребятам. Ты поедешь со мной?
— Да! Да! — закричал Кузя. — Я хочу увидеть, как дети обрадуются!
Они сложили коробки, пряничных человечков и другие подарки в огромный мешок. Дед Мороз взмахнул посохом, и появились сани, запряженные оленями. Кузя забрался в сани и сел рядом с Дедом Морозом. Олени фыркнули, и сани полетели по снежному небу.
Кузя смотрел на звезды и думал: «Как хорошо, что я пришел сегодня к Деду Морозу. Я помог сделать подарки, поиграл в веселые игры и понял, что помогать — это счастье. И еще я понял, что даже маленький тролленок может сделать большое доброе дело, если рядом друзья».
А Дед Мороз тихонько напевал:
— Ля-ля-ля, подарки для ребят... Ля-ля-ля, спасибо, Кузя, за помощь!
И они полетели дальше — развозить радость и волшебство всем детям на свете.

Конец.

А ты, малыш, запомни: помогай другим, играй вместе с друзьями, и тогда даже самый обычный день станет сказочным!
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #767


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#прикол
(Посвящение)
+18!
Вождь... wink.gif полотеров smile.gif

Глава 1. Пыль, замок и лопнувшее терпение

Одно, однажды,.. воскресенье. Обед. Время, когда нормальные смертные едят финики, а ненормальные бессмертные — приходят на работу, чтобы устроить скандал.
Харон, по этому самодурному вызову в выходной, стоял посреди теней так, что его знаменитые белые волосы — предмет зависти в радиусе всех богов потустороннего и повод для постоянного тайного схождения с ума Персефонеи — вздымались, как два боевых знамени перед атакой.
— Пыль, — прошипел начальник. Мымр. Тупые огни. Аид. Которого за глаза прозывали - Погорелые Тартарары — На замке подвала. У Сторожа Харибды.
Знаменитый лодочник медленно перевел взгляд на ржавого сторожа самого чудища (его потом стали так же даж называть). "Харибда" (как и тезка) стояла в углу с зарождения Царства Посейдона. Первая была сломана. А у второй даже шрамы уж были на пенсии (ещё при Кроносе).
— Ваше Темнейшество, —с затаенной едкостью сказал Харон с той интонацией, с которой обычно говорят «я вас сейчас, любезный... придушу». — Это же списали, еще при царе борщевике.
— Пыль! — повторил тупой Повелитель Загробья, тыкая пальцем в сторону замочной скважины. — Это музейный экспонат! Я его сюда поставил для культурного обогащения!
— Вы его сюда поставили, потому что вам было лень вывезти его на свалку, — отрезал храбрый сопровождающий душ.
И тут что-то лопнуло.
Не терпение — оно лопнуло давно, ещё когда бледное в черной тунике недоразумение заставило его мыть потолок в зале подземелья, где потолка не было. А вот белые глаза Харона — да, готовы были лопнуть, те самые, гордость Вселенной — отчего начали... чесаться. Сначала слегка. Потом сильнее. Потом так, что он начал подозревать, что внутри у него завелись маленькие Эринии, которые крушат его нервные клетки.
— Всё, — прошептал Харон. — Всё. Я звоню мужикам.

Глава 2. Военный совет в темных тенях

Потусторонняя версия Локи открыла дверь в своем любимом теневом царстве где-то на пограничье Аидового. В руках она держала банку с солёными огурцами по рецепту Вальгаллы, которая утверждала, что огурцы нужно солить с боевым кличем и исключительно в полнолуние.
— Харон? Что случилось? Ты белый, как Ёрмунганд, который прошалит в етунхеймском снегу три недели.
— Тот дятлообразный придурок, — выдохнул собеседник — Пришел. В обед. В выходной. Ругал меня за пыль. На списанном замке Харибды.
— На той рухляди, которая коррозией покрылась? — уточнил тот.
— На том самом.
— Господи, — Загробная вариация Локи перекрестилась. — Это уже не начальник. Это ходячая Преисподня тронутости.
Сирин уже сидел на диване с чашкой из отвара "ведьминского кольца" и с мечтательным взглядом. Он смотрел в водовороты призраков, где пролетал синий огонек, и, кажется, представлял, что этот огонек — вестник новой байки, который сейчас прилетит и наполнит его смыслом.
— Сирин! — рявкнул Харон — Соберись!
— А? Что? — мистический юноша-мыш вздрогнул. — Я просто думал.. а что, если голубые огоньки — это переодетые фантомы?
— Сирин!!!
— Всё-всё, я здесь. Что случилось?
Харон в третий раз за сегодня рассказал историю про пыль, Харибду и огневистую блядь с кадыком. Сирин ахнул. Вариант Локи схватился за сердце. А потом в дверь постучали.
На пороге стоял Хранитель Склепа — тощенький развеселый скелетик с волосенками.
— Я связался с богами привидюсек, — сообщил Хранитель. — Они говорят, что дурака надо проучить, с креативом, за нашего любимого Харона-батона😝
— И что нам с этим делать? — спросил "батон".
— Боги говорят... — скелетик прищурился, прислушиваясь к дуновению невиданных ветров — Боги говорят, что нужно позвать... Женщин.
Все переглянулись.
— Женщин? — переспросила копия Локи.
— Женщин, — кивнул Хранитель. — Боги говорят, что у нас есть четыре варианта.
— Какие?
— Хель, Королева Кошек, Персефона и Голубая Фея.
Тишина.
— Ну, — сказал Сирин мечтательно. — Голубая Фея... она такая... утончённая. Он с ума сойдет от ее хитроумного шарма и забудет дорогу на харонову работу.
— Хель улыбается так, скалы сами себя прогрызают, так что замок просто исчезнет из поводов придраться, если она дыхнет рядом, — вздохнул мистический "Локи".
— А Персефона... — Харон покраснел. — У нее прекрасные волосы и рукава туники. И она ими сметет его нафиг за дверь Потустороннего Измерения...
— Мы знаем, Харон, — хором сказали загробные мужи.
— А Королева? — спросил Хранитель. ... И он ответил - А она заразит всех на Миры вокруг смущенностью. И совестливостью, может и даже твоего придурошного проймет этим.
— Отлично, — Лодочник Стикса хлопнул в ладоши. — План такой: мы зовём девчат. Они... придумывают, как решить проблему. А потом... — он сделал многозначительную паузу. — Потом мы под рюмочку думаем, как их отблагодарить.
— Под рюмочку? — дубликат трикстера прищурился — Харон, у меня только настойка на асгардских пеньках.
— Сойдёт.

Глава 3. Девоньки- в бой!

Хель вошла в катакомбы, заполнив собой всё пространство. Ее брови были такие густые, что в них, казалось, можно было спрятать небольшой отряд валькирий. Грива по плечам развевалась, как у Фенрира, который только что подрался со Слейпниром.
— Привет, приятель, — сказала она, хлопнув Харона по плечу. — Что случилось? Ты выглядишь так, будто увидел Сциллу.
— Хуже, — ответил он. — Я увидел Аида.
— О-о-о, — богиня мертвых понимающе кивнула. — Это тот, который заставляет тебя мыть полы там, где полов нет?
— Тот самый.
Следом вошла Персефона. Голубоглазая брюнетка с утончёнными манерами, она вошла так, будто подземелье было арками Олимпа, а она — нимфа, которая снизошла до простых смертных.
— Добрый вечер, юноши, — сказала она с идеальным шепотом. — Надеюсь, я не опоздала?
— Персефонея, — Сирин покраснел. — Ты всегда вовремя.
— Это моя работа, — она подмигнула. — Быть вовремя и выглядеть безупречно.
Голубая Фея вошла третьей. Тонкая, с кукольными словно кудрями, с улыбкой, которая, казалось, могла отдубасить и могибльные плиты. Она оглядела туман вокруг, кивнула всем и сказала:
— Я слышала, у вас проблемы. Я здесь, чтобы их решить.
— Фея, — вздохнул Локи. — Ты такая... надёжная.
— Я знаю, — она улыбнулась — Это моя суперсила.
Последней вошла Королева Кошек. Приятная девушка (без кошачьих ушек, но с хвостиком smile.gif ), с чуть вздёрнутым кончиком носика и аккуратными раскосыми глазками. Она смущённо огляделась и тихо спросила:
— Я... я не опоздала?
— Нет, Ваше Величество, — Хранитель Склепа улыбнулся. — это опоздали все, кто не знает о Вас.
— Отлично, — она выдохнула. — Я боялась, что пропустила что-то важное.
— Ты не пропустила, — скелетик взял ее за руку. — Ты — и есть - часть важного.
Харон встал в центр черного болота. Его грудь вздымалась, глаза горели, а в голосе звучала сталь.
— Итак, — сказал он. — Мы собрались здесь, чтобы решить проблему. Аид. Пыль. Замок Харибды. Всё это — символ несправедливости. И мы... мы...
— Мы, — подхватила Хель — устроим уборку.
— Уборку? — переспросила Фея.
— Уборку, — кивнула дочка Локи. — Такую, что он запомнит навсегда.
— Я в деле, — сказала Королева.
— Я тоже, — Персефонея поправила капюшон глухой туники. — Но я не буду мыть полы в шали.
— Мы найдём тебе накидку, — хозяин черных псов улыбнулся. — Накидку полотера.
И тут он поднял руку.
— Я, — провозгласил Харон, — вождь полотеров!
— Вождь... полотеров? — переспросила Фея.
— Вождь полотеров, — подтвердила тот. — И мы идём в бой!
— Под рюмочку? — уточнила Хель.
— Под рюмочку, — кивнул Харон. — Это стратегическое планирование!

Глава 4. Великая уборка

Ночь. Пустой тронный зал Дворца Аида среди синего тумана и черного пламени. Луна светит призрачными лучами, освещая полы, которые не мылись с прошлого создания реальности.
Харон стоял в центре теней с шваброй в руках. За ним — Голубая Фея, Королева Кошек, Хель и Персефонея с полотерами. Все в фартуках. Все с вёдрами. Все с решимостью в глазах.
— Итак, — лодочник Стикс оглядел поле боя. — Наша цель — Замок "Харибда". Тот самый ржавый сторож сторожа. Нам нужно вымыть его так, чтобы Аидища подавился своей чистотой.
— А потом? — спросила Фея.
— А потом мы вымоем всё остальное.
— Всё? — уточнила Королева.
— Всё, — подтвердил Харон. — Даже там, где пол был только у паучков.
— У паучков? — переспросила Хель.
— У паучков. В подвале дворца Владыки Теней. Там есть уголок, где пауки построили себе каморку. Мы вымоем и её.
— Жестоко, — сказала Персефона. — Но справедливо.
И они начали.
Веник молил о пощаде. Венчик для пыли, казалось, понял, что сейчас его возьмут в заложники. Он попытался вырваться, но Хель держала крепко. Ее плащ развевался, как саван, а шлем на сине-красных волосах враждебно сверкал рожками.
— Я — Хель! — провозгласила она. — И не веду переговоров с террористом-муссором!
Швабра крестилась. Швабра икала. Швабра, кажется, начала молиться.
Голубая Фея улыбнулася. Ее улыбка осветила комнату ярче, чем перевернутое эхо звезд. Она взяла тряпку и провела ею по стенам. Стены заблестели слезами счастья. Они, кажется, сказали «дожили, ура".
— Это моя суперсила — сказала Фея. — Не пропускать для плена совка ни одной крошки.
Персефона стояла в углу, пытаясь не запачкать свою тунику. Но потом она вздохнула, сняла капюшон, закатала рукава и взяла тряпку.
— Я делаю это для Харона, — сказала она. — И для справедливости.
Та, кажется, заспорила, сияя заплатками. Она начала шелестеть и щипать ее пальцы. Жена Аида, удивлённая, стала мыть усерднее.
Королева Кошек тихо ползала по подоконнику над Пропастью Чудищ, извиняясь за беспокойство перед каждым мимо пробегавшим тараканом. Она была так смущена, что даже паутинка, кажется, стеснялась ее. Она улетала сама, без сопротивления.
— Я... я стараюсь, уж как могу, прошу прощения — прошептала Королева.
Харон стоял в центре, как полководец, восседая на черном пакете для отходов и с короной из бахиллов. Его грудь вздымалась, глаза горели, а полотер в руках был как меч.
— Вперёд! — кричал он. — Мы вымоем эти Тартарары! Мы вымоем все это так, что Аид ляжет поперег порога вперед ногами!
— Удобно ляжет? — уточнила Персефона.
— Надежно! — ответил тот.
— А, хорошо. А то я подумала...
— Не думай! Мой!
И они мыли. Они мыли так, что решетки захотели сбежать. Они мыли так, что треснули зеркала. Они мыли так, что даже обе Харибды, кажется, начали улыбаться как от шрамов-пенсионеров.
В подвале паучки смотрели на них с ужасом. Их каморка была вымыта. Их коврики были выбиты. Их отпечатки лапок исчезли.
— Простите, — сказала Королева паучкам. — Но справедливость важнее.
Паучки, кажется, поняли. Они чухнули со всех лапок в другой угол.
К трём часам ночи дворец сиял. "Харибда" была вымыта до блеска. Полы были такими чистыми, что в них можно было увидеть своё отражение.
— Мы сделали это, — выдохнул Харон.
— Мы смогли — подтвердила Хель.
— Я устала, хочу есть, — сказала Фея.
— Я тоже, хочу выпить — кивнула Персефона.
— Я... я хочу спать, чуть, если позволите — прошептала Ее Кошачье Величество.
— Сначала, — сказал перевозчик душ, — мы посидим и обмоем успех.
Все девушки, в ужасе, как одна, шарахнулись:
- Опять?! Что-то промывать???
- Да я в смысле - жахнем, успокойтесь, отряд "золушек"!

Глава 5. Рюмочка и благодарность

Они сидели в обители Харона. На столе — бутылка самогона, которую вариант Локи принес из своих запасов. Рюмки. Солёные огурцы. И четыре уставших, но довольных бабы.
— За справедливость! — провозгласил Харон.
— За справедливость! — хором ответили все.
Выпили. Хель налила ещё.
— За вождя полотеров! — сказала Персефонея.
— За вождя! — подхватили все.
Выпили. Хранитель реки Стикс покраснел.
— А теперь, — сказал он, — мы должны отблагодарить наших тружениц
— Отблагодарить? — переспросила Фея.
— Отблагодарить, — подтвердил Харон. — Каждая получит то, что заслужила.
Он повернулся к дочери Асгврдского Етуна.
— Ты, — сказал он, — получишь... Белые Волосы.
— Белые?
— Да. Твой красно—синий лик, это, конечно, круто. Но, слыхал, папенька твой пока жалует белое. Я сам наколдую.
— Но...
— Не спорь с вождём.
Хель вздохнула. Харон взял волшебный посох, каким он запечатывал души в зеркалах (или напротив - отпускал, в зависимости от прожитой жизни) и начал. Локоны прекрасного потомка бога магии, хитрости и иллюзий стали белее снега. Хель смотрела на него с ужасом и восхищением.
— Ты... ты делаешь это с признательностью, — сказала она.
— С этим и с посохом Аида, — ответил Харон.
Потом он повернулся к Персефонее.
— Ты, — сказал он. — получишь... Брошь с сердцем Аида.
— С... Сердцем? — она побледнела.
— Да. Ты слишком, увы, далека от сердца мужа, и нет твоей вины в этом. Но нужно немного наглядности.
— Но я...
— Не спорь.
Персефонея вздохнула. Харон вынул украшение. Та смотрела в зеркало с выражением человека, который только что понял, что жизнь — это боль.
— Это... это интересно, — сказала она.
— Это - символ — ответил Харон.
Потом он повернулся к Голубой Фее.
— Ты, — сказал он, — получишь самогон.
— Самогон? — Фея улыбнулся.
— Да. Ты его заслужила.
— Я его заслужила, — согласилась она.
Она взяла бутылку и сделал глоток. Потом ещё один. Потом ещё.
— Это... это лучший самогон в моей жизни, — сказала она.
— Это от версии Локи, — ответил Харон. — Он его настаивает на пнях Асгарда.
—Локи, — Фея повернулась к нему. — Ты гений.
— Я знаю, — тот покраснел.
Потом Харон повернулся к Королеве Кошек.
— Ты, — сказал он, — получишь вышивку.
— Вышивку? — Королева моргнула.
— Да. Я вышью тебе кошечку по эскизу Хранителя Склепа.
— Кошечку?
— Это такой... — он задумался. — Это такой персонаж. Она мяукает. Она милая. Она как ты.
— Как я?
— Как ты. Смущённая и милая.
Королева покраснела. Скелетик взял ее за руку.
— Я буду хранить его вечно, — сказала она.
— Спасибо, — прошептал Хранитель.
А парням Харон дал каталоги магазинов эксклюзивных весел от Жана-Поля Готье.
— Это, — сказал он — для ваших лучших будущих плаваний.
— Харон, — сказал Сирин. —Это... Ты лучший
— Я знаю, — ответил тот. — Ведь... Я вождь.
Глава 6. Аид и его... треш

Утро. Восемь часов (отпуска Харона по графику и праздника по календарю).
Аид подъехал ко дворцу на своей колеснице. Он был в настроении. Он был готов ругать. Он был готов унижать.
Он вошел в тронный зал.
И замер.
Полы блестели. Стены сияли. "Харибда" была вымыта до такой степени, что казалась новой. В воздухе пахло чистотой и... чем-то ещё. Чем-то странным.
— Что... — прошептал Аид. — Что здесь произошло?
И тут он увидел их.
Четыре фигуры в платочках и юбках. Четыре фигуры, которые мыли полы. Четыре фигуры, которые, кажется, были... мужчинами?
— Кто вы? — спросила она.
— Мы, — сказала одна из фигур — та, что была самой ушастой и с огненным начесом, — технички. Мы здесь, чтобы убирать.
— Технички!? — бог подземного царства прищурился, отступив и навернувшись в ведро с ссаными тряпками. — Но вы...
— Мы уборщицы из секты подпольных клинингов, — подтвердила вторая фигура — та, что была самой утончённой и, кажется, самой хитрой. — И мы здесь, чтобы работать до чертей.
— Но...
— И мы пидори... И... То есть - драим, — сказала третья фигура — худой как скелет (и, вообще, вероятно, была им) — И мы не хотим проблем.
— Но...
— Мы просто хотим МЫТЬ, — неожиданно твердо изрекла вновь четвёртая фигура — Пожалуйста, не мешайте людям работать.
Аид замер. Он смотрел на них. Он думал.
— Кто из вас изворотливее? — вдруг спросил он. — Вот ты, — он показал на вторую фигуру, — или ты? — он показал на четвёртую.
И тут произошло нечто.
Из-за угла выскочили две фигуры в белых простынях. Они были похожи на привидений. Они были похожи на привидений, которые очень, очень ... Ревнивы и вредные.
— Ах ты! — закричало одно из них — то, что была Хель. — Ты ещё и сравниваешь их?!
— Мы — призраки! — закричало второе — Персефона. — Мы устроили корпоратив! И отгул! А ты ругаешь Харона!
— Что? — его начальнику ведь не показалось?.
— Мы — призраки! — быстро продолжала дочь Локи. — И мы требуем уважения трудового кодекса сферы услуг!
— И соблюдения профессиональной этики по отношению к младшему персоналу! — добавила жена царя посмертных краев.
И тут они начали бить Аида пыльными метлами.
— Ай! — закричал тот. — Что вы делаете?!
— Мы восстанавливаем справедливость! — ответила Персефонея.
— Мы наказываем зло! — добавила Хель.
Начальник монстров да (настоящих) призраков, одной ногой в ведре, спотыкаясь, неуклюже побежал. "Призраки" побежали за ним, с минуты на минуту рискуя быть разоблаченными. Мужчины в юбках смотрели на это с ужасом и восхищением.
— Мы должны их прикрыть, — сказал Хранитель Склепа.
— Как? — спросил Сирин..
— Хоровод. Мы устроим хоровод.
И они начали водить хоровод. Вокруг Аида. В юбках и платочках. Они пели. Они танцевали. Они старались переорать поломанные китайские пылесосы, которые вдруг начали работать сами по себе.
— Ла-ла-ла! — Поет Сирин.
— Тра-та-та! — подхватывал Хранитель Склепа.
— Бу-бу-бу! — добавлял Локи.
— Пи-пи-пи! — пищал Сирин

Дурная, справедливая жертва справедливости, но все таки иногда (когда спит зубами к стенке) тоже - человек, смотрела на них с ужасом. Он не понимал, что происходит. Он не понимал, почему его бьют призраки. Он не понимал, почему мужчины в юбках водят вокруг него хоровод.
— Я... я ухожу нахрен отсюда! — закричал Аид. — УВОЛЬНЯЮСЬ!
И он убежал.

Глава 7. Харон и его лучший день

Харон стоял в углу, затаившись, провожая, угребывающего на всех парах, из здания, дурного бога. Он ржал, как никогда в жизни, так, что волосы устали орать в голос😝. Он утирал слезы от смеха и придерживал надорванный от хохота живот, и смотрел на всё это. Он видел, как Хель и Персефона сняли простыни и начали тоже смеяться. Он видел, как мужчины сняли платочки и начали обниматься, хихикая. Он видел, как всё это — абсурдное, смешное, мистическое — стало его лучшим днём.
— Это был мой лучший день, — прошептал он.
Персефонея подошла к нему. 
— Ты — вождь, — сказала она. — Ты — мой вождь..
Он обнял её. Она обняла его. Они стояли так, и мир вокруг них был чистым и блестящим.
Голубая Фея и Сирин обнялись. Королева Кошек всё ещё была с брошью, что подарила ей другая.
— Ты самый красивый, — сказала она.
— Даже с малиновым с белым градиентом в горошек? — спросил Харон.
— Особенно в горошек, — ответила Королева.
Хранитель Склепа и Персефона обнялись. Хранитель всё ещё держал бутылку самогона, но та смотрела на него с любовью.
— Ты самая милая, — сказал он.
— Я... я стараюсь, спасибо, не стоит — ответила Королева.
И они все стояли там. В чистом замке. С вымытыми полами. С вымытым "Харибдой". С ... Действительно летавшими по припотолочным балкам, призраками, которые устроили корпоратив. Мужчины в юбках - с женщинами, которых они любили.
— Знаете, — сказал Харон. — Я думаю, мы должны это повторить.
— Что? — спросил Хель.
— Уборку, — ответил он. — Но в следующий раз мы устроим это во имя прикола, у бывших.
— Я за, — сказал Сирин.
— Я тоже, — кивнул Хранитель Склепа
— Я... я тоже, — прошептал Королева Кошек.
— Тогда, — Харон поднял рюмку, — за нас. От имени вождя полотеров. И просто черных псов smile.gif За вечность! Жахнем!
— Жахнем! — хором ответили все.
И они выпили.
И мир был чистым. И мир был смешным. И мир был потусторонним.
И это был лучший день.

Конец.
Аид больше никогда не приходил ни к кому в выходные. Говорят, он до смерти боялся любое время отдыха от работы. И полотеров.
Паучки в подвале так и не вернулись. Они переехали в соседнее подземелье. Говорят, там тоже есть, свой, вождь ...полотеров smile.gif


Сообщение отредактировал GazeRo888 - 1.10.2026, 8:46
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #768


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#экспромт

Шоу, которое😝 мы еще не видели

Это было обычное утро в Штабе Спасателей, если, конечно, считать обычным, когда красноносый бурундук Дейл пытается запихнуть в DVD-плеер кусок пиццы, думая, что это диск с новым сезоном «Драконьих приключений».
— Дейл, ради всего святого, прекрати! — Макс, юноша-мышь с копной непослушных кудрей, выхватил пиццу и швырнул её в мусорку. — Мы договаривались: сегодня смотрим телевизор. По очереди. Я включаю свой канал, ты — свой. И никаких споров, чья передача круче.
— Ладно, ладно, — фыркнул Дейл, плюхаясь на продавленный диван. — Но предупреждаю: мой канал — это шедевр абсурда. Ты будешь плакать от смеха.
— Посмотрим, — усмехнулся Макс, нажимая кнопку на пульте.
На экране появилась заставка с мрачными тенями и мистической музыкой. «БИТВА ЭКСТРАСЕНСОВ. СЕЗОН 888. ВЕДУЩИЙ — СТЕН БЛЕЙЗЕР».
— О, нет, — простонал Макс. — Только не это.
— Тсс! — Дейл приложил палец к губам. — Это искусство!
На экране Стен Блейзер, мужчина с лицом человека, который слишком много лет смотрел в бездну, пока бездна не начала задавать встречные вопросы, объявил:
— Сегодня наши экстрасенсы, Синти и Сирин, должны найти закопанную премию! Но не просто премию, а ту самую, которую в прошлом сезоне украл призрак любимого кота Наполеона!
В углу экрана появился сурдопереводчик — бурундучок-альбинос по имени Ален. Его белая шерстка сияла, как сгусток лунного света, а глаза горели энтузиазмом грызуна, который явно не понимает, что происходит, но получает за это зарплату.
Стен сказал: «Премия закопана под старым дубом!»
Ален показал «премию» как фигу. Просто скрутил пальцы в дулю и потряс ею в камеру.
Макс поперхнулся воздухом.
— Это... Гениально! — захихикал Дейл.
Синти, мышка с черно-белыми косами, с глазами, как у девушки, которую завалили ухажеры букетами на неделю вперед за раз, закричала:
— Я чувствую авторитетного эксперта! Он здесь!
Ален тут же покрутил пальцем у виска.
— Это он про эксперта? — уточнил Макс.
— Ага, — кивнул Дейл. 
Макс заржал.
Тут камеру резко вырвало из рук оператора. На экране появилась баба Уганда — мышь необъятных размеров с мордочкой, которая знала слишком много о самогоноварении. Она с хохотом, от которого задрожали стены студии, схватила канистру с банановым самогоном, стоявшую у оператора, и умчалась в закат.
— ЭТО БЫЛ МОЙ САМОГОН! — завопил тот.
Стен Блейзер невозмутимо продолжил:
— Итак, премия... где-то там.
Ален показал «где-то там» как пожимание плечами с одновременным закатыванием глаз.
— Окей, — сказал бурундучок, вытирая слезы смеха. — Это было... что это вообще было?
— Это была разминка, — сказал Макс. — Теперь мой канал.
Он переключил на кулинарное шоу. На экране появились Синт-Эстатиус — певец-мыш с начесом, который выражал вечное восхищение вдохновением, — и... Чип. Бурундук в поварском колпаке, который выглядел так, будто его заставили участвовать в этом под угрозой расстрела.
— Сегодня мы готовим кашу из топора! — объявил Синт-Эстатиус.
— Из топора? — переспросил Чип.
— ИЗ ТОПОРА! — подтвердил Синт.
Ален, появившийся в углу экрана, показал «топор» как рубящее движение ладонью по горлу.
Чип взял топор и бросил его в кастрюлю. Кастрюля немедленно пыхнула огнем. Потом льдом. Потом огнем и льдом одновременно, что нарушало все законы физики, но никого это не волновало.
— Это нормально? — спросил Чип.
— АБСОЛЮТНО! — заорал Синт-Эстатиус.
Ален показал «абсолютно» как поднятый вверх большой палец, который затем медленно перевернулся вниз.
Тут в студию кулинарного шоу ворвался Боб — тот самый Боб, который всегда появлялся не вовремя, — в белом-белом костюме, который сиял так, что ослеплял камеру.
— ПРИВЕТ, ЗРИТЕЛИ! — заорал он.
И вылил на всех огромные кастрюли с расплавленным сыром.
Зрители в студии заорали, вскочили с мест, начали бегать, скользить, падать. Сыр был везде. Сыр был на операторах, на Синте, на Чипе, на Алене.
Ален, покрытый сыром с ног до головы, показал «помощь» как энергичное размахивание руками, которое выглядело как танец утопающего.
— ЭТО БЫЛО ВЕЛИКОЛЕПНО! — завопил Дейл, хлопая в ладоши.
— Это было трансляцией дурки! — возразил Макс. — Но... да, смешно.
Они переглянулись.
— Знаешь, — сказал Макс, — самое нелепое и смешное в этих передачах — это спорить о них. Потому что каждый из нас прав. Твоё шоу — абсурд. Моё шоу — абсурд. И мы оба смотрим это... и ржем.
Дейл ухмыльнулся.
— Согласен. Но моё шоу всё равно абсурднее.
— Нет, моё!
— Моё!
— Моё!
Они замолчали. Потом расхохотались с новой силой.
— Ладно, — сказал Макс, вставая. — Я принесу сырные пирожки. А ты сделай милкшейк.
— Идёт, — кивнул Дейл. — И включим следующий выпуск. Там, кажется, баба Уганда вернётся за самогоном.
— А Боб выльет на всех расплавленный шоколад.
— И Ален покажет «шоколад» как... что?
— Как что-то немыслимо смешное и нелепое, я думаю.
— Идеально.
Они весело продолжили просмотр, угощая друг друга сырными пирожками и милкшейком, пока на экране баба Уганда гонялась за оператором с канистрой дизеля, Боб поливал зрителей клубничным сиропом, а Ален показывал «любовь» как приступ паники, «надежду» как танцующего бурундука, и «смысл жизни» как ор и чесание лба.
В общем,.. обычный день в Штабе Спасателей и ничем не примечательный их досуг smile.gif
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #769


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#новеллизация
(по мультику "Вампир и Солнце)

+18
Сказка о Принце, Который Влюбился в Рассвет (Утерянная сказка О.Уальда)

Он родился не из плоти и крови (потому вынужден был пить её из мёртвых), а из вздоха Луны, когда та, устав от холодного величия, уронила в черную воду озера одну-единственную слезу. Из этой слезы, прозрачной и звонкой, как хрусталь, появился он — дитя ночи, чья кожа была белее мрамора, а глаза — двумя осколками обсидиана.
Его матерью была сама Луна. Она была прекрасна той строгой, безупречной красотой, что не терпит возражений. Она учила его тишине и покою, учила находить красоту в увядании и вечности. Она была его белоснежной феей, королевой в серебряной короне. Она любила его так, как умеют любить только небесные тела — издалека, но властно. Она нарекла его Морфеем, что значит «тот, кто лепит сны», ибо он должен был стать ее отражением в мире людей.
Морфей рос послушным сыном, но в его груди, там, где у смертных бьется сердце, зияла дыра, заполненная тоской по чему-то, чего он не знал. Он чувствовал странное, томительное притяжение к тому, что его мать ненавидела больше всего, — к Свету. Особенно к тому короткому, яростному мгновению, когда ночь отступает, а день еще не вступил в свои права. К Рассвету.
В его воображении Рассвет не был явлением природы. Это была девушка. Короткая, как миг, но бесконечная, как вечность. Она не была похожа на его строгую мать. Она была вся из алом, как кровь, и нежная, как лепесток розы. Она была робкой. Когда он представлял ее, она не смотрела на него с высоты, а пряталась за горизонтом, застенчиво улыбаясь, и от этой улыбки небо окрашивалось в цвет стыда и страсти.
Морфей был художником. Днем он спал в своей пещере, а ночью, под бледным светом матери, он рисовал углем на стенах. Он рисовал свою Алую Деву. Он изображал, как обнимает ее, чувствуя, как тепло разливается по его ледяным венам. Он рисовал, как целует ее, и этот поцелуй был не смертью, а жизнью. Он рисовал ее робкие пальцы, тянущиеся к его холодной руке.
— Что ты видишь в этих ярких пятнах, сын мой? — спрашивала Луна, заглядывая в его пещеру. — Разве серебро моего света не лучше этой грубой алой краски? Разве вечный покой не слаще мимолетной вспышки?
— Она робкая, мама, — отвечал Морфей, не отрываясь от рисунка. — Она не такая, как ты. Ты — королева, а она — всего лишь девочка, которая боится, что ее прогонят. Я хочу согреть ее.
Луна печально качала головой. Она знала то, чего не знал он. Она знала, что для детей ночи нет ничего более губительного, чем объятия дня.
Однажды, когда Луна задремала, устав от управления приливами, Морфей выбрался из пещеры. Он шел на восток, туда, где небо начинало светлеть. Он шел, чтобы впервые увидеть свою возлюбленную не в мечтах, а наяву.
Небо налилось розовым, затем — алым. И вот она пришла. Не та девушка, что в его грезах, а сама суть Рассвета — ослепительная, всепоглощающая, беспощадная в своей красоте. Она не была робкой, она была триумфальной. Она не пряталась, она сжигала.
Морфей не успел испугаться. Он не успел пожалеть о своей ночной жизни или о слезах матери. Он даже не успел понять, что умирает. В тот миг, когда первый луч коснулся его лица, его сердце, этот черный осколок ночи, вспыхнуло изнутри. Это не было болью. Это было сожжение. Красота, которую он так долго искал, вошла в него и уничтожила его, как огонь уничтожает бумагу.
Он умер на месте, обратившись в горстку пепла, которую тут же развеял утренний ветер.
Луна проснулась от странной пустоты. Она искала своего сына повсюду: в глубоких пещерах, в темных лесах, в зеркалах озер. Но его нигде не было. Она не нашла даже его тела, чтобы оплакать. Она лишь чувствовала, что часть ее вечного холода куда-то исчезла.
Но Морфей не исчез бесследно. В тот самый миг, когда его сердце обратилось в пепел, его душа, легкая, как пух, подхваченная ветром, превратилась в крошечный белый лепесток. Этот лепесток, кружась, поднялся в воздух и навсегда впитал в себя дуновение рассвета — его тепло, его свет, его мимолетную нежность.
С тех пор каждое утро, когда небо окрашивается в алый, ветер приносит на своих крыльях крошечный белый лепесток. Он танцует в лучах солнца, наслаждаясь тем теплом, которого был лишен его создатель. Он не помнит боли. Он помнит только красоту. И, быть может, это и есть единственное, что имеет значение.

____

#эскиз 
Цена Воскрешения

Я не помню, как оказался в клетке. Помню лишь холод. Не тот холод, что бывает зимой в Англии, когда мерзнет земля и вода покрывается коркой льда. Это был другой холод — ледяное дыхание Нифльхейма, пронизывающее кости, высасывающее саму жизнь. Я был связан по рукам и ногам грубой веревкой, пропитанной солью и кровью. Мои запястья горели, но я не мог пошевелиться, чтобы облегчить боль.
Вокруг меня сновали тени. Гоблины. Их длинные пальцы с загнутыми ногтями пересчитывали золото, которое, как я понимаю, было выручено за меня. Они торговались. О, как они торговались! Их голоса напоминали скрежет ржавых ключей в замках. «Слишком тощий», — говорили они. «Слишком много шерсти», — вторили им вампиры, которые стояли поодаль, брезгливо морща свои бледные носы и хихикая. Их смех был похож на звон битого стекла.
Я слышал, как кто-то упомянул оборотней. Говорили, что меня побили в бильярд-клубе. Я не помню клуба. Я помню только, как разбивал кием какие-то странные шары, внутри которых пульсировала тьма. Я разбивал их, чтобы они не разбились сами, чтобы не выпустили то, что было заперто внутри. Но это было неважно для тех, кто держал меня здесь. Для них я был просто диковинным зверем.
А вокруг меня летали они. Две лисицы. Полупрозрачные, сотканные из серебристого тумана и лунного света. Они кружили вокруг моей клетки, пытаясь пробиться сквозь прутья, но их лапы проходили сквозь металл. Рядом с ними, печально склонив голову, стоял единорог. Его рог тускло мерцал, но он не мог помочь. Я чувствовал их отчаяние, оно смешивалось с моим.
Внезапно шум усилился. Тяжелые шаги, от которых дрожала земля, заглушили гомон торгующихся. Я услышал голос, который не мог спутать ни с чьим другим. Голос, полный ярости и в то же время удивительной доброты.
— А ну, пошли прочь! — прогремел Хагрид. — Ишь, удумали! Животное мучить! Да я вас самих в клетку посажу!
Я услышал, как гоблины с визгом разбегаются в стороны, как вампиры с шипением исчезают в тенях. Хагрид, огромный, как скала, схватил край клетки своими ручищами и, не обращая внимания на то, что она была заколочена магическими печатями, просто разодрал прутья, как будто это была тонкая проволока.
Он вытащил меня на свет. Я был едва жив. Кровь запеклась на моей коже, смешиваясь с рыжей шерстью. Мои уши, маленькие и острые, прижались к голове. Хагрид завернул меня в свое огромное пальто, пахнущее дымом, мясом и собаками. Это был запах безопасности.
Он принес меня в свою хижину. Огонь в очаге ревел, отбрасывая пляшущие тени на стены. Хагрид усадил меня в кресло, подложив под спину подушку, и укутал в одеяло. Он не задавал вопросов. Он просто смотрел на меня своими черными глазами-жуками, полными сострадания.
— Ньют, — тихо позвал он. — Ньют, дружище, что с тобой случилось? Кто тебя так?
Я поднял на него взгляд. Мои глаза, обведенные темной лисьей каймой, наверное, выглядели безумными. Я чувствовал, как шерсть на моем торсе, покрытая грязью, свалялась. Я провел рукой по лицу, чувствуя под пальцами пушок на щеках и клыки, которые стали слишком большими для моего рта.
— Я не могу вернуться, Хагрид, — прошептал я. Мой голос был хриплым, как будто я надышался пеплом. — Я не могу вернуться к Гермионе. Не могу вернуться в Хогвартс. Я не могу вернуться к миру.
Хагрид нахмурился, его брови сошлись на переносице.
— Что ты такое говоришь, Ньют? Гермиона ждет тебя. Она сходит с ума. Её сыновья спрашивают о тебе. Почему ты не можешь вернуться?
Я закрыл глаза. Передо мной вспыхнули картины прошлого. Не те, что были в клетке, а те, что были до. Картина битвы.
— Змей, Хагрид, — сказал я, и мой голос дрогнул. — Змей из ада. Ёрмунганд. Он поглотил его.
Хагрид замер.
— Кого поглотил? О чем ты, Ньют?
Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. На тыльной стороне кистей пробивался рыжий пушок, а ногти стали твердыми, как когти.
— Я был там, — продолжил я. — Я пытался остановить его. Я использовал все, что знал. Магию, зелья, даже свою связь с магическими существами. Но он был слишком силен. Он был... он был сама тьма. Он проглотил меня. Я погиб, Хагрид.
Хагрид побледнел. Он опустился на колени перед креслом, чтобы быть на уровне моих глаз.
— Ты здесь, — сказал он, сжимая мою руку. — Ты жив.
— Нет, — покачал я головой. — Не совсем. Всеотец пожалел меня.
Я замолчал, вспоминая свет. Не тот свет, что в конце тоннеля, а другой. Ослепительный, всепроникающий свет, который видел все. Один. Он был там. Он видел мою жертву. Он видел, как я пытался защитить мир, который отверг меня.
— Один воскресил меня, — прошептал я. — Но за все нужно платить. Я должен отречься от мира. Я должен стать... никем. Я должен уйти в тень, чтобы больше никогда не вмешиваться в дела живых.
Хагрид покачал головой, не веря.
— Это бред, Ньют. Ты просто устал. Ты ранен. Тебе нужно отдохнуть...
— Это не бред! — резко сказал я, и вокруг меня вспыхнули те самые полупризрачные лисицы. Они вырвались из моего тела, пробежали по комнате и слились в одну фигуру. Полупрозрачная Саламандра. Она смотрела на Хагрида, и в её глазах было знание, которое не должно быть доступно живому человеку.
Хагрид отшатнулся.
— Мерлинова борода...
— Я не могу вернуться к Гермионе, — сказал я, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. — Она не поймет. Она живет в мире, где все можно объяснить. А я теперь — часть другого мира. Мира мертвых, который не отпустил меня до конца. Если я вернусь, я принесу ей только боль. Я принесу боль её детям. Я — ходячий мертвец, Хагрид. Пожалуйста, не заставляй меня объяснять это им.
Я смотрел на него умоляюще. Я знал, что прошу слишком многого. Я знал, что разрываю ему сердце. Но я не мог иначе. Цена за воскрешение была слишком высока.
Хагрид долго молчал. Он смотрел на огонь, потом на меня, потом на Саламандру, которая медленно растворялась в воздухе, оставляя после себя лишь запах озона и сырой земли.
— Ладно, — наконец сказал он. Его голос был грустным. — Ладно, Ньют. Я не буду спрашивать. Я не буду рассказывать. Но ты останешься здесь. На время.
Он встал и отошел к столу, наливая себе что-то крепкое. Я слышал, как он бормочет что-то про то, что «этот мир сошел с ума». Я знал, что он не верит мне до конца. Но он поверил в мою боль.
Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжелым грузом. Я знал, что не могу остаться здесь надолго. Я знал, что должен уйти. Исчезнуть.
Но на эту ночь, в хижине Хагрида, в окружении запаха дыма и собак, я позволил себе забыться. Я позволил себе быть просто раненым существом, которое нашло убежище. Завтра я уйду. Завтра я начну свое отречение. Но сегодня... сегодня я просто Ньют. И этого достаточно.
Я закрыл глаза, и передо мной снова встал образ Ёрмунганда. Его огромные, бездонные глаза, в которых не было ничего, кроме голода. Я знал, что он все еще там. И я знал, что однажды он вернется. Но теперь это было не моей заботой. Мир должен справляться сам. Я заплатил свою цену.
Я провалился в сон без сновидений.

+

#эскиз
Ночь Змея и Дракона

Соленый ветер срывал пену с гребней волн, швыряя её в лица гостей. Берег был усеян факелами, чей огонь боролся с ледяным дыханием моря. Это была не свадьба в септоне и не пир в Красном Замке. Это был древний обряд, забытый Вестеросом, но возрожденный здесь, на скалистом острове Драконьего Камня.
Локи стоял у кромки воды. Его черные волосы, влажные от брызг, тяжелыми прядями падали на лицо. Он больше не был рыжеволосым принцем Асгарда. Один вернул его из мрака Хельхейма, но вернул иным. Глаза горели зелено-желтым огнем, зрачки сузились в вертикальные щели, как у змеи, а веки отливали темной, хищной подводкой. Он был живым воплощением хаоса, обретшим покой в объятиях льда и пламени.
Рядом с ним стояла Рейнерис Таргариен. Не та, что носила титул Матери Драконов, а её близнец — тень и отражение. Она была одета в ало-телесный шелк рубахи-платья, и тяжелое ожерелье из драконьего стекла. В её фиалковых глазах застыла решимость.
Жрец в маске из обсидиана поднял кубок, наполненный темным вином, смешанным с каплей крови дракона.
— Кровь за кровь, — прошелестел он. — Лед за огонь.
Локи взял кубок. Его пальцы, длинные и бледные, коснулись подбородка Рейнерис, оставляя вертикальный алый след. Он поднес чашу к губам, отпил и передал ей. Она сделала глоток, не сводя с него глаз.
— Я, Локи, сын Одина, клянусь тебе, Рейнерис из дома Таргариенов, — его голос звучал тихо, но перекрывал шум прибоя. — Клянусь хаосом, что течет в моих венах, и льдом, что сковал мое сердце. Ты будешь моей королевой в этом мире и во всех иных.
— Я, Рейнерис, клянусь тебе, Локи, — её голос был звонким, как сталь. — Клянусь огнем, что не гаснет, и кровью древней Валирии. Ты будешь моим королем.
Она повторила его жест и тоже нарисовала полосу под его губой.
Он притянул её к себе. Поцелуй был соленым от морской воды и терпким от вина. Гости, стоявшие поодаль — одичалые, наемники, несколько уцелевших асгардцев — хранили молчание.
Когда поцелуй прервался, Локи наклонился к её уху. Его дыхание было холодным, как дыхание могилы.
— Я был мертв, — прошептал он. — Мировой Змей, наш сын, Ёрмунганд, раздавил меня в своих кольцах. Мое тело разорвано, моя душа блуждала в туманах Нифльхейма. Но Один… Всеотец вырвал меня из пасти смерти. Он вернул меня, но не таким, как прежде.
Рейнерис отстранилась, её глаза расширились. Она хотела спросить, как такое возможно, хотела коснуться его лица, понять, что за тьма смотрит на неё из этих змеиных зрачков. Но Локи снова прижался к её губам, заглушая вопрос. Этот поцелуй был грубее, настойчивее. Он не позволял ей говорить.
— Не сейчас, — выдохнул он, отрываясь. — Сначала мы скрепим союз.
Обряд был завершен. Они ушли с берега, оставив гостей допивать вино и смотреть в огонь.
Брачная ночь должна была пройти у Мирового Древа — исполинского волшебного ясеня, чьи корни уходили в недра земли, а ветви пронзали небеса. Это дерево росло здесь задолго до прихода Таргариенов, возможно, до самого появления людей. Древние валирийцы считали его связью между мирами.
Они вошли в залу через портал, где оно было. Воздух здесь был густым, тяжелым, пахло землей и чем-то древним. Дерево возвышалось перед ними, переливающейся всеми временами года, и могучее, покрытое светящимся мхом. В его коре пульсировала жизнь.
Локи остановился. Он смотрел на Рейнерис, и в его взгляде читалась не страсть, а странная, почти ритуальная отстраненность.
— Ложись, — сказал он, указывая на мягкий мох у подножия ствола.
Она повиновалась. Он опустился рядом, но не коснулся её. Вместо этого он положил ладонь на кору Древа. Дерево вздрогнуло, и по его стволу пробежала дрожь.
— Что ты делаешь? — прошептала Рейнерис.
— Я сторожу, — ответил Локи. Его глаза вспыхнули ярче. — Это дерево — не просто символ. Оно — врата. И сегодня ночью через них могут прийти те, кто хочет разрушить наш союз.
Он поднял руку, и в воздухе соткался зеленый свет. Это была магия — не та, что подчинялась Мьёльниру, а иная, дикая и первобытная.
— Спи, — приказал он. — Я буду охранять твой сон.
Рейнерис хотела возразить, хотела потребовать объяснений. Но усталость от долгого пути и вина одолела её. Она закрыла глаза, чувствуя, как холодная ладонь Локи касается её волос.
Локи сидел у подножия Мирового Древа, спиной к стволу, лицом к темноте. Он не спал. Он слушал.
В глубине рощи зашевелились тени. Что-то большое, чешуйчатое, ползло по земле, ломая ветки. Из темноты блеснули желтые глаза. Это был не дракон. Это был кто-то другой.
Локи улыбнулся. Змеиная улыбка тронула его губы.
— Я знал, что ты придешь, — прошептал он в темноту. — Но сегодня она под моей защитой.
Тень замерла. Ветер стих. Мировое Древо тихо заскрипело, словно предупреждая о чем-то.
Локи поднял руку, и в его ладони вспыхнул кинжал из чистого льда. Он ждал.
Всю ночь он оставался на страже. Когда первые лучи солнца пробились сквозь листву, тень исчезла. Рейнерис спала, не зная, что смерть была так близко.
Локи посмотрел на свои руки. Черные волосы упали на лицо, скрывая змеиные глаза.
— Я вернулся, — прошептал он. — И я не позволю тебе забрать её.
Он остался у дерева, глядя на восход.

Сообщение отредактировал GazeRo888 - 8.10.2026, 1:35
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #770


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#multimix
Хаос Змея

Часть I: Вспышки безумия

Однажды... Ньют Саламандер сидел на корточках в углу своей комнаты преподавателя факультатива фантастических тварей, зажав уши руками. Это не помогало. Крики приходили не снаружи, а изнутри — из самой магии. Обычно тёплый и уютный мир волшебных тварей превратился в какофонию боли. Гиппогрифы, обычно гордые и благородные, впадали в ярость, нападая на всё живое. Ниффлеры, эти милые воришки, сейчас воровали не блестяшки, а кости и плоть. Где-то далеко, в Запретном лесу, стая фестралов сошла с ума, нападая на деревню Хогсмид.
Ньют, которому на вид было всего четырнадцать, сжимал в руке волшебную палочку. Его тёмные волосы с густой челкой, падавшей на один глаз, были взъерошены. Он чувствовал, как магия вокруг него дрожит, как натянутая струна.
— Это не бешенство, — прошептал он, глядя на своего лукотруса, который едва увернулся от когтей разъярённого крукса. — Это чья-то воля. Очень злая воля.
В этот момент воздух в комнате задрожал, и из ниоткуда шагнул Локи. Он выглядел тоже на вид - на четырнадцать: рыжие кудри, жёлтые глаза с вертикальным зрачком, в которых плескалась паника. Он был одет в зелёную мантию, но она была порвана.
— Ньют! — крикнул Асгардский Етун, и его голос сорвался. — Это не я! Клянусь, это не я!
— Я знаю, — тихо ответил знаменитый магозоолог, вставая. — Твари не могли бы так себя вести по твоей воле. Ты любишь хаос, но не бессмысленную жестокость.
— По всем мирам вспыхивают... я, — Локи сжал кулаки, и по его пальцам пробежали искры зелёного огня. — Они насмехаются над Торами, они разрушают Мидгард, они издеваются над богами. Это мои лица, мой голос, но это не мои мысли! Я не контролирую их!
В дверях появился Майкл Лэнгдон. Юноша с золотисто-рыжими кудрями и узкими губами выглядел мрачнее тучи. Он держал в руках странный компас, стрелка которого бешено вращалась.
— Хватит препираться, — резко сказал Майкл. — У нас проблема больше, чем вы оба. Мои силы Красного Зеркала сообщают, что вспышки агрессии у созданий совпадают с появлением «злых Локи». Это один и тот же источник магии. Нам нужно в портал.
— Красное Зеркало,.. разве ты не заблокировал его магию? — переспросил Ньют, поправляя челку. — Это разве уже не просто легенда? Портал в межмировые карманы, где реальность нестабильна...
— Это не легенда, — Майкл кивнул на компас. — Это единственный путь к эпицентру. Идём. Если мы не остановим это, завтра Хогвартс падёт, а Асгард сгорит.

Часть II: Три эпизода в Красном Зеркале

Они шагнули в Зеркало. Мир перевернулся. Вместо привычных пейзажей их встретил лес из стеклянных деревьев, где под ногами хрустели осколки чужих судеб.

Эпизод 1: Лес Шепчущих Теней.

Здесь магия тварей была искажена до неузнаваемости. Из тьмы вышли дементоры, но не те, что охраняли Азкабан. Эти были покрыты чешуёй, а вместо ртов у них были змеиные пасти. Они не высасывали душу, они выжигали её холодом.
Ньют попытался применить Патронуса, но его серебристый единорог, как и лис-дух истончились, столкнувшись с этой новой скверной.
— Они питаются не страхом, а отчаянием! — крикнул Майкл, прикрывая Локи, который пытался создать иллюзию, но магия Змея развеивала её.
Дементоры окружили их. Холод сковал конечности. Казалось, смерть неизбежна.
Внезапно воздух разорвал золотой луч. Неизвестный спаситель в плаще с капюшоном, лицо которого скрывала тень, появился из ниоткуда. Он взмахнул посохом, и золотая волна энергии испепелила дементоров. Спаситель исчез прежде, чем они успели разглядеть его. Только запах вороньей стаи остался в воздухе.

Эпизод 2: Река Забытых Имён.

Они вышли к реке из чёрной воды. Мост был тонким, как паутина.
— Не смотрите в воду! — предупредил Майкл. — Она покажет вам ваши худшие версии.
Но Локи не удержался. Он увидел себя на троне Асгарда, но не в золотых доспехах, а в чёрных, с короной из костей. Он улыбался, глядя, как горит Иггдрасиль.
— Это не я... — прошептал Локи, и его рыжие волосы на мгновение потемнели.
Из воды вырвались гигантские щупальца — это были не кракены, а нечто древнее, порождённое самим Змеем. Они обвили мост.
Ньют выпустил из чемоданчика всех, кто мог летать, но твари были отравлены злом. Щупальца сжали Локи.
И снова золотая вспышка. Спаситель в плаще снова спас их. На этот раз Ньют заметил, что у спасителя нет одного глаза, а на месте второго — вороний зрачок, светящийся сквозь повязку. Но незнакомец быстро скрылся в тумане.

Эпизод 3: Поле Костяных Драконов.

Эпицентр. Здесь они нашли источник вспышек. Это была не версия Локи и не чудище. Это был Ёрмунганд, Мировой Змей. Но он был огромен, как гора, и из его пасти вырывались потоки чёрной магии, которые, как эхо, отражались в других мирах, создавая иллюзии злых трикстеров и сводя с ума тварей.
— Сын... — прошептал Локи, узнав Ёрмунганда, но увидев его глаза, полные чужой злобы. — Он одержим.
— Это Змей из ада, — Майкл побледнел. — Он нашёл лазейку. Ёрмунганд хотел славы в Рагнарёке, но кто-то шепнул ему, что он может стать причиной гибели, а не просто участником. И этот кто-то использовал его тщеславие.
Драконы, поднятые Змеем из костей, атаковали их. Бой был отчаянным. Ньют использовал всю свою магию, чтобы защитить друзей, но силы были неравны. Костяной хвост пронзил Майкла. Локи, в ярости, попытался атаковать Ёрмунганда, но тот лишь рассмеялся голосом, от которого дрожали стены миров.
— Ты слишком слаб, отец! Твои сказки о Рагнарёке дали мне цель! Теперь я — бог!
Очередной удар отбросил Локи и Ньюта. Они упали, истекая кровью. Смерть была близко.

Часть III: Четыре эпизода битвы Одина

Когда надежда почти угасла, тьма взорвалась золотым светом. Один-Всеотец явился лично. Визуально он был похож на двенадцатилетнего мальчика с чёрными волосами и повязкой на глазу, но его аура заполнила всё пространство. Это был не просто бог, это была сама Судьба.

Эпизод 1: Гнев Отца.

Один не стал тратить слов. Он ударил по Ёрмунганду Гунгниром, но алебарда не пробила чешую, закалённую адским пламенем. Змей обвил Одина кольцами, пытаясь раздавить. Один выставил барьер, но трещины пошли по его «детскому» телу.
— Ты забыл, кто дал тебе жизнь, змей! — прогремел Один. Он использовал руны, выжигая их в воздухе. Каждая руна — это удар по разуму Змея, попытка выжечь чужую волю.

Эпизод 2: Танец с Пустотой.

Один понял, что грубой силой не одолеть. Змей питался реальностью. Тогда Один начал читать заклинание, которое знали только те, кто видел начало времён. Он вызвал Разлом Реальности — место, где нет магии, нет жизни, нет времени. Ёрмунганд испугался.
— Нет! Ты не посмеешь! — зашипел Змей.
— Я — всё, что осталось от справедливости, — ответил Один, и его голос звучал как приговор. Он схватил Змея за морду и потащил к Разлому. Змей сопротивлялся, кусал, рвал реальность. Один терял силы, его тело покрывалось трещинами, как разбитый фарфор.

Эпизод 3: Жертва Всеотца.

В решающий момент Один применил магию, запрещённую даже для асов. Он связал свою жизненную силу с Разломом, чтобы создать пробку. Он не просто загонял Змея — он запирал его ценой почти собственного существования. Разлом начал закрываться. Ёрмунганд кричал, но тьма поглотила его.
Но Один знал: реальность была повреждена. Время и Магия сместились. Чтобы залатать ткань миров, он поместил исход Пустоты под Мировым Древом — Иггдрасилем. Там, в корнях, тьма должна была спать вечно. И он наказал охранять её.
Один упал на колени. Он был истощён. Миры были спасены, но цена... Ньют, Локи и Майкл лежали мёртвыми.

Эпизод 4: Шёпот в Бездне.

Один подполз к телам. Он не мог позволить им умереть. Это были его названные дети, лучшие маги миров и... Просто славные парни, и так настрадавшиеся веками, пробуя на свой лад и силы помочь. Это несправедливо. Он собрал последние искры своей силы, смешал их с магией Жизни и Смерти.
— Восстаньте, — прошептал он. — Но не помните, что это сделал я.
Он вложил в них новую жизнь. Он видел, как меняются их тела. Локи получил чёрные волосы и змеиную подводку — отголосок тьмы, которую он коснулся. Его глаза стали жёлто-зелёными, с вертикальным зрачком — глаза того, кто видел слишком много. Ньют получил черты лиса — "лисьи глазки " природной черноты для взгляда, ушки на макушке, крошечные, полоски пушка меха на щеках, пробившиеся сквозь тёмные волосы с оттенком рыжести, и шерсть - легкую на запястьях и густую - на торсе от плеч до пояса.
Один наклонился к уху Локи, пока тот ещё не очнулся, и прошептал:
— Ты будешь хранить Иггдрасиль. Под его корнями спит то, что мы заперли. Не позволь ему проснуться. Я буду скучать по твоим огненным рыжинкам, ледяной великан smile.gif
Он наклонился к уху Ньюта и прошептал:
— В магическом бильярде силы Змея можно разбивать. Ищи тёмные кристаллы-шары. Они — эхо его мощи. Разбей их, и он ослабнет. Извини, что не получилось до конца убрать твои черты оборотня. 
Он посмотрел на Майкла и прошептал:
— Ты нужен своей дочери. Змей может попытаться веселиться в ней. Иди к ней. Охраняй. Но помоги друзьям, если позовут. И не говори им ничего 😉
Он растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах ворон.

Эпилог: Новые Страницы

Ньют очнулся первым. Он чувствовал странную лёгкость. На его макушке шевелились лисьи ушки, пробившиеся сквозь тёмные волосы. Из-под манжеты виднелась лёгкая шерсть на запястьях. Он посмотрел на Локи. Тот спал, его чёрные волосы разметались по плечам, а глаза под веками двигались.
Локи открыл глаза. Жёлто-зелёные, с вертикальным зрачком. Они больше не были глазами подростка. Это были глаза того, кто видел слишком много.
— Мы живы? — хрипло спросил Локи.
— Кажется, да, — ответил Майкл, поднимаясь. Он выглядел прежним, но в его глазах застыла тень пережитого. — И мы победили?
— Змей ушёл, — Локи сел, прислушиваясь к себе. — Я чувствую пустоту там, где был Ёрмунганд. Но я не помню, как мы выжили. И... — он коснулся своих волос, — почему они чёрные?
— Я тоже не помню, — соврал Ньют. Он не помнил голоса, но помнил ощущение золота и вороньих крыльев. И шёпот. Шёпот о тёмных кристаллах-шарах. — Нам нужно идти. У нас теперь есть миссия.
— Какая? — спросил Локи.
— Присматривать, — Ньют улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Разделять и защищать. Каждый как может.
Локи встал. Он выглядел старше, лет на двадцать (как и Ньют). Он больше не был тем испуганным мальчиком с рыжими кудрями. Он был богом, который знал, что его сын пытался уничтожить мир, и который не помнил, как это остановил. Но где-то глубоко в нём сидел шёпот: храни Иггдрасиль.
Майкл посмотрел на горизонт. Он чувствовал странную тягу — куда-то далеко, туда, где была его дочь.
— Я должен идти, — тихо сказал он. — У меня есть... обязанности. Но если понадоблюсь — зовите.
— Ты уходишь? — спросил Ньют.
— Да, — Майкл сжал компас в руке. — Но я вернусь, если будет нужно. Обещаю.
Он шагнул в сторону, и туман Красного Зеркала поглотил его.
Локи посмотрел на Ньюта.
— А ты? Куда ты пойдёшь?
— Туда, где нужна помощь, — Ньют поправил челку, и его лисьи ушки нервно дёрнулись. — Твари всё ещё напуганы. И... я чувствую, что должен что-то найти. Что-то важное.
Он не сказал о тёмных кристаллах-шарах. Но он знал, что будет искать их.
— Кто вернул нас? — вдруг спросил Локи.
Тишина была ответом. Только ветер шелестел в стеклянных деревьях.
Ньют переглянулся с пустотой, где только что стоял Майкл. Они не знали. Но где-то глубоко в душе Ньюта сидело чувство, что кто-то очень важный наблюдает за ними из тени, и что этот кто-то никогда не позволит им погибнуть. Но они не должны знать об этом.
— Идём, — сказал Ньют. — Нас ждёт новый мир. И новые монстры, которых нужно остановить.
Они шагнули вперёд, двое юношей, изменившихся навсегда. Локи с чёрными волосами и змеиным взглядом, хранитель Иггдрасиля. Ньют с лисьими ушами и клыками, охотник за тёмными кристаллами. И где-то далеко Майкл, якорь в человечности, охраняющий свою дочь от тени Змея.
Они не помнили Одина, но они чувствовали его руку на своих плечах. И это было достаточно.
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #771


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#миниатюра
(новые друзья 😊 - взгляд со стороны )

Меня зовут Люи-Ван. Я — кицуне. Не обычный лис, каких много в волшебных лесах, а оборотень древней крови, последний из своего клана на этих землях. Моя шерсть — серо-чёрная, как грозовая туча, с тёмными пятнышками по бокам, а на левой щеке — татуировка в виде буквы «Л», знак моего истинного имени, которое смертным лучше не знать.
Я сижу у окна волшебного клуба «Три метлы», что в Косом переулке, и смотрю на дождь. В моей лапе — кружка сливочного пива, а хвост лениво покачивается за спиной, задевая ножку стола. Брайан, наш вожак, серый волк-оборотень с могучими лапами и когтями, которые он уже не может втягивать, сидит напротив и хмурится.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — спрашиваю я, отпивая пиво. Пена остаётся на моих усах, и я слизываю её длинным языком.
Брайан смотрит на меня своими жёлтыми глазами, в которых светится волчья мудрость и что-то ещё — вина.
— Мы облажались, Люи. Весь клан облажался. Ты помнишь, что мы сделали с Саламандером?
Я помню. Как я могу забыть? Это было... Я уже и не помню, три ночи назад, что ли, когда Ньют Саламандер — полулис с пушистыми ушками, чёрной окантовкой вокруг глаз и вечной доброй улыбкой — пришёл в наш лес. Он искал убежища для своих существ, и мы... мы напали на него. Стая волков и я, кицуне, чья гордость была задета тем, что какой-то полукровка, да ещё и лисьего облика (обычные оборотни и кицуне-то не терпели б, если б не магия smile.gif осмелился ступить на нашу территорию.
Мы загнали его в угол, рычали, скалили зубы, мутузили кулаками по клыкам. Я тоже укусил его — вот этими самыми, своими, клыками. Я чувствую этот укус до сих пор (я много лет назад уже тяпнул его). Не физически — магически. Я чувствую его, как чувствуют долг.
А потом Ньют сделал то, чего мы не ожидали. Он практически не стал драться. Он просто... ушёл. Вернее, его поймали гоблины с вампирами, что-то бубня про древнюю кровь и яйца, а мы поджали хвосты, все как один, выбежав и бросив его, ничего не выясняя.
Но после нашей заварушки он изгнал Тень Змея — древнее чудовище и его отродья, которое жили, с некоторых пор, в Запретном лесу, и держали в страхе всех оборотней. Ньют сделал это не ради славы, не ради награды. Он сделал это потому, что не мог поступить иначе.
— Я его узнал, — говорю я тихо. — В тот день, когда он вошёл в клуб. Я узнал его запах. Полынь и ландыш, с примесью пороха и магии. Это он.
Брайан кивает.
— Я знаю. Я тоже его узнал. И я... я не знаю, как смотреть ему теперь в глаза. Мы должны были понять его, а вместо этого...
— А вместо этого мы его прибили, — заканчиваю я. — И я опять его укусил.
Мы сидим молча. Дождь стучит по крыше, и в клубе играет тихая волшебная музыка. Бармен, старый гоблин с хитрыми глазами, протирает кружки и делает вид, что не слушает нас.
— Я поговорю с ним, — наконец говорит Брайан. — Завтра. Я извинюсь. Если он захочет нас проклясть — пусть проклянёт. Мы заслужили.
Я качаю головой.
— Нет. Позволь мне.
Брайан поднимает бровь — точнее, то, что от неё осталось после его трансформации.
— Ты его укусил, Люи.
— Именно поэтому. Я должен ему не просто извинение. Я должен ему свою верность. — Я смотрю на своё отражение в тёмном окне. Мои уши прижаты к голове, а глаза светятся мягким янтарным светом. — Кицуне не забывают долги. Он спас наш лес. Он спас нас всех. Если он позволит, я стану его другом.
Брайан долго смотрит на меня. Потом улыбается — впервые за весь вечер. Его улыбка всё ещё немного волчья, но в ней столько тепла, что я чувствую, как моё сердце сжимается.
— Ты всегда был слишком благородным для нашей стаи, азиатский волшебный брат😉 — говорит он. — Хорошо. Тогда я тоже пойду. Но если он нас прогонит...
— Тогда мы уйдём, — просто говорю я. — И будем ждать столько, сколько потребуется.

На следующий день я стою у дверей клуба «Три метлы» и держу в лапах две кружки сливочного пива. Я надел свою лучшую мантию-кимоно — тёмно-синюю, с вышитыми звёздами, и перчатки без пальцев, потому что мои когти слишком острые. Я жду.
Ньют появляется в пять часов, в сопровождении своего патронуса-саламандры и пузатого бородатого дядьки. Я узнаю его сразу (я не про Хагрида, нашего извечного лесничего, хотя и он мне давно знаком wink.gif: рыжие волосы, пушистые ушки, чёрная окантовка вокруг глаз, как у настоящего лиса, и этот полушубок, который он носит с таким достоинством, будто это королевская мантия. Он идёт, опустив глаза, и я вижу, как его кончики пушка на щеках — нервно подрагивают.
Я делаю шаг вперёд.
— Мистер Саламандер!
Он вздрагивает и поднимает голову. Наши глаза встречаются. Я вижу, как он меня узнаёт — по татуировке на щеке, по серо-чёрной шерсти, по запаху. Его уши прижимаются к голове, и на секунду мне кажется, что он сейчас убежит.
Я опускаюсь на одно колено.
— Я должен извиниться, — говорю я, глядя прямо в его удивлённые глаза. — Я — Люи-Ван, кицуне из клана Восточных Оборотней. Это я... я укусил вас давно. А сейчас - вновь. Без причины. Из-за глупой гордости. Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы вы знали: я сожалею.
Ньют смотрит на меня долго. Его шерсть перестаёт дрожать. Потом он делает то, чего я совсем не ожидал: он улыбается. Мягко, тепло, как будто мы старые друзья.
— Я помню вас, — говорит он. Голос у него тихий, но ясный. — Вы были самым красивым и редким видом, что я встречал. И самым испуганным.
Я моргаю. Испуганным? Я?
— Вы защищали свою стаю, — продолжает он. — Я видел это. Вы не хотели меня ранить. Вы хотели меня прогнать, чтобы я не пострадал от других, как и они от меня, это инстинкты. Я не держу зла на них, я магозоолог и понимаю, что ваша природа - не ваша вина, Люи-Ван.
Я чувствую, как что-то горячее и острое поднимается в груди. Это не боль. Это... благодарность? Облегчение? Я не знаю, как это назвать. Я просто протягиваю ему кружку пива.
— Сливочное пиво, — говорю я. — В знак... мира? И если вы не против, я хотел бы предложить вам партию в бильярд. Я слышал, вы никогда не играли с не-магами и не-маглами))).
Ньют смеётся. Это первый раз, когда я слышу его смех. Он звонкий, как колокольчики на шее у фестрала, и от него у меня на душе становится легче.
— Я никогда не играл с оборотнями😊 , — признаётся он. — Но с удовольствием попробую.

Бильярдный стол в клубе стоит в углу, освещённый магическими шарами, которые парят под потолком. Брайан уже там — он сидит на диване и делает вид, что читает «Ежедневный Кусь», но я вижу, как его уши повёрнуты в нашу сторону.
— Брайан, — говорю я. — Это Ньют Саламандер. Ньют, это Брайан, наш вожак.
Брайан встаёт. Он выше меня на голову, и его волчья сущность проявляется сильнее, чем у остальных: когти на лапах, окантовка шерсти по лицу, чуть волчий нос. Но когда он смотрит на Ньюта, в его глазах нет ни капли агрессии.
— Я должен извиниться, — говорит Брайан. Голос у него хриплый. — За то, что мы сделали. Это было... не достойно ни волков, ни оборотней вообще.
Ньют смотрит на него — маленький полулис перед огромным волком — и улыбается.
— Вы защищали свою территорию, — говорит он. — Я понимаю. И я не в обиде. Правда. Будем считать это недоразумением, друзья.
Брайан выдыхает. Я вижу, как с его плеч падает груз, который он словно носил три года.
— Тогда... может, сыграем? — предлагает он. — Я не мастер, но Люи-Ван говорит, что я неплохо держу кий.
Ньют смотрит на бильярдный стол. Его уши подрагивают от любопытства.
— Я редко играл очень и почти не знаю правил, — признаётся он.
— Тогда мы вас научим, — говорю я, беря кий. — Это проще, чем укрощать драконов. Вы ведь укрощали драконов?
Ньют смеётся снова.
— Укрощал, — говорит он. — Но они были очень милыми. Особенно венгерская хвосторога. Она любила, когда ей чешут за ушами.
— Как и все мы, — говорю я, и Брайан фыркает от смеха.

Мы играем три партии. Ньют проигрывает все три, но смеётся так заразительно, что мы не можем сдержаться. Брайан объясняет ему, как правильно держать кий, и Ньют слушает с таким вниманием, будто изучает новый вид магического существа. Я рассказываю ему о клане, о наших традициях, о том, как мы празднуем полнолуние.
— Вы должны прийти, — говорю я. — На следующее полнолуние. У нас будет пир. И танцы. И...
— И сливочное пиво? — уточняет Ньют с улыбкой.
— Сколько угодно, — обещаю я.
Он смотрит на меня, и в его глазах — что-то тёплое, что-то, от чего моё сердце начинает биться быстрее.
— Я приду, — говорит он. — Если вы не против.
— Мы будем ждать, — говорит Брайан. И в его голосе нет ни капли волчьей угрозы. Только обещание.

Проходит месяц. Ньют приходит на полнолуние. Он приносит с собой коробку с пирожными от «Сладкого королевства» и маленького нюхлера, который прячется в его кармане. Клан встречает его настороженно — старые привычки умирают медленно, — но к концу вечера все танцуют вокруг костра, и Ньют танцует вместе с нами.
Я смотрю на него. Его уши двигаются в такт музыке, хвост развевается, а на лице — самая счастливая улыбка, которую я когда-либо видел.
— Ты знаешь, — говорю я, подходя к нему с двумя кружками пива, — я думал, что после того, что мы сделали, ты никогда не захочешь нас видеть.
Ньют берёт кружку и смотрит на меня. Его глаза — цвета мёда, и в них столько доброты, что мне становится стыдно за свои прошлые страхи.
— Я видел много существ, — говорит он. — И людей. И тех, кто между. Я научился смотреть не на то, что снаружи, а на то, что внутри. У тебя доброе сердце, Люи-Ван. И у Брайана. И у всего вашего клана.
— Даже после того, как я тебя укусил?
Он смеётся.
— Даже после этого. Может быть, особенно после этого. 
Я чувствую, как к горлу подступает комок. Кицуне не плачут — мы слишком гордые для этого. Но сейчас я близок к этому.
— Тогда... мы друзья? — спрашиваю я.
Ньют ставит кружку на землю и протягивает мне лапу. Его перчатка без пальцев касается моей, и я чувствую тепло — не магическое, а настоящее, живое.
— Друзья, — говорит он. — И помощники. Если вам когда-нибудь понадобится моя помощь — с существами, с магией, с чем угодно — я здесь.
Брайан подходит к нам и кладёт свою тяжёлую лапу на плечо Ньюта.
— И мы здесь, — говорит он. — Если тебе понадобится защита. Или компания для бильярда.
Ньют смеётся, и я смеюсь вместе с ним. Костер трещит, звёзды светят ярко, и где-то вдалеке ухает сова.
Я смотрю на своих новых друзей — на волка и полулиса — и понимаю, что клан — это не только кровь и общая шерсть. Это те, кто принимает тебя таким, какой ты есть. И те, кого принимаешь ты.
Мы сидим у костра до рассвета. Ньют рассказывает нам о своих путешествиях, о существах, которых он встретил, о мирах, которые он видел. Брайан рассказывает о наших традициях, о том, как мы стали кланом, о том, как долго искали своё место в мире.
А я просто слушаю. И думаю о том, что иногда самые большие ошибки приводят к самым большим дарам.
Я укусил Ньюта Саламандера три года назад. А сегодня он — мой друг.
И это самое лучшее, что могло случиться с нашим кланом.
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #772


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#байка
День из жизни... у Мирового Древа

Утро. Или то, что в Асгарде считается утром

Локи проснулся от того, что его косичка застряла в трещине коры Иггдрасиля. Опять.
— Великолепно, — пробормотал он, пытаясь высвободить чёрные волосы из плена древнего дерева. — Просто великолепно. Бог обмана, прикованный к дереву собственной причёской. Это, несомненно, войдёт в саги.
Жёлто-зелёные глаза с волчьими зрачками сузились от раздражения. Он дёрнул головой, и прядь с недовольным треском освободилась, оставив на коре несколько волосков.
— Иггдрасиль, — трикстер похлопал ствол, — мы это уже обсуждали. Ты не должен меня затягивать. Я здесь по приказу Всеотца, а не по собственному желанию.
Дерево, разумеется, не ответило. Но где-то в ветвях насмешливо каркнул орёл. Он задрал голову и увидел, как Ведрфёльнир — тот самый орёл, что сидит на вершине Древа и знает всё, что происходит в девяти мирах — смотрит на него с явным превосходством.
— А ты вообще молчи, — огрызнулся Локи. — Твоя работа — наблюдать, а не комментировать.
Орёл моргнул и отвернулся с видом существа, которое только что увидело нечто крайне разочаровывающее.

Завтрак. Которого нет

Наш Асгардский Етун сел, прислонившись спиной к стволу, и оглядел своё «рабочее место».
Мировое Древо. Ясень, соединяющий девять миров. Место, где Один решил держать своего приёмного сына, чтобы тот «не натворил глупостей».
— Глупостей, — фыркнул Локи, разминая затёкшую шею. — Я — бог озорства и лукавства. Моя работа — творить глупости. Это как если бы Тору запретили махать молотом, а Хеймдаллю — смотреть. Абсурд.
Он вытянул руку и попытался сотворить иллюзию чашки кофе. Ничего не произошло.
— Точно, — он поморщился. — Один же ограничил меня. Одна версия себя на мир. Девять версий. И использовать больше или их вместе можно теперь только для защиты.
Он поднял палец и создал крошечную игрушечную копию себя из желудей — размером с палец. Копия тут же принялась делать неприличные жесты в сторону Асгарда.
— Прекрати, — устало сказал Локи. — Ты — даже ненастоящая моя версия. Веди себя прилично.
Копия показала ему язык и исчезла.
— Воспитание иллюзий — это отдельный вид безумия, — пробормотал принц Асгарда. — Фенрир хотя бы кусался, но не спорил.

Фенрир. Тот, кто за решёткой

При мысли о сыне Локи прикрыл глаза. Фенрир. Его мальчик. Волк, который вырос слишком большим, слишком сильным, слишком невольно опасным в свете последних событий.
Один отправил его в подземелья Етунхейма. На цепи, которые блокируют тёмную магию. Чтобы Змей из Пустоты не мог им манипулировать.
— Логично, — он сказал это вслух, чтобы хоть как-то заполнить тишину. — Разделить нас. Разбросать по мирам. Фенрир — в Етунхейм. Слейпнир — к гномам. Я — к Древу. Идеальная семья, — он горько усмехнулся. — Просто идеальная.
Он вспомнил Слейпнира. Тёмно-красного жеребца, которого Один забрал к гномам в пещеры самоцветов. Там, среди сияющих кристаллов, создающих иллюзию невидимости, Слейпнир был в безопасности от злых духов. Но всё равно — под землёй. В темноте. Без неба.
— По крайней мере, у него есть блестящие камни, — сказал Локи. — Он всегда любил блестящее. Весь в отца.
Он помолчал.
— В приёмного отца, — уточнил он. — Не в того, кто... ладно, неважно.

Полдень. Визит Хугинна и Мунина

— Локи! — каркнул Хугинн, опускаясь на ветку над его головой. —Держи, я принес Мысли. Хоть, судя по тому, что ты творишь, сомневаюсь, что ты умеешь их воспринимать.
— А я — Память, — добавил Мунин, усаживаясь рядом. — Хотя я знаю: ты предпочёл бы забыть этот день.
Повелитель иллюзий закатил глаза.
— Какая честь. Самые информированные чёрные кукушки Асгарда решили навестить бедного пленника. Что нового в мирах? Тор опять что-то сломал?
— Ётунхейм, — сказал Хугинн. — Ледяные великаны жалуются на волчий вой. Говорят, он не даёт им спать.
Сердце Локи сжалось, но лицо осталось бесстрастным.
— Фенрир всегда был громким, — сказал он небрежно. — Весь в мать.
— В какую? — уточнил Мунин.
— Ни в какую, — быстро отрезал он, хоть он и был женат теперь, наконец, на Рейнерис открыто, он предпочитал не распространяться об отношениях с любимой. — Он был создан магией. Как и его братья и сестры. Я не... — он запнулся. — Неважно.
Вороны переглянулись.
— А ещё, — продолжил Хугинн, — гномы в пещерах самоцветов нашли нового жильца. Волшебного гигантского коня. Он ест их драгоценности.
— Слейпнир не ест драгоценности, — возразил Локи. — Он их... дегустирует. На вкус. Это разные вещи.
— Гномы не оценили разницы.
— Гномы вообще мало что ценят, кроме своего золота и возможности пожаловаться.
Мунин наклонил голову.
— Ты скучаешь по ним.
Это был не вопрос.
— Я — бог обмана, — тот попытался льстиво-хитро поднять подбородок. — Я не скучаю. Я притворяюсь, а сам строю планы.
— Ты сидишь под деревом и разговариваешь с корой.
— Это стратегическое планирование. Кора — отличный слушатель,.. летели б вы к Всеотцу, пока Древо и вас не тяпнуло ветками, у него сегодня настроение баловаться!
Хугинн и Мунин снова переглянулись, а затем улетели, оставив Локи в компании собственных мыслей. Что было хуже любой компании.

Закат. Разговор с Древом

Солнце клонилось к горизонту (в Асгарде оно всегда клонилось красиво, это было что-то вроде национальной особенности). Локи сидел под Иггдрасилем и смотрел, как свет играет на коре.
— Знаешь, — сказал он дереву, — я понимаю, почему Один тебя выбрал. Ты — идеальный страж. Стоишь здесь тысячи лет, соединяешь миры, держишь небо и землю. И никогда не жалуешься.
Кора молчала.
— А я жалуюсь. Постоянно. Наверное, поэтому он меня сюда и посадил. Чтобы я научился... смирению? — Локи фыркнул. — Плохой план. Я — бог обмана. Смирение — не моя сильная сторона.
Где-то в ветвях что-то зашуршало. Локи поднял голову и увидел белку Рататоска, которая бегала вверх-вниз по стволу, перенося оскорбления между орлом на вершине и драконом Нидхёггом у корней.
— И тебе привет, — сказал Локи. — Как дела с переносом сплетен?
Белка остановилась, посмотрела на него и показала зубы.
— Я тоже тебя люблю.
Рататоск убежала, а он снова остался один.

Рассвет. Новый день

Локи открыл глаза и увидел, что Иггдрасиль снова зажал его косичку.
— Ты издеваешься, — сказал он дереву.
Дерево молчало.
— Я так и знал.
Он высвободил волосы, встал и потянулся. Где-то вдалеке, в Асгарде, Тор, вероятно, уже ломал с похмелья что-нибудь важное. Один сидел на троне и думал о судьбах миров. Хеймдалль смотрел в даль Радужного Моста.
А трикстер стоял под Мировым Древом и ждал.
— Одна версия на мир, — пробормотал он. — Девять версий. И ни одной возможности просто... исчезнуть.
Он посмотрел на горизонт, где вставало солнце.
— Но я подожду, — сказал он тихо. — Я всегда жду. Я — бог обмана. Терпение — часть работы.
— Доброе утро, — сказал он дереву. — Начнём сначала?
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #773


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#байка
Одно яйцо и все-все-все... абсурды Дома Дракона smile.gif

(Студия Первого канала Вестероса. Прямой эфир.)

В центре зала, на фоне горящего (на самом деле — светодиодного) трона, сидит Алисента Хайтауэр. На ней строгий, но элегантный костюм цвета зелёной слоновой кости, волосы уложены в идеальную прическу, а в руках она нервно теребит микрофон.
— Добрый вечер, дорогие друзья, — с фирменной, всепрощающей улыбкой начинает Алисента. — В эфире программа «Пусть Говорят: Вестерос», и сегодня у нас тема, от которой у мейстеров седеют бороды, а у септ взрывается мозг. Тема нашей передачи: «Кто испарился с чьим драконом, куда делось яйцо и почему у меня дергается глаз». Встречайте наших гостей!
Под оглушительные аплодисменты, переходящие в рев Визериона, в студию вваливается делегация Таргариенов.
Первым, картинно хромая на обе ноги, выходит Деймон. За ним семенит бледная Лейна, после - ещё бледнее - Хелейна. Следом, чеканя шаг, как на параде, идет Дэйрон. Замыкает процессию Рейнира. Она идет с таким видом, будто это она — законная ведущая, а Алисента — просто подносит ей кофе.
Последним, тяжело топая, в студию вваливается Эймонд, подозрительно похожий на молодого, но очень злого бухгалтера, который от отчётов с досады сам себе выбил глаз. Он ведет на поводке Эймонда (дракона), который по пути случайно сжег крайний левый софит.
— Садитесь, садитесь, — суетится Алисента. — Дэйрон, дорогой, не наступай на хвост Эймонду, он только что его вылизал. Рейнира, солнышко, убери ноги со стола, это не Железный трон. Эймонд, милый, твой второй глаз на месте, я просто шучу, не надо прожигать во мне дыру.
— Алисента, — рычит Деймон, падая в кресло, которое жалобно скрипит. — Я требую сатисфакции! Этот пират кабаков, — он тычет пальцем в Дэйрона, — утверждает, что я улетел на Караксесе с его возлюбленной!
— Это правда! — визгливо подхватывает Лейна. — Я видела! Он схватил Хелейну за талию, сказал, что у них будет романтический полет над Харренхолом, а потом она обернулась, а на спине Караксеса сидит Рейнира в ночнушке и орет: «Сильнее, Порочный Принц, вы должны успеть до рассвета!».
— Это была не я! — вскакивает Рейнира. — На мне был костюм из черной чешуи! И я орала «Осторожно, воздушные ямы!». Это была ты сама! Просто в муке!
— Ваша Чернотень! — рыдает Хелейна, пряча лицо на груди у Лейны. — Я не могла дотянуться до шпор! Потому что Деймон проиграл в кости седло.
— Молчать! — гремит Эймонд. Все в студии вздрагивают. — Вы тут орете о каких-то полетах, а у меня, между прочим, пропала Вхагар! Я проснулся утром — ее нет. На столе записка, написанная кровью: «Улетела, не вернусь к ужину". И отпечаток маленькой трехпалой лапы!
— Это не я! — хором кричат Дэйрон и Хелейна.
— А кто тогда подбросил мне яйцо?! — Эймонд бьет кулаком по подлокотнику, прожигая в нем дыру. — Я проснулся, а у меня в ногах лежит яйцо! Синее, с золотыми прожилками! Я думал, Вхагар снесла! Я три дня сидел на нем, грел! У меня теперь ожог прямо из...
— А вдруг это и не драконье яйцо, Эймонд, — сладким голосом перебила Алисента, поправляя микрофон. — Оно было размером с голову овцы и пахло ванилью.
— Я думал, это магия! — огрызается Эймонд. — У нас в роду и не такое бывало!
— А мне подбросили другое! — перебивает его Дэймон — Я открыл утром сундук с казной, а там — среди пустоты и повесившихся пауков красное, в серебряной сетке! Я вызвал мейстера! Мейстер сказал, что это либо яйцо дракона, либо редкая тропическая плесень, и ушел в отпуск! Я три недели поливал его водой из Винтерфелла!
— Потому что это я его туда положила! — торжествующе заявляет Рейнира. — Я хотела проверить, способен ли ты на отцовские чувства!
— Это яйцо плесенью покрылось! — орет тот — Я потратил годовой бюджет Королевской Гавани на осушение сундука!
— Господа, тише, — Алисента хлопает в ладоши. — Давайте восстановим хронологию. Итак, ночь. Харренхол. Деймон, ты летишь на Караксесе. С тобой Хелейна. Но на спине почему-то Рейнира.
— Это оптическая иллюзия! — кричит Деймон. — От нее всегда идет свечение!
— Я была в черном! — кричит Рейнира.
— А мука?! — кричит Лейна.
— Это была маскировка! — кричит Рейнира.
— С перьями фазана?! — визжит Лейна.
— Так, все выдохнули, — Алисента нажимает кнопку на пульте. В студию вносят валерьянку. — Пейте. А теперь к яйцам. Эймонд греет яйцо. Дэйрон поливает плесневелое. А Хелейна, что в это время делала ты?
Хелейна бледнеет еще сильнее, хотя, казалось бы, некуда.
— Я… я нашла третье. На подоконнике. Маленькое. Черное. С белыми крапинками. Я подумала, это Визерион… ну, у него сложный период, он нестабилен… Я положила его в муфту!
В студии повисает мертвая тишина. Слышно только, как в углу тихо поскуливает Лейна.
— В муфту, — медленно повторяет Алисента. — На три недели. В июле.
— Оно было прохладным! — защищается та. — И пахло корицей!
— Короче, — встает Рейнира. — Мы все ненормальные. У нас у всех в спальнях лежат какие-то пахнущие яйца. Я требую вскрытия!
— Вскрытия чего? — уточняет Алисента. — Лейны?
— Яйца! — ревет Рейнира.
Алисента делает знак рукой. Из-за кулис выходят два крепких гвардейца Королевской гвардии. Они с трудом несут на золотой бархатной подушке огромный, в человеческий рост, овальный предмет.
— Поскольку вы, Таргариены, способны превратить в династическую трагедию даже покупку штор на кухню, — с улыбкой маньяка говорит Алисента, — я вызвала специалистов.
Гвардейцы ставят подушку на стол.
Деймон прищуривается:
— Оно… блестит.
— И на нем нарисован злой кролик, — замечает Дэйрон.
— А сбоку царапина, — говорит Эймонд, — точь-в-точь как от когтя Вхагар, когда она злится.
Алисента берет в руки золотой молоточек.
— В эфире шоу «Пусть Говорят», — объявляет она в камеру, — мы вскрываем Великую Тайну Вестероса.
(Крак!)
Шоколадная скорлупа с треском разваливается на две половины. По студии разносится густой запах молочного шоколада, от которого у Эймонда, сидящего на диете из сырого мяса, начинает капать слюна.
Внутри, в пластиковом желтом желобке, лежит гигантский плюшевый дракончик. Фиолетовый, с серебристым пузом и грустными глазами-пуговками. На шее у него болтается бирка: «Made in Pentos. Не кормить диким огнем».
В студии повисает оглушительная тишина.
— Это… это происки Триархии, — первым приходит в себя Эймонд. — Они подбросили нам магическую игрушку, чтобы дестабилизировать династию!
— Я говорил, что это плесень! — торжествует Дэймон, но тут же замолкает, потому что Рейнира уже вцепилась в плюшевого дракона.
— Мое! Я первая сказала «вскрытие»!
— Я на похожей штуке сидел! — ревет Эймонд, пытаясь оторвать от игрушки хвост. — У меня ожог! Это компенсация!
— Я подобную в муфте носила! — плачет Хелейна. — У меня от корицы аллергия высыпала!
Дракон с треском рвется пополам. Рейнира падает на пол с задней частью, Эймонд рычит, держа переднюю. Хвост остается в руках у Хелейны, которая тут же начинает его укачивать.
Алисента смотрит на этот филиал дурдома, медленно допивает свой остывший травяной чай и нажимает вторую кнопку на пульте.
В студию вкатывают тележки.
— А теперь, — говорит Алисента в абсолютной тишине, пока Рейнира и Эймонд катаются по полу, деля плюшевое туловище, — рекламная пауза. И примирение.
Гвардейцы начинают раздавать зрителям в зале, а затем и гостям, гигантские плитки того самого шоколада.
Запах становится невыносимым.
Рейнира замирает с оторванной плюшевой лапой. Эймонд принюхивается, забыв про вторую лапу. Дэйрон, как самый голодный, уже доедает кусок скорлупы.
— Шоколад… — мечтательно говорит Деймон, выплевывая золотистую фольгу, которая действительно очень похожа на чешую. — С морской солью.
— И карамельной крошкой, — добавляет Лейна, слизывая что-то с манжета.
Война прекращается. Таргариены, забыв о чести, короне и сожженных софитах, бросаются к тележкам. Слышится чавканье, урчание и звуки разрываемой упаковки.
Через пять минут в студии воцаряется мир. Рейнира и Эймонд без глаза сидят в обнимку, сыто икают и делят одну плитку на двоих. Деймон и Лейна кормят друг друга шоколадом с рук, глядя друг на друга с нездоровым обожанием. Дэйрон просто лежит под столом, обняв пустую коробку, и тихо похрапывает. Эймонд с хвостом доедает плюшевый хвост.
Алисента встает. Она аккуратно, за ухо, поднимает с пола фиолетового дракона. Целого — оказывается, у него просто была молния на спине, и он расстегнулся от тряски.
— Что ж, — говорит ведущая, глядя в камеру абсолютно невинными, но теперь полными триумфа глазами. — Тайна раскрыта. Никто ни с кем не испарился. Яйцо было одно. А все ваши драконы просто улетели в Лис, потому что от запаха вашей крови, замешанной на истерике, у них болит голова.
Она гладит плюшевого дракончика по голове.
— А этого парня… я забираю.
— Это компенсация! — мычит из-под стола Дэймон. — За плесень!
— Это моральный ущерб, — отрезает Алисента. — За три часа моей жизни, которые я хочу забыть. За то, что вы чуть не сожгли мою студию. И за то, что я единственная здесь сохранила королевские манеры, пока вы жрали реквизит, едва не поубивав друг друга (а, впрочем, это у вас вместо "здравствуйте")... Имя ему я уже придумала. Будет сидеть в моих покоях. Назову… Милашка.
Она разворачивается и уходит за кулисы. Слышно только, как за ее спиной Рейнира кричит: «Эй, а где мой кусок с карамелью?!», а Алисента, не оборачиваясь, показывает ей в камеру средний палец и откусывает дракончику ухо. Хохот за кулисами и истерика в зале.

(Титры. Занавес.)
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #774


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#байка
Сценарий мечты 😊
(Посвящение)
+18

Элеонора, или просто Нора, всегда считала, что её жизнь — это затянувшийся пилотный эпизод ситкома, который никто не купил. В свои двадцать семь она работала младшим библиотекарем в Бристоле, носила исключительно кардиганы цвета овсяного печенья, имела россыпь веснушек на переносице, которые предательски краснели от любого волнения, и собирала волосы в вечно растрепанный хвост. Единственной её отдушиной, единственным местом, где она была не Норой-библиотекарем, а демиургом миров, эпика, волшебства и просто судеб, был её ноутбук. 
Там, в папке с паролем «ЛисенокЭдди888», жил её великий, монументальный, состоящий из ста сорока тысяч частей по ста сорок глав фанфик. Работа была сложной, почти монументальной — сериал про будни нейрохирургов, где главный герой, гениальный, но невыносимо романтичный и робкий доктор, носил твидовые пиджаки и обладал внешностью, от которой плавился даже самый стойкий пластик. 
Нора писала его три года. Она знала, как доктор Эверетт (так звали героя, которого она "приписала" любимому актеру) пьет свой утренний эрл грей (два с половиной пакетика, настоять ровно четыре минуты) и как он хмурит левую бровь, когда проигрывает в шахматы. Она вложила в него всю свою нерастраченную нежность. 
Поэтому, когда в её съемную квартиру ворвался не трезвонящий телефон, а вполне реальный, пахнущий дорогим парфюмом и паникой ассистент режиссера, Нора решила, что у неё инсульт.
— Мисс Уилсон? — выдохнул ассистент. — Вы Элеонора Уилсон? Автор «Ночных смен»?
У Норы подогнулись колени. Она села мимо стула.
— Мы нашли ваш текст. Продюсер плакал. Режиссер пил валерьянку. Глава студии же... хочет купить права. 
— Но там же написано «не для коммерческого использования, только для грёз в подушку», — пискнула Нора.
— Юристы уже работают, — отмахнулся ассистент. — Сценарий почти готов. А у нас форс-мажор. Актриса, игравшая стажерку, которая проливает кофе на халат главному герою, сломала мозги. Вы должны быть на площадке через час. Это крошечная роль, буквально на десять секунд, просто чтобы поблагодарить вас.
Через час Нора, одетая в выданный ей белый халат, который был ей велик размеров на пять, стояла посреди огромного павильона, залитого мертвенным светом софитов. Воздух пах озоном, бутафорской кровью и валерьянкой. Вокруг сновали люди с рациями.
И тут она его увидела.
Он стоял у кофемашины. Тот самый. Человек, чьи скулы могли резать сердца, а взгляд — вызывать эйфорию только воспоминанием о нем. С чуть припухлыми губами, мягким слегка вздернутым кончиком носа и с, каким-то волшебным образом, почти совсем ещё детским овалом лица. В реальности он казался еще более родным и смущающим😊 : долговязый, немного нескладный, в очках в тонкой оправе, которые он постоянно сдвигал на нос, и в том самом воображаемом твидовом пиджаке. Он задумчиво смотрел на капучинатор, и Нора точно знала, о чем он думает. Два с половиной пакетика. Четыре минуты. 
В голове Норы произошло короткое замыкание. Сработал древний, как сам интернет smile.gif, инстинкт самосохранения. 
Он знает.
Эта мысль ударила под дых. Он наверняка прочитал всё. И про то, как доктор Эверетт спасает мальчика, и про то, как он под дождем целует главную героиню на крыше госпиталя, и, о ужас, тот самый последний эпизод, законченный сегодня ночью, с высоким уровнем восемнадцать плюс, с клизмочками с кремом. 
Нора издала звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик. Развернулась на пятках и рванула к выходу.
Она не была бегуньей. Кардиган путался в ногах, тапочки (ей забыли выдать сменную обувь) хлопали по линолеуму. Она мчалась сквозь лабиринт из фальшивых капельниц, преследуемая собственной паникой.
— Стоять! — раздался за спиной голос.
Голос его был не по годам молодым, глубоким, с легкой хрипотцой, и в нем звучало искреннее, почти дружеское любопытство. 
Нора прибавила ходу, но врезалась в торец передвижного рентген-аппарата.
Он догнал её через три секунды. Не потому, что был быстр, а потому, что Нора застряла между двух бутафорских скелетов.
— Если вы убегаете, потому что вам не доплатили за роль, я могу одолжить, — спокойно сказал он, вытаскивая её из-под них. — Хотя бегаете вы так, будто я собираюсь подать на вас в суд за клевету по описанию моего выходного.
Нора подняла глаза. Он стоял слишком близко. Она видела каждую веснушку на его переносице и то, как он едва сдерживает смех. 
— Я… я просто… реквизит, — выдавила она. — Я должна была уйти, я лишняя.
— Вы — сценарная находка, — он поправил её съехавший набок бейдж «Стажерка». — И мы, кажется, должны играть.
В рации у него что-то щелкнуло.
— "Доктор Эверетт" и Стажерка на исходную. Кофе готов. Дубль один.
Он взял её за локоть — мягко, но непреклонно — и повел к центру зала, где стоял столик с бутафорским бумажным стаканчиком.
— Слушайте план, — шептал он ей на ухо, пока гример пудрил Норе красный, от бега, смущения и ещё всякого ))), нос. — Вы идете. Спотыкаетесь о кабель. Кофе летит мне на плечи. Вы роняете стакан. Говорите: «Простите, сэр, я нова-ва-ва…». Заикаетесь. Я смотрю на вас, как на самую удивительную девушку в мире, но с легкой искрой изумления. 
— Я не могу, — прошептала Нора, чувствуя, что сейчас просто испарится. — Я сейчас умру.
— Не смейте, — он вдруг подмигнул ей. — У вас в фанфике, в главе сорок второй, Эверетт ловит стажерку до того, как она падает. Я читал ваши заметки на полях. Очень лирично прописан вздох её счастья. 
Сердце Норы пропустило удар, а потом пустилось в галоп. Он знал. Он всё это время знал.
— Мотор! — крикнули из темноты.
Нора сделала шаг. Кабель был прямо перед ней. Она театрально взмахнула руками, зажмурилась и…
Вместо того чтобы упасть, она почувствовала, как сильные, неожиданно горячие руки подхватывают её за талию. Он не дал ей упасть на кабель. Он прижал её к себе, спасая от бутафорской травмы.
Нора открыла один глаз. Её лицо оказалось в дюйме от его шеи. Пахло чаем, шерстью твида и чем-то неуловимо мужским.
— Ой, — сказала Нора в его ключицу.
— Вот черт, — сказал он, но смотрел не на свой сценический халат, на который благополучно выплеснулся холодный кофе, а на неё. 
Камера наехала на их лица. Режиссер забыл дышать. Том, то есть, простите, высокий брюнет с лукавой улыбкой, стоявший у окна с бутафорским скальпелем, уронил его от удивления. Коди, то есть - бледный токсиколог в углу, перестал хмуриться.
"Эверетт" (назовем его так для протокола smile.gif ) медленно, не разрывая объятий, посмотрел Норе в глаза. В его взгляде не было ни капли раздражения. Там было чистое, незамутненное озорство. 
— Вы в порядке? — спросил он своим обычным экранным баритоном.
Нора кивнула, не в силах выдавить ни звука. Её веснушки, казалось, светились в полумраке.
— Отлично, — шепнул он ей, чуть наклонив голову. — А теперь, пожалуйста, разожмите руку. Вы два с половиной часа держите мою кисть мертвой хваткой. Это очень мило, но гримеры не отклеят😊
Нора взвизгнула и отскочила на три метра, заливаясь краской так, что, казалось, сейчас подожжет фальшивую стену госпиталя.
Зал взорвался хохотом. Режиссер орал «Снято!», прыгая от восторга.
Эдди… то есть, актер в твидовом пиджаке, не стал возвращаться к кофемашине. Он подошел к Норе, которая пыталась слиться с линолеумом, и галантно поклонился. 
— Мисс Уилсон, — произнес он официально. — Ваш эпизод из фанфика был идеален. Особенно та часть, где вы пытались задушить меня милой робостью. 
— Вы… вы читали? — пискнула она.
— От корки до корки, — он снял очки и близоруко, очень по-человечески, прищурился. — Глава сорок вторая спасла мне жизнь. И, должен признать, глава восемнадцать плюс объясняет, почему вы так крепко вцепились в мой… гм… реквизит.
Нора закрыла лицо руками. Из-за ладоней донесся приглушенный писк:
— Простите. Я просто вас очень люблю. Через ваши роли. Вы спасаете людей от серости и дурных мыслей. Тем что... Вы… вы существуете.
Он молчал секунду. А потом тихо, так, чтобы слышала только она, сказал:
— Нора. Посмотрите на меня.
Она робко выглянула между пальцев.
Он стоял очень близко. Снял очки совсем и сунул их в карман пиджака. Его глаза оказались не ледяными, а теплыми, цвета гречишного меда.
— Во-первых, — сказал он, — спасибо, что вы считаете меня частью вашей жизни. Это очень приятно. 
— Во-вторых, — он сделал шаг, сокращая дистанцию до неприличной. — В вашем фанфике доктор Эверетт всегда целует стажерку, когда она роняет кофе.
И прежде чем Нора успела снова попытаться убежать, упасть в обморок или напомнить ему о "врачебной этике", увлеклись погружение в роль, он наклонился. Его губы были мягкими, а поцелуй — коротким, целомудренным, в щёчку, но абсолютно реальным. 
Он отстранился. Надел очки обратно. К его твидовому пиджаку всё еще прилипла пластиковая крышка от стаканчика.
— А в-третьих, — буднично добавил он, разворачиваясь к камере, — завтра у нас сцена в операционной. Не опаздывайте. И, ради бога, наденьте нормальную обувь. 
Нора осталась стоять посреди павильона, прижимая руку к губам. К ней подбежал запыхавшийся ассистент с контрактом.
— Подпишете? — спросил он.
Нора посмотрела вслед долговязой фигуре, скрывающейся за декорациями лифта.
— Подпишу, — кивнула она. — Но у меня есть одно условие.
— Какое?
— В следующей серии у стажерки должна быть собственная сюжетная линия. И сцена в с кремом и клизмочками. Я уже знаю, как это выглядит...😊
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #775


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#байка
+18-эксперимент
День рождения, который пошёл не по прогнозу

Верона открыла прогноз погоды и торжественно объявила в чат:
— Девочки, будет жара! Плюс тридцать! Я иду в парео!
— А у меня показывает прогноз дождя! — возразила Изма, глядя в другое приложение. — Резиновые сапоги, три пары, одна на другую!
— А у меня вообще пишет - снег! — не отставала Круэлла в переписке, глядя в третье. — Лыжи! И санки на спине, вместо рюкзака!
Мисти Дэй, именинница, посмотрела на три разных прогноза и вздохнула вопросом в беседу:
— Девочки, вы уверены, что смотрите на один и тот же город?
— Конечно! — хором ответили три подруги онлайн, хотя Изма смотрела на Юпитер, Круэлла — на Коппераген, а Верона — на Северную Корею. Но кто ж признается.

Ночь перед праздником

Верона села генерить клыки Вияго. Полночи. Весь трафик. В итоге у неё получились настолько чёткие клыки, что она теперь знала, как... выглядит её вампирчик, если б был саблезубым котёнком smile.gif Трафик кончился, интернет умер, а клыки остались. Правда, не на её лице только, а в галерее телефона.
Изма экспериментировала с пирожками с папайей «сугубо для Кронка». Потратила всю муку, всю соль и
...морскую капусту😝 , и в холодильнике осталось одно яйцо. Одинокое. Грустное. Смотрело на бывшую Советницу Императора Куско с укором.
— Не смотри на меня так, — сказала девушка яйцу. — Ты следующее.
Яйцо промолчало. Мудрое яйцо.
Круэлла стригла волосы по советам Эдварда-Руки-Ножницы и прикусывала пирожком, чтоб не перехудеть от усердия. К трём часам ночи она постригла уже три пуфика и один комод. Мебель прифигела. Пирожки — нет.

Вечер. Град. Туман.

Верона пришла в парео. Парео едва удерживало её тити. Тити были настроены решительно.
— Ох батюшки-дракушки, ты чего в простыне?! — ахнула Мисти Дэй, открывая дверь.
— Это парео с вампирским узлом! — гордо сказала та. — Ждала же, что жара же!
Град с головы, притаившись, ударил её по плечу. Верона пискнула:
— Ой! Навалилось в сиськи!
Изма пришла в трёх парах резиновых сапог, надетых одна на другую, под вечерним элегантным платьем.
— Лама меня обплюй, зачем три пары?! — спросила опять светлая кудрявая ведьмочка.
— Дождь же! — ответила её подруга и тут же заорала: — Я не вижу, какую обувь я уже потеряла в тумане, а какую ещё нет! И не одинакового ли они цвета?!
Круэлла пришла в лыжах на туфлях. На спине — санки вместо рюкзака.
— Снег же! — объяснила она.
Град застучал по её лыжам. Черно-белая приятельница Измы отважно усадила Верону и ее на санки (двоих на одни санки — талант!) и повезла. Обратно, в туман. По градy. В лыжах на туфлях.
— Круэлла, ты как терминатор! — смеялась весело вампирша, придерживая парео.
— Я и есть терминатор! — отвечала девушка Круэльза, размахивая одной лыжей и одной оглоблей от санок. Вторая оглобля осталась в тумане. Вместе с одной парой сапог Измы.

Квартира Мисти

— Проходите, с возвращеньем — сказала Мисти Дэй опять, подождала, когда подружки на катаются по кругу. — Я всё поняла. Я всё предусмотрела.
Для Вероны она достала шубу из бороды и волос вервольфа, что лично был против ухаживаний Вияго за ней.
— Он просил передать лично в руки, — сказала жена Майкла.
— А тебе - ещё сертификат на генерацию артов с Лэнгдоном. - ответила брюнетка.
Она запищала от счастья. Тити тоже запищали.
Изме Мисти подарила плюшевые тапочки с милыми рожицами лам.
— А это тебе, — сказала та в ответ, протягивая девушке карту. — Подробная карта и описание Зазеркалья. Я лично попросила экстрасенсов-некромантов открыть портал, блокирующий "Авада Кедавра" и отметить координаты для тебя.
— Я и не мечтала о таком! — подтвердила Круэлла, натягивая тапочки приятельницы первой smile.gif. — Правда, они сказали, что портал закрыт на ремонт. Но координаты отметили!
За это ей Мисти вручила... оглоблю. Точнее, вторую оглоблю, которую отбили молотком. Трахнуло по люстре. И по пяткам — и ведьмочки, и модницы, обожавшей шубы с далматинцами. Но Круэлла была счастлива: она сложила из щепок номер личного телефона Доктора Джеккила.
— Девки, — выдохнула она. — Звоним!
Позвонили. Джеккил не взял. Но кто-то взял. Голос сказал: «Алло, это бухгалтерия». Круэлла сказала: «Передайте Мистеру Хайду, что мы его любим все равно». Бухгалтерия обещала передать.

Застолье

Мисти напоила Верону самогоном на помидорах. Та нашаманила дождь из милых смешных пиявок. Дождь шёл только над столом. Круэлла сказала, что это атмосферно.
Она наелась булочек рецепта Измы😉 и вспомнила всех-всех-всех бабок-техничек, что мыли пол от её про литых зелий перед ней при съёмке её художественной документалки про Секретную Лабораторию.
— Они были героинями! — рыдала она. — Героинями, я вам говорю!
Ее товарка, тем временем, замучила свои щёки и живот смехом от шуток Мисти. Им явился дух Копперфидьда. Дух заставил всех танцевать вприсядку и петь "Даром преподаватели...» в хоровод вокруг плюшевого Мерлина, которого прислал аноним под дверь.
Анонимом была... Возможно сама Мисти Дэй, но это неточно. Но она молчала. Именинница имеет право на маленькие тайны.

Финал

Мисти Дэй сидела в центре, счастливая, в обнимку с картой портала и плюшевым волшебником, и смотрела на подруг: Верону в шубе из оборотня, Круэллу в тапочках Измы, на её саму с номером Джеккила-Хайда из щепок.
— Девочки, — сказала ведьмочка. — Вы лучшие. Даже град не испортил.
— Какой град? — удивилась брюнетка — Я думала, это блёстки!
— Это был град, Верона, — сказала Изма.
— А я думала, снег, — сказала Круэлла. 
— А я думала, вы просто так пришли, — сказала Мисти. — В парео, сапогах и лыжах. Я думала, это ваш новый стиль.
Все засмеялись. Дух Копперфильда одобрительно кивнул и растворился в тумане. Мерлина на секунду ожил и пискнул. Яйцо в холодильнике наконец-то выдохнуло.
День рождения удался. Прогноз был неточный. Дружба — точная. А клыки Вияго так и остались в галерее. На память.
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #776


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#multimix
+18!
...ШмОскар! smile.gif для вампиров, или Как писались... приколы дружбы)))

Глава 1. Круэлла берётся за перо

Лондонское родовое поместье, у... дождя на тумане😝, все когда-то в трещинах... и тенях Джаспера и Лораса), Круэллы де Вилль, в это утро пахло претемными чернилами, белоснежными отбеливателем, дорогим парфюмом и лёгким налётом творческого безумия. Сама хозяйка — очаровательная девушка с безупречным чёрно-белым пробором волос и в огромной кремовой шубой, наброшенной поверх приталенного скромного красного платья, — сидела за письменным столом из красного дерева и грызла кончик пера.
— Нет, не так, — бормотала она, в очередной раз зачёркивая строчку и судорожно выводя новую. — Слишком пафосно. Изма бы сказала: «Круэлла, милочка, эпитеты у тебя, как от моего экстракта ламы, после 33 часов брожения оного и запиванием его мартини».
Она откинулась в кресле и улыбнулась. Сегодня — особенный день. Сегодня она пишет ...подарок лучшей подруге. Не банальный. Не жабо, не парик, не очередной набросок безумных рецептов для зелий. Книгу. Настоящую книгу дружеских приколов, романтики и приключений — про то, как они с Измой познакомились и... во что тут же вляпались.
На столе уже лежала стопка исписанных страниц. Заголовок на первой гласил:

«КАК МЫ С ИЗМОЙ СТАЛИ ВЗАИМОЛЮБИМКАМИ FOREVER😊 , ИЛИ ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК ОДИН НАКАЧАННЫЙ ОХРАННИК ПЛЕМЕНИ АЦТЕКОВ И ЛОНДОНСКИЙ КАРМАННИК С ПЛЕШЬЮ ОТ ЛОРАСА smile.gif ЗАРАЗИЛИ НЕРВНЫМ ТИКОМ ДРУГ ДРУГА (ОТ ЭТОГО ВСЕГО)»

Круэлла перечитала первую главу и хихикнула. Затем взяла чистый лист и начала вторую.

Глава 2. Верона узнаёт и загорается

В это же время в другом конце города, в заброшенной квартире-мини-замке, с восточными коврами и бархатными подушками, молоденькая на вид вампирша Верона — брюнетка с пышным бюстом, в роскошном открытом платье восточного типа, с аккуратными клыками и идеальными стрелочками — листала подслушаные сказочные хроники.
— Вияго, милый, посмотри, — промурлыкала она, не отрывая взгляда от газеты. — Круэлла пишет книгу про Изму. Дружба, приключения, романтика. Как это... несправедливо!
Вияго — кудрявый, стеснительный, симпатичный моложавый вампир с небольшими клыками в старомодном камзоле — поднял голову от книги.
— В смысле? — робко спросил он.
— В смысле, что я тоже давняя подружка Круэллы! — Верона вскочила, сверкнув глазами. — И я тоже хочу... как это... экранизацию! Кино! Про нашу с ней дружбу!
Она заходила по комнате, размахивая руками.
— Я сниму фильм, Вияго! Настоящий! С тобой в главной роли!
— Со мной? — Вияго побледнел (ещё сильнее обычного). — Верона, я не умею...
— Научишься! — отрезала она. — Ты будешь играть... меня!
Вияго уронил книгу.

Глава 3. Кастинг, которого никто не ожидал

Съёмки решили провести в заброшенном театре на окраине Монстровуда — месте, где вампиры, оборотни и прочая нечисть чувствовали себя как дома. Верона разослала приглашения.
Первым явился Дикон — небритый, мордастый, вальяжный добродушный, хоть и корчащий из себя вечно что-то, вампироподобный мужик😉, в древней гусарке, надетой на засаленную майку. Он оглядел сцену, хмыкнул и заявил:
— Ну что, кто тут у нас режиссёр? Верона? Отлично! Я буду играть Круэллу!
— Ты? — Верона подняла бровь. — Дикон, ты же...
— Я взял шубу! — Дикон гордо вытащил из-за кулис драное меховое нечто, отдалённо напоминающее кремовую шубу Круэллы. — И парик!
Он водрузил на голову нечто, сшитое наспех из чёрной и белой мочалок. Получилось... почти похоже, для кровососов. Если... выпить 12 рюмок крови залпом подряд, не присматриваться. И если не дышать в сторону парика.
— Ладно, — сдалась Верона. — Будешь Круэллой. Но учти: никакой импровизации!
Дикон торжественно приложил руку к сердцу:
— Обижаешь, начальница.
Тут в дверях появился Вияго. Точнее, сначала появилось что-то в старом платье Маришки — рыжей вампирши в восточных шароварах и топе, которая одолжила наряд «для искусства». Платье было... смелым. Очень смелым. А в нём — Вияго. С накрашенными губами, подведёнными глазами и румянцем на щеках.
Верона ахнула. Дикон присвистнул.
— Вияго?! — он подошёл ближе, обошёл вампира кругом. — Это ты, что ли?
Тот смущённо потупился.
— Я... Верона сказала...
— Да ладно! — его старый приятель хлопнул его по плечу. — Я тебя вообще не узнал! Думал, какая-то новая вампирша пришла! Слушай, а ты ничего так, симпатичная бабенка с тебя вышла!
Он подмигнул. Вияго покраснел (насколько вампиры умеют краснеть). Верона нахмурилась.
— Дикон, это - мой парень!
— Да я шучу! — приколист захохотал. — Или ...нет... - его отстраненная фирменная улыбочка самодовольства и повторное подмигивание глазом напрягло... Даж камеру.

Глава 4. Сценарий, придуманный на ходу

Съёмки начались хаотично, но с энтузиазмом. Верона раздала «сценарий» — 1000000000000000000000000,.. !!! листов, исписанных её почерком с сердечками на полях.

Сцена 1: Знакомство в Восточном квартале.

Дикон-Круэлла в драной шубе и парике из мочалок выходит на сцену и заявляет:
— Какое прелестное жабо! Я должна его заполучить!
Вияго-Верона (в платье Маришки, с огромным жабо, одолженным у настоящей Измы) скромно отвечает:
— Это не жабо. Это моё самосознание.
— Тем более! — партнер по сцене сдёргивает с Вияго парик (накладной, из театрального реквизита) и нахлобучивает себе. — Теперь он мой! Ха-ха!
Вияго растерянно стоит с растрёпанными кудрями. Верона из-за кулис шипит:
— Дикон! Это не по сценарию!
— Импровизация! — отзывается новоиспеченный актер — Искусство требует жертв!
Он поворачивается к Вияго, оглядывает его с ног до головы и вдруг говорит:
— А знаешь, милочка, тебе идёт без парика. Может, сходим куда-нибудь? Ну там, ко мне, чашечку крови попить, поболтать,..
Вияго хлопает глазами, готовый провалиться сквозь землю. Режиссер выскакивает на сцену, гневно тряся пышным бюстом.
— Дикон! ОО
— Что? — Дикон невинно хлопает ресницами. — Я в образе! Круэлла же должна быть обаятельной!
— Твоя Круэлла клеит мою Верону?!
— А кто сказал, что я клею? Я просто... Как его там... методику игры по Спиногрызскому изучаю!

Глава 5. Красное Зеркало и великое сравнение

Съёмки покатились под откос. Дикон импровизировал напропалую в каждом эпизоде: то пытался «украсть» у Вияго брошь из костюма («для коллекции!»), то предлагал переписать сценарий («а давайте Изма влюбится в Круэльза, что решил её разыграть переодеванием в свою девушку, а Верона будет ревновать — вот это драма!»), то просто валялся на сцене и хохотал.
Верона кипела. Наконец она не выдержала:
— Всё! Хватит! Маришка, где тебя Дракула носит?! ЖИВО иди сюда! Вияго, встань рядом! Дикон, тащи сюда эту свою... Твоё мать... Э... "Круэллу"!
Она подтащила всех к огромному Красному Зеркалу из Хогвардса — единственному во всех измерениях, которое отражало вампиров.
— Смотрите! — Верона ткнула пальцем в отражение. — Вот я. Настоящая вампирша. Вот Маришка. Настоящая. А вот это, — она указала на Вияго, — что?
— Красота! — встрял Дикон.
— Это Вияго в платье Маришки! — рявкнула Верона. — И зеркало это показывает! Смотри, у него плечи шире! И клыки меньше! И вообще!
— Зато у него глаза красивые, — не унимался Дикон, давясь от ржача.
Вияго издал сдавленный звук.
— Дикон, прекрати! — Верона топнула ногой. — Или... Я тебя сча прибью к вампирскому дедушке! Ты всё портишь!
— Я не порчу, я украшаю! — Дикон гордо выпрямился. — Без меня ваше кино было бы скучным! Смотрите: я — Круэлла, ты — Верона, он —Кронк, который прячется от Измы, притворившись манекеном с её туалетом. И у нас тут любовный треугольник! Зрители будут в восторге!
— Да что ты несёшь?! Все поперепутал 666 раз уже и... Что за треугольник?! — заорала "режиссёрша".
— А такой! — Дикон подскочил к Вияго и галантно взял его под руку. — Кронк влюбляется в Верону, Круэлла ревнует, Изма мечется и мутузит со злости Круэльза! Скандалы, интриги! Экшн! Кровь!
— Я тебе сейчас устрою кровь, чмо вампирское! — Верона замахнулась, но Дикон ловко увернулся, и... споткнулся о шубу и грохнулся на сцену, увлекая за собой Вияго.
Маришка захохотала. Верона зашипела. Вияго запутался в платье.
И тут...

Глава 6. Явление настоящих

В самый разгар страстного мордобоя кровососушей кучи-малы (все чистосердечно лупили уж всех, с гиками и пререканиями, с вырываниями друг у друга реквизита и судорожным разбрасыванием по округе круга с порванных тряпок и разбитых рамп, с пылом запущенных ими друг в дружку)... Из-за кулис с хихиканьем выскочила настоящая Изма — юная, с раскосыми глазами, в парике огромного начёса и не менее огромном жабо. Она оттолкнула Дикона (тот как раз пытался встать) и заявила:
— Так! Кто тут играет меня без моего ведома?!
Следом появилась Круэлла — в своей настоящей кремовой шубе, с безупречным пробором. Она оттащила "Верону" в сторону:
— "Дамочка", не кипятитесь! Мы всё видели!
— Видели?! — Верона настоящая покраснела. — И что вы видели?
— Всё! — Круэлла улыбнулась. — И, знаете, это было... гениально!
Изма кивнула:
— Мы пришли не с пустыми руками! Мы принесли воскурить ...дары мира!
Она хлопнула в ладоши. Круэлла торжественно вынесла торт — огромный, шоколадный (черно-белого лакомства в основном, понятное дело smile.gif ), украшенный 101 шоколадным далматинцем.
— Это вам! — Круэлла поставила торт на сцену. — За то, что вы так точно... экранизировали нашу книгу!
— Какую книгу? — не понял Дикон.
— Мою книгу дружеских приколов! — Круэлла просияла. — Я её только что дописала! И вы, сами того не зная, сыграли все главные сцены!
Изма вытащила огромный мешок:
— А это — от меня! Коллекция ободков с кошачьими ушками! Каждому! По 888 штук!
Она начала раздавать ободки. Дикону (навскидку) достался розовый с блёстками. Вероне — чёрный с кружевом. Вияго — белый с бантиком. Маришке — рыжий в крапинку.
— Но... за что? — пролепетал Вияго.
— За то, что вы — лучшие и для нас и... — Круэлла обняла Верону. —Для всего загробно-потустороннего мира - тоже. Ведь за ваши сценки в Монстровуде уже дали «Шмоскар»!
— Что?! — ахнула Верона.
— Да! — Изма захихикала. — На площадке онлайн-кинотрансляций (экспромтом) вручили «Шмоскар» имени самого Харона! (Говорят, он визжал от хохота так, что едва не распугал своих двух черных псов и всех душ в своих зеркалах!)- За лучшую экранизацию книги, которой ещё никто не читал!

PS Дополнение - самые адекватные, по меркам температуры 40 градусов wink.gif после многократного ушиба головой с 12 этажа, выдержки... Сценария книги и/+или фильма наших героев

Приключение 1: «Шляпка, которая перевернула не один мир»
Круэлла и Верона знакомятся на распродаже головных уборов. Обе хватаются за одну и ту же шляпу с пером и вуалью, что передавала бурундушка Эдвина. Начинается драка. Шляпа падает на мизинчик... Мимо пробегавшего клыкастого тролля. Обе в слёзах. Но тут Изма предлагает: «А давай сошьём из неё две!» И они шьют. И становятся подругами. (В фильме Дикон с криком «Моя шляпка!» наступает Вияго на ногу, Вияго визжит, Верона падает в обморок.)
+
Приключение 2: «Погоня за далматинцем»
Круэлла и Верона пытаются поймать сбежавшего щенка далматинца. Щенок забегает в лавку клыкочисток, потом на рынок чеснока, потом в фонтан крови. В финале они сидят мокрые в фонтане, а щенок лижет им лица. (В фильме Дикон гоняется за Вияго с криком «Стой, пятнистый!», Вияго в платье Маришки спотыкается, падает в декоративный фонтан, Дикон прыгает за ним. Изма орёт: «Это не по сценарию!»)
+
Приключение 3: «Ночь в музее восковых фигур»
Круэлла и... Изма случайно остаются на ночь в музее. Восковые фигуры вампиров оживают (или им кажется). Они прячутся в гробу. В гробу уже кто-то есть. Это Верона. Она спит. Они будят её. Верона ругается. Все вместе пьют клубничный милкшейк из бокалов. (В фильме Дикон изображает восковую фигуру, Вияго пугается, Дикон хохочет, Верона швыряет в него подушкой.)
+
Приключение 4: «Романтический ужин на кладбище»
Круэлла устраивает для Круэльза сюрприз — романтический ужин на кладбище (Изма обожает готику). Но тот забывает еду, а потом вообще - испугался прийти в полночь полнолуния. Верона поддерживает морально подругу и он с горя давятся до последней крошки угощение пикника: виноградом с сыром, шоколадом из кармана, томатным соком из термоса. Романтика! (В фильме Дикон приносит на сцену надгробие, Вияго садится на него, надгробие падает, Вияго летит в кусты. Дикон: «Ой. Это была не та могила».)
+
Приключение 5: «Проклятие зеркала»
Изма находит в антикварной лавке зеркало. Говорит, что оно проклято. Круэлла не верит. Ночью из зеркала выходит призрак. Призрак оказывается милым старичком-вампиром, который просто хочет чаю. Они пьют чай втроём. (В фильме Дикон играет призрака, накрывшись простынёй. Вияго наливает ему чай. Дикон пьёт и обливается. Верона: «Ты не призрак, ты катастрофа!»)
+
Приключение 6: «Бал вампиров»
Круэлла и Верона идут на бал. Дресс-код: только чёрное и красное. Изма приходит в зелёном. Круэлла приходит в белом. Их не пускают. Они пробираются через окно. Танцуют на столе. Их выгоняют. Они танцуют на улице. (В фильме Дикон в шубе и парике танцует с Вияго танго. Вияго путается в платье. Оба падают. Верона: «Я так не снимаю!»)
+
Приключение 7: «Похищение жабо»
Кто-то крадёт любимое жабо Измы. Круэлла и Изма ведут расследование. Подозреваемые: Верона (ревнует), Дикон (хулиганит), Вияго (стесняется). Оказывается, жабо украл... кот. Кот спит на жабо. Все счастливы. (В фильме Дикон крадёт жабо у жабы. Вияго плачет. Дикон возвращает. Верона бьёт Дикона. Маришка смеётся.)
+
Приключение 8: «Шмоскар»
Круэлла и Изма узнают, что в Монстровуде будет вручение «Шмоскара». Они готовят номер. Репетируют. Всё идёт не так. Но в финале они выходят на сцену и просто поют песню про то, как они прятались от полиции за косплей самих себя в Диснейленде под Хэллоуин и всех напугали, и у всех отняли сласти. Зал плачет. Они получают награду. (В фильме Дикон и Вияго репетируют номер. Дикон забывает слова. Вияго подсказывает. Дикон целует Вияго в щёку. Верона: «Это был дружеский поцелуй! Дружеский!»)

+Бонус, открытый и милый

— И вы всё это сыграли?! — Верона хлопала глазами. — Сами?!
— Ну, не всё, — признался Дикон. — Но почти! Я же говорил: импровизация — наше всё!
Круэлла рассмеялась:
— Зай, вы гении! Я думала, будет хуже!
— Хуже? — Вияго выглянул из-за спины Вероны. — Это было... ужасно?
— Это было прекрасно! — Изма обняла его. — Ты был очарователен в платье Маришки!
Вияго покраснел.
— А ты, Дикон, — Круэлла погрозила ему пальцем, — настоящий хулиган! Но обаятельный!
— Стараюсь! — Дикон отсалютовал.
Верона вздохнула:
— Ладно. Признаю. Мы сняли шедевр. Но, Дикон, если ты ещё раз подкатишь к моему Вияго...
— То что? — Дикон подмигнул.
— То я... я... — Верона замялась.
— То ты нас снимешь в продолжении! — подсказала Маришка.
Все захохотали. Вияго осторожно взял Верону за руку:
— Знаешь, мне даже понравилось. Быть Измой. Она такая... смелая.
— Ты у меня и так смелый, — прошептала Верона.
— А можно я оставлю ободок? — Вияго потрогал белый с бантиком.
— Конечно! — Изма просияла. — У тебя их теперь 888!
Дикон нацепил на голову розовый ободок поверх парика из мочалок:
— А я буду носить! Для вдохновения!
— Дикон, ты невозможен, — вздохнула Круэлла.
— Я знаю! — он ухмыльнулся. — Но вы меня всё равно любите, это я тож знаю!
И все — вампиры, вампирши, Круэлла, Изма, Маришка, Верона, Вияго и Дикон — обнялись. Торт с 101 далматинцем стоял рядом, ободки с кошачьими ушками лежали на сцене, а Красное Зеркало отражало самую странную, самую шумную, самую абсурдную и самую счастливую компанию на свете.
— А книгу-то я допишу! — вдруг вспомнила Круэлла. — Теперь у меня есть отличный финал!
— А я сниму продолжение! — заявила Верона. — С вами всеми!
— А я... — Вияго застенчиво улыбнулся. — А я буду играть Круэльза. Если можно.
— Можно! — хором ответили все.
И где-то в глубине Монстровуда Харон — древний и ужасный — смотрел онлайн-трансляцию и, говорят, впервые за тысячу лет улыбался.
А может, и плакал. Кто его знает, этого Харона.

КОНЕЦ
(Но не... Их приколов дружбы и... творчества. Такое НЕ заканчивается 😝
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #777


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#прикол
Братство... Кваса smile.gif или Как эльфы отобрали у орков да гномов последнюю бутылку (и не только!)

(Посвящение
С Признательностью Толкиену
(И не только 😊 ) )
1
smile.gif
В качестве Пролога smile.gif
smile.gif
...Леголас в один момент... проснулся от того, что кто-то громко и очень старательно произносил слово "квас», как мантру. Он приоткрыл один глаз — тот, что был не приклеен к подушке остатками вчерашней неотразимости — и обнаружил Гимли, сидящего на полу в позе лотоса перед зеркалом. В руках он держал бутылку кваса и кисточку для покраски волос... 

...На его бороде, обычно дикой и косматой, как шерсть йети после бани, красовалась ровно одна седая волосинка.
— Гном-одна-борода-и-та-плачет-без-топора, — просипел эльф, — ты что делаешь?
— Отмечаю, — гордо ответил он, и в его глазах блеснула слеза умиления. — День первого седого волоса в моей бороде. Это исторический момент, Леголасик. Я назову его... Великий Квасный Бородатый Путч.
— Ты вчера уже отметил. И позавчера. И, кажется, в прошлый вторник тоже.
— То были репетиции, — с достоинством ответил Гимли и, к ужасу Леголаса, начал попивать квас прямо вперемешку с краской для волос, пытаясь, по-видимому, придать седой волосинке «благородный пепельный оттенок».
Лучник, с почти белыми волосами и чёрными бровями, понял: пора действовать. Он тихонько выскользнул из спальни дворца, на цыпочках прокрался к шкафу, где, за зимними стрелами и старым тренажёром «для левого мизинца ноги» (купленным в порыве энтузиазма в 888-м (по их летоисчислению), была спрятана заначка — три бутылки янтарного великолепия из хлеба 😝 «Бодяги Всевластия», припрятанных на чёрный день. Чёрный день наступил. Он был седым, бородатым и пах краской для волос.
— Это на брови, — прошептал Принц Эльфов, погладив стекло. — В смысле, на мои брови. В смысле, я их ещё не сделал, но...
Тем временем у Галадриэль разворачивалась своя драма. Саурон, утончённый, с серыми волосами, с интеллигентными пальцами мастера лиры и тёмными красными глазами, сидел на кухне таверны, в доспехах и в короне с зубцами и с выражением глубокой скорби на лице, смотрел на пустую десятилитровую банку из-под лимонада.
— Ведьмочка, — жалобно позвал он, — а где... где рассол?
— Какой рассол, Саурон?
— Ну тот, которым я вчера... после дня РОГОВ Короны МОРГОТА ... — он потрогал голову и с ужасом обнаружил на ней рогатую тиару, к которой, судя по всему, прирос за ночь. — О боже. Они проросли. Настоящие. От кваса. Я превращаюсь в Огненное Око между Клыками Башни. Настоящее. Мордорское.
Галадриэль, эльфийка практичная, уже крестилась левой рукой и заикалась от смеха правой:
— Саурон, солнышко, — она говорила медленно, как с ребёнком, — это шлем. Ты его сам надел. Вчера. Перед тем как уснуть в обнимку с банкой лимонада. Отдай мне рассол, он тебе уже не поможет.
— Рога! — трагически воскликнул тот. — Они растут!
— Растут, растут, — согласилась собеседница, аккуратно извлекая из его цепких рук десятилитровую банку. — Я их... подстригу потом. Дай сюда рассол.
Саурон отдал. Крестясь и заикаясь. Колдунья спрятала банку за унитаз (самое надёжное место в доме, если что).
У Трандуила дела обстояли ещё интереснее. Азог отмечал День Твёрдой Башки. Традиционно. С размахом. Он стоял посреди гостиной, сжимая в руках бутылку кваса, и с воодушевлением разбивал её об собственный лоб. Бутылка не выдерживала. Лоб — да.
— Ещё! — ревел орк. — Я недостаточно твёрдый! Надо тренироваться!
Трандуил, изящный эльф, с тонкими переплетениями короны и с любовью к фарфоровым оленям, в этот момент спасался бегством. В руках он нес последний ящик кваса, а за ним, сотрясая пол, нёсся Азог с криком:
— Бровястый! Стой! Я должен доказать, что я твёрже!
— Ты уже доказал! — кричал несчастный, перепрыгивая через диван ночлежного дома. — Ты самый твёрдый! Все и всё остальное — мягкое, как зефир! Отстань от ящика!
— Не отстану! Это тренировка!
— Это ящик на свадьбу шурина пятиюродного соседа!
— Значит, разобью его об лоб в честь твоего соседа! Это будет мощно!
А у Арвен и Фангорна царила идиллия. Фангорн, вечно зеленеющий превысоченный и претощий, дедОк smile.gif из дерева в новых очках, которые ему не шли (но он об этом не знал, потому что не видел их без них))), изучал бутылку кваса на столе его каменной избушки.
— Арви, — сказал он задумчиво, — а почему их две?
Эльфийка, длиноволосая воображулька с хитринкой в глазах, уже поставила вторую бутылку за первой, а потом так, чтобы исполин о дятлах и мхах видел обе.
— Это, — сказала она с самым невинным видом, — оптический эффект. Двоение. Новые очки, наверное, неправильные.
— А, — кивнул древесный старичок. — А почему тогда четыре?
— Это уже четверное зрение. Такое бывает. При повышенной чувствительности.
— Ого. А почему я вижу, как ты хихикаешь?
— Я не хихикаю. Это галлюцинации. Побочный эффект линз.
Фангорн поверил. Он всегда верил Арвен. Это было его главной уязвимостью и главной причиной, по которой она его обожала.

Часть вторая: Эльфы объединяются

К полудню все четыре эльфа собрались в покоях Леголаса, который к этому моменту уже успел спрятать заначку в колчане (там было надёжно) и смахнуть тень от бровей набок — для решимости.
— Так, — сказал он, оглядывая собравшихся. — Докладываю обстановку. Гимли в процессе превращения в панка с седой бородой. Он вылил на себя литр кваса и полтюбика краски. Теперь он пахнет «Бодягой Всевластия» с нотками «Палетт де ТолкЕн». Это невыносимо.
— У меня Саурон отрастил рога, — сообщила Галадриэль. — В смысле, он думает, что отрастил. Он в шлеме. Он думает, что это его новые рога. Я ему сказала, что это от кваса. Он поверил. Теперь боится снимать. Сказал, что если снимет, то все увидят, что он — Око из Огня. И его заберут на верхушку развалин. Я сказала, что они — это выдумка. Он сказал, что Вулкан - выдумка. Потом заплакал. Потом уснул. Потом проснулся и спросил, где рассол. Я сказала, что рассол — это святое. Он согласился.
— У меня Азог, — вздохнул Трандуил, прижимая к груди фарфорового оленя. — Он разбил об лоб одиннадцать ящиков с бутылками кваса. Я спас двенадцатый. Он теперь на антресолях. Он сказал, что если он не разобьёт двенадцатый, то его лоб не достигнет орчьего просветления. Я сказал, что его лоб уже достиг орчьести до предела. Он сказал, что я не понимаю. Я сказал, что понимаю. Он сказал, что я не понимаю. Я сказал, что понимаю. Он сказал... В общем, мы больше, пока, не снимаем один постоялый двор на двоих. Он все ещё там, в гостинной. Он тренируется на подушках. Подушки проигрывают.
— У меня Фангорн, — хихикнула Арвен. — Он видит четыре бутылки. Я сказала, что это оптический эффект. Он поверил. Он теперь боится снимать очки, потому что думает, что тогда все бутылки исчезнут. И он не сможет выбрать, какую открыть. Я сказала, что он может открыть все. Он сказал, что это гениально. Он попытался открыть одну. Она была пустой. Я сказала, что это тоже оптический эффект. Он поверил. Этот старый пень — самое доверчивое говорящее дерево на свете. Я его и люблю за это.
— Так, — Леголас хлопнул в ладоши. — План такой. Мы отбираем у них весь квас. Всё. Если сможем, конечно. До последней бутылки. И прячем. Где?
— У меня, — Сказал Трандуил. — У меня есть сейф. Для фарфоровых оленей. Там уже есть один. Он не против.
— Отлично, — кивнул его сын. — Белая Колдунья, у тебя что?
— У меня банка из-под лимонада. Десять литров. Пустая. Можно туда.
— Хорошо. Арвен?
— У меня есть мешок. Большой. Из «Погребка Рохана». В нём можно спрятать всё. И даже Фангорна, если понадобится.
— Не понадобится, — заверил Леголас. — Итак. Действуем.

Часть третья: Операция «Ъ» (и квас тоже)

Он вернулся со сборов собратьев ...и обнаружил Гимли в прачечной подвала. Он сидел на полу, облитый квасом, с рыжей бородой с тоненькой белой нитью седины, покрашенной в фиолетовый цвет, и с выражением полного счастья на лице.
— Леголасик, — сказал он, — я понял. Я всё понял.
— Что ты понял, борода?
— Я понял, что седина — это не конец. Это начало. Это... — он сделал паузу, — ...фиолетовое начало. Я теперь фиолетово-седой. Как... как... — он задумался, — ...как синяк. Синяк с бородой.
— Это прекрасно, — сказал эльф, осторожно извлекая из его рук пустую бутылку. — А где остальные?
— Какие остальные?
— Ну те, которые ты... для репетиций.
— А, — гном махнул рукой. — Я их выпил. Все. Для храбрости. Потому что краска для волос — это страшно.
Леголас почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Все? Все три?
— Три? — Гимли удивился. — Я нашёл пять. Ты плохо прячешь, светлыш. Под чехлом для твоего старого лука. Я нашёл их в прошлом месяце. Но не сказал, потому что ты так старался.
Воин эльфийского королевства сел на край ванны. Пять. Пять бутылок. Он выпил пять бутылок кваса и покрасил бороду в фиолетовый. И теперь он думает, что он синяк.
— Гном, — сказал он медленно, — а ты знаешь, что синяки не пьют, и квас тоже?
— Знаю, — кивнул он. — Но я — исключение. Я — фиолетовый синяк. Мне можно.
Леголас понял, что эта битва проиграна. Но не вся война.
Тем временем Галадриэль вернулась домой и обнаружила Саурона в халате из доспехов, сидящего на горе немытой посуды и пытающегося прикурить от... рога короны.
— Сау... Ой-ей, что ты делаешь на этот раз!?
— Я пытаюсь понять, работают ли они, — ответил он серьёзно. — Рога. Может, они огнеупорные.
— Ты, ...! чу...Чучудик, наковавший целое колье с колец, они из железа!!!
— Это ты так думаешь. А я чувствую, как они... растут.
— Саурон, они не растут. Это просто шлем. Ты его надел. Вчера. Когда напился.
— Я не напивался. Я отмечал день РОГОВ КОРОНЫ.
— Ты выпил десять литров лимонада. 
— Это была... жертва. Во славу Мордора.
Белоснежная ведунья вздохнула. Она поняла, что переубеждать бесполезно. Она просто взяла банку рассола, которую прятала за унитазом, и поставила перед ним.
— Вот. Твой рассол. Пей. Только не говори, что это пламя Ока.
Саурон посмотрел на банку. Потом на эльфийку. Потом снова на банку.
— А это... не пламя?
— Нет. Это рассол. От огурцов. Которые ты ел вчера. С лимонадом.
— А... — он задумался. — А огурцы были... Мордорские?
— Земные, Саурон. Банальные, с пупырками.
— Жаль, — сказал он и сделал глоток. — А то я думал, что они дают магию.
Галадриэль поняла, что этот бой тоже проигран. Но она хотя бы спасла рассол. И то - уже хоть что-то.
А у Трандуила разворачивалась эпическая бойня. Азог, обнаружив, что последний ящик кваса исчез, впал в состояние, которое он сам называл «это ещё ласковый орк». Он метался по съемной каморке, с ором и с размаху разбивая об лоб всё, что попадалось под руку. Подушки. Книги. Пыль. Любимого! Фарфорового! оленя! Короля Эльфов (он потом долго плакал, но вождь орчьей орды сказал, что это была жертва во имя Твёрдой Башки).
— Хлюпик с бровями! — ревел он. — Где ящик? Я должен разбить его об лоб! До последней бутылки! Иначе я не достигну чести называться настоящим орком!
— Ты уже достиг! — кричал Трандуил, схоронившись, из дивана. — Ты самый суровый и отпетый орк, о котором Мордор может только мечтать! Ты просто зверь (в вашем, орчьем, смысле)!
— Нет! Я чувствую, что во мне ещё есть мягкость! Я должен её выбить!
— Ты её уже выбил! Вчера! Об моржа!
— Морж был недостаточно твёрдый!
— Морж был пластиковый, Азог! Пластиковый!
— Вот именно! Я должен найти настоящего моржа!
Его Блондинистое Величество понял, что это сражение он проигрывает. Он схватил фарфорового лося (того, что ещё умудрялся оставаться целым) и выбежал из квартиры. Орк бросился за ним, крича, что теперь он разобьёт об лоб лося, потому что фарфор — это твёрдо.
А у Арвен было тихо и спокойно. Фангорн сидел в дупле из скал и смотрел на четыре бутылки кваса (на самом деле две, но он видел четыре) и пытался выбрать, какую открыть.
— Арви, — сказал он задумчиво, — а если я открою не ту бутылку, что будет?
— Ничего, пенек. Они все одинаковые.
— А если я открою все четыре?
— Тогда ты будешь очень счастлив.
— А если я открою все четыре, и они окажутся... не квасом?
— А чем они могут оказаться?
— Ну... — ДЕРЕВИЩА задумался и проскрипел. — Смолой. Или... или...
— Или чем?
— Или... — он посмотрел на принцессу эльфов с трагической серьёзностью, — ...жидким короедом.
Арвен расхохоталась. Фангорн не понял, почему. Он решил, что это тоже оптический эффект.

Часть четвёртая: Эльфы празднуют

К вечеру все четыре эльфа собрались в катакомбах дворца Трандуила (Азог был отправлен «на тренировку» в клуб Тёмных Всадников, где разбивал об лоб Призраков их Коней, которые, по слухам, потом подали на него в суд). На столе стояли бутылки кваса —все, какие, с боем, все ж, были отобраны у их друзей. Они, все, как один, сидели в пижамах с котиками, с клубнично-сметанными масками на лицах, и ржали так, что соседи сверху стучали по батарее.
— Я хочу сказать тост, — объявил Леголас, поднимая бокал. — За нас. За то, что мы выжили, хоть и не отобрали весь квас у наших приятелей. И за то... — он сделал паузу, — ...что я накопил на брови.
— На брови? — переспросила Галадриэль.
— Ну да. Я же говорил. Заначка была на них. А Гимли её нашёл и выпил. Так что теперь у меня будет не заначка, а... — он икнул, — ...ржаное амбре с нотками багета.
— Чего? — не поняла Арвен.
— Я выпил столько, что теперь различаю все оттенки квасового амбре. И нотки сортов пшеницы от квасного восьмилетнего бухания местного алкаша Голума. Я его узнаю с зажатым носом. Он, кстати, ревновал меня к гному. Говорил, что я слишком смазлив для крепкой дружбы. А я говорил, что он слишком пьян для меня. Мы были б... отличными корешами.
Эльфы заржали. Леголас продолжал:
— А ещё я хвастаюсь, что стоимости всей стеклотары от количества, что я выпил, хватит на брови. Заткнуть за брови самого бога бровей. Ну, в смысле... — он запутался, — ...в общем, я молодец.
Арвен тем временем что-то сосредоточенно мастерила из осколков двух бутылок.
— Что это? — спросил Трандуил.
— Это, — эльфика подняла над головой сверкающую полупрозрачную бабочку, — самая желанная бабочка для энта. В восьмистах восьмидесяти восьми копиях. Я её сделала из осколков. Для Фангорна. Он будет счастлив. Если увидит, сквозь свои, заплеванные росой и паутинкой, очки 😝 Он меня обнимет. И я... — она смущённо потупилась, — ...я представляю эти обнимашки. Это будет лучший день в нашей жизни.
— А он знает, что это - бабочка энтов? — спросила Галадриэль.
— Нет. Но он поймёт. Мой дедок всегда всё понимает. Даже когда не понимает.
Король Трандуил тем временем собрал из коробки от кваса целый флот волшебных махоньких орлов. Он расставил их на столе и с гордостью объявил:
— Это мой флот. Я на нём улечу. В светлое будущее. Где нет Азога, разбивающего об лоб моих антикварных, ручной работы, фарфоровых косуль.
— Папа.. А ты знаешь, что он признал тебя побратимом? — спросил Леголас.
— Кто? Эта рожа, только и думающая о том, чего б ещё пробить своим лбом!? Когда?
— Ну, он... — его сын замялся. — Он пытался. Он сказал, что если ты пройдёшь инициацию племени орков, то сможешь каждый день путешествовать на настоящем чародейском орле. А потом разбил об лоб бутылку. В знак серьёзности.
Трандуил задумался. Потом посмотрел на свой флот. Потом на Фарфорового лося. Потом на бутылку кваса.
— А орел... Будет настоящий?
— Ну, он сказал «настоящий». Но он был навеселе от кваса. И у него лоб. Твёрдый.
— Ладно, — решил отец Леголаса. — Я подумаю. Но только если он перестанет разбивать об лоб моих рогатых декоративных зверят.
Колунья эльфов тем временем хихикала над чем-то в волшебной книге.
— Что там? — спросила Арвен.
— Я решила приколоться над Сауроном, — сказала та. — Я весь квас подменила сортами соды и активированного угля. А наклейки наколдовала. Смотрите: «Гендальф по башке настучит — Саурон горло квасом промочИт», «Жахни кваса - и нет загона!, открой все облики в себе Саурона». Представляю, как его будут задалбывать производители кваса и фаны. Они же подумают, что это официальная реклама. С Оком Мордора. С рогами.
Эльфы заржали так, что соседи... снизу тоже начали стучать по батарее. Наши герои не обратили внимания.

Часть пятая: Друзья возвращаются (и не только они)

Внезапно в окно постучали. Эльфы обернулись и увидели... руки. Две руки (кого-то из представителя представителей иных рас, не очень внятно). Они вывалились в окно, держа белый флаг. На флаге было написано:
«Галадриэль, побойся... ОКА smile.gif День кваса ж. ПС: я уже забронировал бокальчик того самого, что ты пила, получив мой первый предупреждающий знак. АНОНИМ 😝»
— Это Саурон, — сказала волшебница. — Он всегда так делает. Когда хочет помириться. Пишет записки. И подписывается «Аноним». С эмодзи. Он думает, что это загадочно.
— А вдруг... Это не он, — сказала принцесса, вглядываясь. — Это мой миллиардолетний буратино. Просто у него очки. Новые. Пыльные. Вот и не читает, что пишет.
— А почему тогда написано про «око»?
— Потому что Саурон попытался проверить Фангорну остроту глаз. Он запомнил. А потом вспомнил. И думает, что он теперь имеет особенные очи. Это же энт, у них тонкая душевная организация.
Все присутствующие переглянулись. Потом посмотрели на руки в проёме оконной рамы. Руки были связаны. В одной из них был ещё один белый флаг. В другой — что-то завёрнутое.
— Это что, чебурек? — спросил Трандуил
— Похоже на то, — сказал Леголас. — Чебурек по рецепту орков. С кольцом из носа. Металл орков. С тремя скрещенными когтями.
— С когтями? — отец лучшего лучника эльфов ахнул. — Это же... это же...
— Это Азог, — сказала Белая Ведьма. — Он всегда так делает. Когда показывает, что тебя приняли в семью орков. Заворачивает кольцо в чебурек. Чтобы было торжественно. И вкусно.
— А почему руки в окне? Почему не в дверь стучат?
— Потому что он тренируется. Он не может просто так зайти. Ему надо разбить что-нибудь об лоб. А в гостиничных квартирах всё уже разбито. Осталось только окно.
Тут в окне появились ещё руки. Руки... орка и гнома. Они препирались и толкались, пытаясь пролезть первыми.
— Пусти! — ревел Азог. — Я первый! Я с чебуреком!
— Нет, я первый! — кричал Гимли. — Я с рогами шлема Саурона! У гномы тоже празднуют день РОГОВ КОРОНЫ!
— У, своровал у обезоруженного шлем! Это не считается!
— Считается! Я на нем спать буду! Я из него есть буду! Я в нём... — он запнулся, — ...я в нём ходить буду сам!
Орк вытащил кляп изо рта Фангорна (да, это его все-тки ухитрились! выкинуть в окно). Кляпом оказался... Ещё один чебурек. В нём лежало колечко с когтями. Азог торжественно поднял его над головой и объявил Трандуилу:
—Белый Дохлик! Я, и мои братья с Мордора, принимаем тебя в стаю (одно кольцо от меня лично и как от вождя, другое - от имени всего племени орков)! Носи оба! Ты можешь каждый день путешествовать на настоящих магических орлах, мы пару отловили и выращиваем теперь свою породу их! Я обещаю! И я больше не буду разбивать об лоб твои фафоровые безделицы! Только об моржей! Пластиковых!
Тот посмотрел на чебуреки. Потом на Азога. Потом на Фарфорового лося. Потом снова на орка.
— А орлы... Правда настоящие?
— Настоящие! Я уже вырастил одного! Он ждёт в их стойле-гнезде. Я назвал его в твою честь - «Бровки-КокОтки»!
Трандуил вздохнул. Потом улыбнулся. Потом сказал:
— Ладно. Но если ты разобьёшь об лоб мой флот из коллекционных орлят...
— Не разобью! Клянусь! Я буду разбивать только пластиковых моржей!
Гимли тем временем пролез в окно, прямо по энту и через оного😝 , и объявил:
— Ваше Меткое Высочество! Я проверил. Твои стрелы попали в источники жидких кристаллов, гномы открыли новые копи! Уря! И я подарю тебе пару камушков для лука, после огранки, в признательность от нас! Навсегда... Как... как... — он задумался, — это будет вечно ...как рога! Которые у Саурона проросли от кваса!
Леголас посмотрел на него. На шлем. На рога. На его счастливое, немного безумное лицо.
— Борода, — сказал он, — ты же понимаешь, чей это шлем?
— Понимаю, — кивнул он. — Но это не значит, что я не могу его носить.
— Ты не Саурон.
— Я Саурон в душЕ.
— В дУше ты Саурон smile.gif
— Гимли Саурон. Это моё новое имя. Я его официально поменяю. Завтра. Когда просплюсь.
Эльф засмеялся. Потом обнял гнома. Потом сказал:
— Ладно. Но если ты будешь учить свою ватагу разбивать швырять бутылки...
— Не буду! Я буду учить их воровать шлемы! Это другое!
— Это то же самое.
— Это не то же самое! Саурон не швыряется бутылками кваса! Он... Он... — он задумался, — ...Саурон пьёт квас из рогов! Своих! Настоящих, как говорят гномы!
— У тебя нет настоящих рогов.
— У меня есть квас. Это почти то же самое.
Все вновь заржали (Гимли и орк тоже). Все обнялись. Потом все вместе отправились... в зоопарк. Потому что День Кваса был. И его надо было отметить. По-настоящему.

Часть шестая: Зоопарк (и его обитатели)

В зоопарке было весело. Азог вызывал на спарринг гориллу, колотя себя по груди и издавая звуки, от которых Тарзана, по слухам, увезли с инфарктом (он был в соседнем вольере, и он правда был впечатлён).
— Давай! — ревел орк. — Покажи, что ты можешь! Я бью лбом бутылки! Мне можно!
Горилла смотрела на него с недоумением. Потом показала ему язык. Азог воспринял это как вызов и начал бить себя по груди ещё громче.
— Мой брат по племени орков! — кричал Трандуил, размахивая бутылками кваса (в каждой руке). — Покажи этой макаке!
Он поливал обезьяну квасом. Примат матерился. На своём, горилльем. Азог видел, что не зря взял эльфа в побратимы, он был счастлив.
Гимли тем временем нашёл моржа. Живого. В соседнем вольере. Он плюнул в него, потом разбил об лоб льдину (видимо, легенды об орках также любили травить гномы вечерами в тавернах), потом попытался разбить бородой (он был уверен, что у него получится). Морж смотрел на него с презрением. Гном воспринял это как знак уважения.
— Леголасик! — кричал он. — Смотри! Я тоже тренируюсь! Я буду самым крутым гномом! Я разобью всё! Даже этого моржа!
— Борода, он не пластиковый!
— Тем лучше! Хрен моржовый — это тоже твёрдо!
Эльф с извинениями жестикулировал галдящим, возле жирного усатика с бивнями 🤗, пингвинам, объясняя, что это брачный ритуал. По приколу. На квас. Пингвины не понимали. Никогда не понимали. Но они были вежливы. Они кивали.
Саурон, ради шутки, исподтишка вернув свой шлем у Гимли, пришёл в вольер к козлам и баранами с быками. В шлеме. Они возмущённо кинулись его бодать. Из зависти. Потому что у него были супер-рога, а у них — обычные. Настоящие рога. А у него — железные. Но они всё равно завидовали. Потому что его рога были длиннее и красивее.
Галадриэль потом долго придумывала ему магические маскировки синяков. Израсходовала всю палетку волшебных тоналок. Саурон был счастлив. Он говорил, что теперь он похож на Око после Вулкана. Колдунья говорила, что он похож на Око после того, как в него боднули козлы. Саурон говорил, что это одно и то же.
А Фангорн скромно целовал в щёчку Арвен как любимую прапрапра...внучку, в стороне от этого любящего дружеского дурдома. В саду с эльфийскими бабочками. Они вместе кормили и гладили ближайшего "энтобабочку-ИРЛ". "Энтобабочка" была счастлива. Эльфийка была счастлива. Энт был счастлив. Он даже не заметил, что у него на голове шлем, побежавшего за орлами орков, Саурона. Он думал, что это его новые очки. Двоят. Но это было даже удобно. Он видел двух бабочек. И двух Арвен. И это было прекрасно.

Эпилог: Квас, дружба и немного... абсурда smile.gif

Вечером все собрались в... казарме Леголаса. Пили квас (то, что остался). Ели деруны, котлеты и чебуреки, которые его папа пожарил на ...квасе (он сказал, что это придаёт им «благородный вкус», но все поняли, что он просто нашел ещё одну причину не пить хлебный напиток людей, эльфов, гномов, и даже орков с энтами smile.gif в чистом виде).
Сам Леголас сидел на диване, обнимал Гимли по-братски (который к этому моменту уже смыл с себя краску и стал опять рыжим, а не фиолетовым) и говорил:
— Знаете, что? Я понял главное.
— Что? — спросили все хором.
— Что брови — это не главное. Главное — это... — он икнул, — ...это друзья. И квас. И... — он посмотрел на гнома — ...и фиолетовые синяки.
Расчувствовавшийся мелкий носатый и усатый бородач полез целовать его в макушку. Эльф засмеялся. Галадриэль обняла Саурона (который всё ещё был в шлеме, потому что «рога — это часть меня»). Трандуил "дал пять" Азогу (который пообещал, что больше не будет разбивать об лоб ничего, кроме пластиковых моржей). Фангорн обнял крепче Арвен (он так и не снял очки, потому что «оптический эффект — это весело»).
— А знаете, что самое смешное? — сказала вдруг она.
— Что?
— Что мы хотели просто отметить день Кваса. А получилось... — она обвела рукой комнату, — ...вот это.
— Это лучшее «вот это» в моей жизни, — сказала Король эльфов.
— Согласен, — кивнул его сын.
— И я, — сказала эльфийская Колдунья.
Их друзья молчали. Они были слишком счастливы для слов. Даже Гимли, который всё ещё немного думал, что он синяк. Даже Саурон, который всё ещё немного думал, что он Око. Даже Азог, который всё ещё немного думал, что он недостаточно твёрдый. Даже энт, который всё ещё немного думал, что он видит четыре бутылки.
Они все были очень счастливы. И это было самое главное.
— А теперь, — объявил Леголас, поднимая бокал, — давайте выпьем за... за... — он задумался, — ...за нас. За эльфов, которые отобрали квас. За орка, гнома и энта с магом, которые это пережили. И за... — он посмотрел на Гимли, — ...за фиолетовые синяки.
— За фиолетовые синяки! — закричали все хором.
И выпили. И засмеялись. И обнялись.
И это был лучший День Кваса в их жизни. Потому что он был абсурдный но эпичным. И смешным. И немного запутанным. И очень, очень пьяным от кваса wink.gif
Но главное — он был их. Всех вместе. И это было самое важное...
smile.gif
Вместо эпилога smile.gif
smile.gif
...И да, Азог потом долго извинялся перед гориллой. А Саурон — перед козлами. А Гимли — перед моржом. А Фангорн — перед очками. Но это уже совсем другая история...
smile.gif
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #778


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#квест
(_сказка/для малышей)
Флаундер, Немо и... Океан Ракушек

Жил-был на Большом Коралловом Рифе маленький жёлто-синий малыш - рыбка Флаундер. У него была заветная ракушка — розовая, как рассвет, и внутри неё шумел прибой. Флаундер так её любил, что решил подарить самой красивой девочке на рифе — рыбке-крылатке-девочке Лаки.
Но вот беда! Сосед Флаундера, весёлый полосатый кроха - рыбка-клоун - Немо, тоже увидел ракушку и попросил:
— Флаундер, дай посмотреть! Я только одним глазком!
Флаундер спрятал ракушку за камень и надулся, как рыба-ёж:
— Не дам! Это мой подарок для Лаки. И вообще, я её спрятал!
Немо обиделся и уплыл, вильнув хвостиком. А Флаундер поплыл к Лаки.
Лаки была очень капризной. Она посмотрела на ракушку, скривила губки и сказала:
— Фу, розовая? Я хотела голубую! И вообще, она не блестит! Не буду брать.
И уплыла, даже «спасибо» не сказала. Флаундер остался один с ракушкой в плавниках. И тут он понял: ракушка — это просто ракушка. А вот Немо — друг. Но он обиделся и помогать искать новую не захотел.
— Ладно, — вздохнула рыбка. — Сам найду самую красивую ракушку. Для Лаки. И для Немо. Чтобы все помирились!
И он поплыл вглубь океана. А там — опасности на каждом шагу!

🤔 ВЫБОР ПЕРВЫЙ:
Флаундер видит три тропинки:

1. Направо — в тёмную пещеру, где кто-то храпит.
2. Налево — к старому затонувшему кораблю.
3. Прямо — в заросли колючих актиний.

(Выбираем вариант 1 — в пещеру!)

Флаундер поплыл направо. В пещере было темно, и вдруг… «ХРРР-ПУФФ!» — кто-то храпел. Это была старая сонная мурена. Она открыла один глаз:
— Кто тут шумит? А, малыш. Что тебе?
— Я ищу ракушки, — робко сказал Флаундер. — Чтобы помириться с другом.
Мурена зевнула:
— Ракушки? Вон там, за камнем, целая куча. Но сначала… ВЫБОР ВТОРОЙ:

1. Спросить у мурены разрешения взять одну.
2. Тихонько схватить и уплыть.

(Выбираем вариант 1 — спросить разрешения!)

— Можно мне взять одну ракушку, пожалуйста? — вежливо спросил Флаундер.
Мурена улыбнулась (насколько может улыбаться мурена):
— Какой воспитанный малыш! Бери, конечно. И вот тебе совет: настоящий друг не тот, кто даёт тебе ракушки, а тот, кто прощает тебя, когда ты ведёшь себя как рыба-ёж.
Флаундер взял самую красивую голубую ракушку и поплыл обратно. Но тут — БУМ! — он запутался в старой сети. И кто его спас? Немо! Он всё это время тайком плыл за Флаундером, потому что волновался.
— Держись, Флаундер! — крикнул Немо и перекусил сеть.
А тут и Лаки приплыла — она увидела, как Немо спасает друга, и ей стало стыдно.
— Прости меня, Флаундер, — сказала Лаки. — Я была капризной. Твоя розовая ракушка была прекрасной. А дружба — ещё прекраснее.
Флаундер обнял обеих рыбок:
— И ты меня прости, Немо. Я не должен был жадничать. Ракушек в океане — целая куча! А друзей — раз-два и обчёлся.
И тут Лаки воскликнула:
— Смотрите! Вон там, на глубине, — пещера! И она вся усыпана ракушками!

🤔 ВЫБОР ТРЕТИЙ (последний!):

1. Нырнуть всем вместе в пещеру и набрать ракушек.
2. Остаться на рифе и просто обняться.

(Выбираем вариант 1 — ныряем!)

Друзья нырнули в пещеру. А там — целый океан ракушек! Розовые, голубые, золотые, полосатые! Они купались в ракушках, хохотали и брызгались. Лаки выбрала себе голубую, Флаундер подарил Немо самую блестящую, а себе оставил ту самую розовую — на память.
С тех пор Флаундер, Немо и Лаки играли вместе каждый день. И если кто-то из них начинал жадничать или капризничать, другие говорили:
— Эй, не будь как рыба-ёж! Ракушек много, а дружба — одна!
Мораль для малышей:
Не прячь ракушки в карман — прячь в карман друзей! А если обидел кого — вовремя скажи «прости». Ведь настоящий клад — это не ракушка, а друг, который плывёт рядом.
Перейти в начало страницы
 
  yosae32sinsa
Сообщение #779


Активный участник
***

Форумчанин
Сообщений: 59
Регистрация: 16.9.2025
Пользователь №: 32485
Благодарностей: 3



#вариация
+18
Совместно с GazeRo
(микс мотивов 😊 "Собор Парижской Богоматери" Гюго и... "Сумерек" Майер)

Вечность_не_для двоих )
ЧАСТЬ I: КОЛОКОЛЬНЯ И СТРАСТЬ

Брат Ансельм был уродлив.
Не просто уродлив — он был эстетически оскорбителен для любого, кто имел несчастье лицезреть его физиономию. Кожа его, несмотря на юные годы, напоминала старый пергамент, изъеденный молью, покрытый багровыми пятнами и шелушащимися коростами. Нос — с неестественно заострённым кончиком — придавал ему сходство с нетопырём. Уши торчали, как два капустных листа, а редкие, неестественно седые для его молодости, волосы клочьями свисали с черепа, словно паутина в заброшенном сарае.
Но глаза... Глаза у брата Ансельма были такие же молодые, как и положено, и они были прекрасны. Тёмные, глубокие, с длинными ресницами — они светились такой тоской и таким голодом отклика на свои чувства, что любая женщина, заглянув в них, почувствовала бы одновременно и жалость, и смутное беспокойство. И даже околдованность ими.
Порфирия. Так называли его недуг образованные лекари. Его организм с рождения не переносил солнечного света — стоило лучам коснуться его кожи, как она покрывалась волдырями и начинала кровоточить. Ночью же он чувствовал себя почти живым. Почти.
Брат Ансельм жил в келье при соборе Святой Марии Магдалины в небольшом городке на границе Франции и Испании. Днём он прятался за тяжёлыми шторами, переписывал манускрипты и молился. Ночью — выходил на колокольню и смотрел на площадь.
Именно там, в августе 1347 года, он впервые увидел Её.
Цыганский табор остановился на окраине города три дня назад. Горожане ворчали, но терпели — цыгане платили за постой, торговали лошадьми и предлагали услуги, о которых благочестивые христиане предпочитали не говорить вслух.
Она, молоденькая дочь табора, очаровательная и опасная этим, как их костер и дождь из магических карт, танцевала на площади в лучах восходящей луны.
Брат Ансельм, стоя на колокольне, вцепился в каменный парапет так, что костяшки пальцев побелели. Она двигалась, как вода в ручье — плавно, свободно, без единого лишнего движения. Её длинные чёрные волосы взметались в воздухе, словно живые змеи. Красная юбка с золотой вышивкой развевалась вокруг стройных ног. Браслеты на запястьях и щиколотках звенели в такт бубну, в который бил старик у костра.
Она была красива без единого изъяна. Таинственная, ещё более завораживающая прелестью своей невинной загадочности.
Брат Ансельм смотрел на неё с тех пор каждую ночь. И каждый день, как только имел возможность. Смотрел, как она танцует, как смеётся с соплеменниками, как ест, как расчёсывает волосы перед сном. Он знал, в каком фургоне она спит, знал, что она просыпается с первыми лучами солнца, знал, что она любит сладкие яблоки и терпеть не может лук.
Он знал о ней всё — и не знал ничего.
Потому что она никогда не говорила с ним, даже не знала о его существовании, не смотрела в сторону колокольни. Никогда не замечала тёмную фигуру, застывшую за парапетом. Никогда не слышала, как он шептал её имя — Мария, Мария, Мария, — словно молитву, словно проклятие.
Он не мог к ней выйти. Не мог показаться. Что он ей скажет? «Здравствуй, я то чудовище, которое ты, вероятно, видела в кошмарах»? Что предложит? Свою любовь лишь, ту, отчаянную, сотканную из одних воспоминаний о ней да грёз о её поцелуе?
Но однажды он не выдержал.
Было позднее утро — время, когда брат Ансельм обычно прятался в келье, завесив окна тряпками и молясь о скорейшем наступлении темноты. Но в тот день он вышел. Закутался в плащ с капюшоном, надвинул его на самый нос, натянул перчатки, чтобы скрыть узловатые пальцы с обломанными ногтями.
Она стояла у колодца, набирала воду. Одна. Солнце играло в её волосах, и она щурилась от удовольствия, подставляя лицо тёплым лучам.
Брат Ансельм подошёл к ней, шаркая ногами по булыжникам.
— Милостыня, — прохрипел он, протягивая монету. — Возьмите, добрая госпожа...
Она обернулась.
И закричала.
Не потому, что увидела его лицо — капюшон надёжно скрывал уродство. Нет, её испугал его голос — скрипучий, словно несмазанная дверь, его фигура — сгорбленная, странная, его протянутая рука в чёрной перчатке — слишком длинная, слишком тонкая.
Мария отшатнулась. Её нога поскользнулась на мокром камне у колодца. Она взмахнула руками, пытаясь удержаться за воздух, но гравитация была безжалостна.
Она упала.
Голова ударилась о каменный край колодца с глухим, тошнотворным звуком. Кровь — яркая, красная, живая — заструилась по светлым камням.
Брат Ансельм стоял, парализованный ужасом. Он хотел броситься к ней, поднять её, проверить, дышит ли она, но тело не слушалось. Он мог только смотреть, как жизнь уходит из неё — из той, которую он любил больше Бога, больше света, больше собственной проклятой жизни.
Он убил её.
Своей любовью. Своим уродством. Своим существованием.
Он отнёс её тело в табор.
Шёл через город на глазах у изумлённых, шарахавшившихся в стороны, горожан, неся на руках мёртвую девушку, и слёзы — настоящие слёзы — текли по его изъеденному болезнью лицу, оставляя влажные дорожки на багровых пятнах.
Цыгане окружили его молча. Мужчины сжимали ножи, женщины плакали, дети прятались за юбками матерей. Брат Ансельм опустился на колени и положил тело Марии на землю.
— Простите меня, — прошептал он. — Я не хотел... я не желал... простите...
Тишина. Долгая, тяжёлая тишина.
Потом вперёд вышла старуха. Сгорбленная, с лицом, изрезанным морщинами, словно карта древних дорог, с глазами — жёлтыми, как у старой совы. Она посмотрела на брата Ансельма, потом на тело внучки, потом снова на брата Ансельма.
И улыбнулась.
— Спасибо, — сказала она.
Брат Ансельм вздрогнул.
— Что?.. Я... я убил её...
— Ты принёс её домой, — старуха пожала плечами. — Это больше, чем сделали бы другие. Они бросили бы её в канаву и бежали б. А ты... — она прищурилась, вглядываясь в его лицо. — Ты любил её.
Это был не вопрос.
Брат Ансельм молчал.
— Я вижу, — старуха кивнула. — Вижу твою страсть. Она горит в тебе, как свеча в гробу. Ярко. И безнадёжно. — Она наклонилась к нему, и её дыхание — пахнущее травами и чем-то древним, потусторонним — коснулось его лица. — Ты хочешь снова её увидеть?
— Больше всего на свете, — прошептал он.
— Тогда так и будет, — старуха выпрямилась. — Я дарую тебе встречу. Но помни: то, что я делаю, — не благословение. Это... — она усмехнулась, обнажив гнилые зубы, — это урок.

ЧАСТЬ II: ПРОБУЖДЕНИЕ

Брат Ансельм умер через три дня.
Сердце просто остановилось — не выдержало горя. Он лежал в своей келье, глядя в потолок, и думал о Марии. О её волосах. О её глазах. О том, как она улыбалась, когда думала, что никто не видит.
А потом — темнота.
А потом — свет.
Не солнечный — он бы испепелил его. Нет, это был другой свет. Холодный, зеленоватый, словно от гнилушек в болоте. Брат Ансельм открыл глаза и обнаружил, что лежит на том же месте, где умер, — на полу кельи, в луже собственных выделений.
Он попытался встать. Тело слушалось плохо — словно суставы заржавели, словно мышцы превратились в мокрую тряпку. Он посмотрел на свои руки — те же длинные пальцы, те же обломанные ногти, но кожа... кожа стала серой, как у утопленника, и кое-где начала отслаиваться, и местами так сильно, что обнажала желтоватые волокна мышц.
Он был мёртв.
Но двигался.
Мария проснулась от холода.
Она помнила колодец. Помнила падение. Помнила удар. А потом — ничего. А потом — вот это: она стояла посреди табора, полупрозрачная, словно дымка над костром, и смотрела на собственное тело, лежащее на земле.
Старуха — бабушка, та самая, что говорила с монахом, — сидела рядом с её телом и что-то шептала. Слова были странные, гортанные, похожие на звук, который издаёт ветер в печной трубе.
— Что... — Мария посмотрела на свои руки. Сквозь них просвечивали звёзды. — Что происходит?
— Ты умерла, — сказала старуха, не поднимая головы. — И вернулась. Как я и обещала.
— Кому обещала?
— Тому, кто тебя убил. Тому, кто тебя любил. Тому, кто теперь будет с тобой до конца времён. Иди к нему, он ждёт.
Мария открыла рот — и закричала.
Они встретились на кладбище.
Брат Ансельм, шатаясь, брёл между могилами, пытаясь понять, что с ним произошло. Он чувствовал голод — странный, неестественный, не в животе, а в костях, в зубах, в самом своём существе. Он хотел... чего? Мяса? Крови? Он не знал.
А потом он увидел Её.
Мария стояла у надгробия, полупрозрачная, светящаяся призрачным светом. Её волосы всё ещё развевались, хотя ветра не было. Её глаза — чёрные, как бездна — смотрели прямо на него.
— Ты, — прошипела она.
Брат Ансельм замер.
— Ты! — Она бросилась к нему, но её руки прошли сквозь его тело, не причинив вреда. — Ты убил меня! Ты, чудовище, урод, монстр! Ты подошёл ко мне со своей мерзкой рукой, со своим мерзким голосом — и я умерла! Из-за тебя! Из-за тебя!
— Я не хотел... — начал он.
— Не хотел?! — Она закружилась вокруг него, словно вихрь. — Ты преследовал меня! Я чувствовала твой взгляд! Каждую ночь, каждую секунду — ты смотрел на меня из своей башни, как хищник на добычу! И ты думал, что я не замечу? Что я не почувствую?
Брат Ансельм опустил голову.
— Я люблю тебя, — сказал он тихо.
— Что?!
— Я люблю тебя. Любил с первого взгляда. Любил так, что не мог дышать. Любил так, что... — он посмотрел на свои серые руки. — ...что умер, когда ты умерла.
Мария замолчала. Её призрачное тело задрожало.
— Это... это не оправдание, — сказала она наконец, но голос её уже не был таким злым. — Ты не имел права. Ты не имел права любить меня. Ты меня не знал.
— Я знал, — брат Ансельм покачал головой. — Я знал, что ты любишь сладкие яблоки. Я знал, что ты встаёшь с рассветом. Я знал, что ты ненавидишь лук и обожаешь песни о дальних странах. Я знал, как ты смеёшься — тихо, словно боишься, что кто-то услышит. Я знал, как ты плачешь — украдкой, когда думаешь, что никто не видит. Я знал тебя, Мария. Знал лучше, чем ты сама себя знаешь.
Она смотрела на него. Долго.
— Ты сумасшедший, — сказала она.
— Возможно.
— Ты больной.
— Безусловно.
— Ты... — она запнулась. — Ты... красиво говоришь.
Брат Ансельм улыбнулся — впервые за много лет. Улыбка вышла жуткой — губы растянулись, обнажив почерневшие дёсны и желтоватые зубы, — но в ней было что-то... настоящее.
— Я старался, — сказал он.
Попытка разойтись провалилась в первый же день.
Брат Ансельм попытался уйти на восток. Мария — на запад. Они разошлись на сотню шагов, а потом... потом что-то дёрнуло. Словно невидимая верёвка, привязанная к их рёбрам, натянулась.
Они замерли.
Потом их потащило друг к другу. Неумолимо, как течение реки тащит щепку.
Через минуту они стояли лицом к лицу — точнее, лицом к призрачному лицу — и тяжело дышали (хотя ни одному из них дыхание не требовалось).
— Что это было? — спросила Мария.
— Полагаю, — брат Ансельм задумчиво потёр подбородок (кожа на подбородке отслоилась и осталась у него в руке; он смущённо приклеил её обратно), — это проклятие. Твоя бабушка... она сказала, что дарует нам встречу. Возможно, она имела в виду нечто большее, чем просто... встречу.
— Ты хочешь сказать, — Мария заскрежетала зубами (призрачными, но всё равно впечатляюще), — что мы теперь привязаны друг к другу? Навсегда?
— Похоже на то.
— НАВСЕГДА?!
— Ну, теоретически — пока одно из нас не... — он замялся. — ...не перестанет существовать.
— А когда это произойдёт?!
— Понятия не имею. Я впервые мёртв.
Мария застонала — звук вышел потусторонним, жутким, словно ветер в заброшенном склепе.
— Я ненавижу тебя, — сказала она.
— Понимаю.
— Я тебя просто... ненавижу.
— Это разумно.
— И не смей улыбаться своей... своей жуткой улыбкой!
Брат Ансельм перестал улыбаться. Отвалившаяся было кожа на подбородке снова отклеилась и упала на землю с тихим шлепком.
Мария посмотрела на неё. Потом на него. Потом снова на неё.
— Это будет долгая вечность, — сказала она.
— Боюсь, что так.

ЧАСТЬ III: ВЕКА
1350 год

Они поселились в заброшенной часовне на краю леса. Брат Ансельм (теперь просто Ансельм — какой из него монах?) сидел в углу и пытался читать Библию, но пальцы плохо слушались, а страницы рвались от малейшего прикосновения. Мария парила под потолком и считала трещины в штукатурке.
— Сорок семь, — объявила она. — Сорок восемь. Сорок девять...
— Я думал, призраки могут проходить сквозь стены, — сказал Ансельм, не поднимая головы.
— Могут. Но тогда я не смогу тебя видеть, а я должна, выходит, за тобой присматривать.
— Зачем?
— Потому, что, сам сказал - магия и... ты — ходячий труп, который разваливается на части. Кто-то должен следить, чтобы ты не потерял голову. В буквальном смысле.
Ансельм вздохнул. Вздох вышел хриплым, словно из мехов, набитых песком.
— Я не разваливаюсь.
— У тебя ухо на плече.
Он потрогал голову. Ухо действительно лежало на плече — аккуратное, серое, с прядью седых волос.
— Чёрт, — сказала она.
— Не поминай Нечистого всуе... А впрочем... Ты — призрак цыганки, который живёт в заброшенной часовне с зомби. Я думаю, даже Нечистый давно махнул на нас рукой.
Мария фыркнула. Это был первый раз, когда она издала звук, похожий на смех. Ансельм посмотрел на неё с удивлением.
— Что? — спросила она.
— Ничего. Просто... у тебя красивый смех.
— Замолчи.
— Молчу.

1423 год

Они постепенно невольно научились сосуществовать.
Мария как-то обнаружила, что может двигаться сквозь стены, но не может отойти от Ансельма дальше чем на 88 шагов. Ансельм обнаружил, что может жить без еды, но его тело продолжает гнить — медленно, но верно. Каждое утро он просыпался с новым куском отвалившейся кожи, с новым выпавшим зубом, с новым суставом, который перестал сгибаться.
— Ты становишься всё более... компактным, — заметила Мария однажды.
Он посмотрел на свои руки. Пальцев осталось 8, от обеих рук и обеих ног.
— Это не смешно.
— А по-моему, очень даже. Скоро ты превратишься в скелет. Будет забавно.
— Забавно?
— Ну, в сравнении с остальным. — Она пожала плечами (призрачными плечами, которые просвечивали сквозь плащ). — Мы живём в смерти, Ансельм. Мы привязаны друг к другу, как два каторжника одной цепью. Ты гниёшь, я существую в виде полупрозрачной дымки. Единственное, что нам остаётся, — это находить это забавным.
Ансельм задумался.
— Ты права, — сказал он наконец. — Это единственное, что нам остаётся.
— Вот видишь. — Мария улыбнулась — впервые за семьдесят лет. — Ты начинаешь понимать.

1568 год

А порой они ссорились из-за ерунды.
Ансельм однажды нашёл в лесу мёртвую ворону и принёс её в часовню — он хотел попробовать, сможет ли он есть. Мария заявила, что это отвратительно. Ансельм сказал, что она просто завидует, потому что не может есть вообще. Мария сказала, что она не завидует, а испытывает эстетическое отвращение. Ансельм сказал, что эстетическое отвращение — это роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого есть тело.
Мария замолчала.
Потом сказала:
— Ты прав. Прости.
Ансельм посмотрел на ворону. Потом на неё.
— Я тоже прошу прощения, — сказал он. — Это было... глупо.
— Очень глупо.
— Ужасно глупо.
— Просто отвратительно.
Они посмотрели друг на друга. Ансельм улыбнулся — теперь у него не было половины зубов, и улыбка выходила ещё более жуткой, чем раньше. Мария засмеялась — призрачным, звенящим смехом, от которого дрожали стены.
— Ты ужасен, — сказала она.
— Ты тоже, красавица.
— Я — призрак. Я должна быть ужасной.
— Логично.

1789 год

Случалось им и заставать всякое, в бесконечной череде Истории, словно проходившей сквозь и, в то же время, мимо них. Такое, скажем, как... Революция во Франции.
Ансельм и Мария прятались в подвале разрушенного монастыря. Снаружи кричали люди, горели костры, пахло кровью и страхом.
— Знаешь, — сказала Мария, паря у потолка, — я думаю, в этом есть что-то... символичное.
— Что? — Ансельм пытался собрать свои кости в правильном порядке. Левая рука не хотела вставляться в плечевой сустав.
— Мы. То, что мы есть, уже столько, что видим это. Монах, который стал монстром. Цыганка, которая стала призраком. Это... — она подыскивала слово. — Это карма.
— Карма?
— Ну, или рок. Или проклятие. Что-то такое.
— Ты думаешь, мы заслужили это?
— Я думаю, — Мария опустилась на пол и села рядом с ним (призрачные юбки прошли сквозь камень, но она сделала вид, что всё в порядке), — что мы заслужили друг друга.
Ансельм перестал возиться с рукой.
— Это... — он сглотнул (горло скрипнуло, как несмазанная петля). — Это самый романтичный комплимент, который я получал за... сколько? Четыреста лет?
— Четыреста сорок два.
— Четыреста сорок два года. О, Господи .
— Не поминай...
— Я знаю, я знаю.
Они сидели в тишине. Снаружи доносились крики: «Свобода! Равенство! Братство!»
— Думаешь, у них получится? — спросила Мария.
— Что?
— Свобода. Равенство. Братство.
Ансельм посмотрел на свою руку — серую, гниющую, с тремя пальцами. Потом на Марию — полупрозрачную, светящуюся, прекрасную.
— Не знаю, — сказал он. — Но я думаю, что свобода — это не то, что можно получить. Это то, что можно только... отпустить.
— Философ.
— Мертвец. Мёртвые любят философствовать. Надо ж как-то убить вечность smile.gif

1854 год

Хоть они и не признавались друг другу в этом, они... Они научились даже развлекаться вместе.
Мария одной ночью обнаружила, что может вселяться в людей — ненадолго, на несколько минут. Она использовала эту способность, чтобы пугать прихожан у священников, целовать чужих мужей спящих женщин и воровать сладости с прилавков.
Ансельм обнаружил, что его тело, несмотря на гниение, всё ещё может двигаться. Он использовал это, чтобы гулять по ночам, пугать собак и смотреть на звёзды.
Однажды ночью они сидели на крыше собора (Мария парила, Ансельм сидел, свесив ноги — одна нога отвалилась и упала на мостовую с тихим стуком).
— Помнишь, — сказала Мария, — как ты смотрел на меня с колокольни в первый раз?
— Помню.
— Что ты чувствовал?
Ансельм задумался.
— Голод, — сказал он наконец. — Не тот голод, что сейчас — это просто... пустота. Нет, тогда это был голод по взаимности восторга и окрыленности, по касанию к красивой девушке, жизни. По теплу. По... — он посмотрел на неё. — То есть... По тебе.
Мария молчала.
— А сейчас? — спросила она.
— Сейчас... — Ансельм улыбнулся (теперь у него совсем не было зубов, и улыбка была просто_ мило и чуть потешно даже_ жуткой). — Возможно, все ещё то же самое, иногда smile.gif Сейчас я просто рад, что ты рядом. Даже, если ты невыносима.
— Я невыносима?
— Наверное, иногда, как и я))) Ты паришь над моей головой и комментируешь моё гниение. Это невыносимо. Но это - прекрасно.
— Это забота?
— Это садизм? Если - "да" - Самый интересный на моих веках.
— Это...
Они замолчали. Слово повисло в воздухе, как призрак — почти осязаемое, но неуловимое.
— Я не говорил... — начал Ансельм.
— Я знаю.
— Я имею в виду...
— Я знаю, что ты имеешь в виду.
— Мария...
— Не надо. — Она покачала головой. — Не надо говорить это. Не сейчас. Может быть... может быть, никогда. — Она посмотрела на него, и в её глазах (призрачных, светящихся, прекрасных) было что-то, от чего у Ансельма защемило в груди (точнее, в том месте, где раньше было сердце). — Мы уже связаны. Мы уже вместе. Слова... слова ничего не изменят.
Ансельм кивнул.
— Хорошо, — сказал он.
— Хорошо, — сказала она.
И они продолжили смотреть на звёзды.

1923 год

У Ансельма вдруг отвалилась голова.
Это произошло внезапно — он просто чихнул (хотя не должен был), и голова слетела с шеи, покатилась по полу и остановилась у ног Марии.
Мария посмотрела на голову. Потом на тело. Потом снова на голову.
— Ой, — сказала она.
Тело Ансельма стояло, покачиваясь, и пыталось найти голову руками. Руки (их осталось две, и обе плохо слушались) шарили по воздуху.
— Помоги мне, — прохрипела голова. — Я ничего не вижу.
Мария подняла голову. Она была тяжёлой — мёртвая плоть, обтянутая серой кожей, с пустыми глазницами (глаза давно вытекли) и оскаленными челюстями с удлиненными заостренными зубами мудрости (последними, умудрившимися ещё не выпасть в недрах рта).
— Ты... — Мария замялась. — Ты выглядишь... эстетично.
— Заткнись и приделай меня обратно, хорошенькая дура.
Она попыталась. Но голова не держалась — шейные позвонки сгнили, мышцы превратились в труху. Голова падала снова и снова, с глухим стуком ударяясь о каменный пол.
— Чёрт, — сказал Ансельм (голова). — Чёрт, чёрт, чёрт.
— Не поминай...
— Я Знаю. Помолчи!
Мария села рядом (призрачная фигура снова прошла сквозь камень, но теперь ей было всё равно). Она смотрела на голову Ансельма — на его лицо, изъеденное гниением, на его глаза, которых не было, но которые всё ещё смотрели на неё, невидимо, она чувствовала это.
— Что теперь? — спросила она.
— Не знаю. — Голова попыталась улыбнуться, но челюсть отвалилась. — Кажется, это конец.
— Конец чего?
— Меня. Моего... существования. — Голова вздохнула (странный звук — воздух выходил через дыру в щеке). — Я думал, что буду жить вечно. Глупо, да?
Мария молчала.
— Мария?
— Я пока все еще здесь.
— Я хотел сказать... — Голова запнулась. — Я хотел сказать, что... что я люблю тебя. Я знаю, ты не хочешь это слышать. Я знаю, это ничего не меняет. Но я хочу, чтобы ты знала. Я все ещё люблю тебя. Все эти годы — пятьсот, шестьсот, сколько их было? — я любил тебя. Каждую секунду. Каждое мгновение. Даже когда ты бесила меня. Даже когда ты парила над головой и комментировала моё гниение. Даже когда...
— Замолчи.
— ...даже когда ты сказала, что ненавидишь меня. Я любил тебя. И буду любить. Даже сейчас. Даже когда... — он посмотрел вниз, на своё тело, которое уже начинало рассыпаться в прах. — Даже когда меня не будет.
Мария смотрела на него.
Потом — медленно, осторожно — она протянула руку. Её призрачные пальцы коснулись его щеки. Он ничего не почувствовал — призрак не может коснуться мёртвой плоти, — но это было... что-то. Что-то важное.
— Я... знаю это, — сказала она тихо. — Я знаю, Ансельм. Я всегда знала.
— И...?
— И... — она улыбнулась. Впервые за шестьсот лет её улыбка была... тёплой. Не насмешливой, не злой, не усталой. Просто тёплой. — И я тоже. Наверное. Где-то там. Глубоко внутри.
— «Наверное»?
— Не дави на меня. Я призрак. У меня нет сердца. — Она замялась. — Метафорически.
— Метафорически?
— Метафорически я тебя... люблю. Наверное. Немного. Совсем чуть-чуть.
Голова Ансельма засмеялась — хрипло, булькающе, но всё-таки засмеялась.
— Это... это лучшее, что я слышал за шестьсот лет.
— Не обольщайся.
— Я и не обольщаюсь.
— Хорошо.
— Хорошо.
Тело Ансельма рассыпалось. Кости упали на пол, кожа обратилась в пыль, череп (тот, что был головой) покатился по полу и остановился у стены.
Мария смотрела на него.
А потом — впервые за шестьсот лет — она заплакала. Призрачными, светящимися слезами, которые исчезали, не долетев до пола.

ЧАСТЬ IV: СВОБОДА

Она почувствовала это сразу.
Верёвка, которая держала её рядом с Ансельмом, натянулась в последний раз — и лопнула. Где-то, как в, этой странной, страшной, грустной, их, сказке, ее незримые крылья, расправившиеся, вспорхнули роем почти призрачных белых бабочек в луну. Мария покачнулась, словно от удара. Мир вокруг стал... другим. Больше не было невидимой стены в 88 шагах. Она могла идти куда угодно. Куда угодно.
Она была свободна.
Мария подлетела к окну. На улице был день — солнечный, яркий, живой. Люди ходили по тротуарам, ездили машины, лаяли собаки. Мир продолжал существовать, словно ничего не случилось.
Словно не умер человек, который любил её более, чем шестьсот лет.
Она обернулась. Кости Ансельма лежали на полу — аккуратной кучкой, словно кто-то собрал их в спешке и забыл. Череп смотрел на неё пустыми глазницами.
— Ну вот, — сказала Мария. — Ты своего добился. Ты умер. Окончательно.
Череп молчал.
— И что мне теперь делать? — Она парила над костями, чувствуя себя... странно. Пусто. Словно часть её тоже рассыпалась в прах. — Я свободна. Я могу идти куда хочу. Я могу... — она замолчала.
Что она могла?
За шестьсот лет она забыла, как это — быть одной. Забыла, как это — не чувствовать рядом его присутствие. Забыла, как это — не слышать его хриплый голос, не видеть его гниющее тело, не ощущать его... его.
— Я все ещё ненавижу тебя, ни смотря ни на что — сказала она черепу. — Ты знаешь это? Я ненавижу тебя за то, что ты меня бросил. За то, что ты умер. За то, что ты оставил меня одну.
Череп молчал.
— Но я... — Мария запнулась. — Но я... наверное... тоже тебя люблю. Немного. Совсем чуть-чуть. — Она посмотрела на кости. — Ладно. Больше чем чуть-чуть. Намного больше. Я все ещё, вместе с этим, люблю тебя, Ансельм. Я тоже люблю тебя, странный дурачок. Я люблю тебя, и я не знаю, что мне теперь делать без тебя.
Она опустилась на пол. Призрачные колени прошли сквозь камень, но она не обратила внимания. Она сидела рядом с костями и смотрела на них.
— Помнишь, — сказала она тихо, — как ты пришёл ко мне с той монетой? Как ты протянул руку в перчатке? Как сказал «милостыня, добрая госпожа»?
Череп молчал.
— Я тогда испугалась. Не тебя — твоего голоса. Он был такой... странный. Словно из могилы. — Она усмехнулась. — Иронично, да? Я испугалась голоса из могилы, а потом сама стала призраком.
Она помолчала.
— А потом ты принёс меня в табор. Я помню это — как сквозь сон. Ты держал меня на руках, и плакал, и просил прощения. Бабушка сказала, что ты любил меня. Я не поверила. Как можно любить кого-то, кого не знаешь?
Череп молчал.
— Но ты знал меня. Ты знал меня лучше, чем кто-либо. Ты знал, что я люблю сладкие яблоки. Ты знал, что я встаю с рассветом. Ты знал... — она сглотнула (призрачная слюна исчезла, не долетев до пола). — Ты знал меня. И ты любил меня. Несмотря на то, что я... что я была такой... такой...
Она замолчала.
— Такой, какой я была, — закончила она наконец. — Ты любил меня такой, какой я была. А я... я даже не сказала тебе спасибо.
Она посмотрела на череп.
— Спасибо, Ансельм. За то, что ты меня любил. За то, что ты был рядом. За то, что ты... — она улыбнулась сквозь слёзы. — За то, что ты был таким уродливым, жутким, невыносимым зомби. Таким прекрасным.
Череп молчал.
— Но я всё равно тебя ненавижу, — добавила она. — За то, что ты умер. За то, что оставил меня. За то, что... за то, что я теперь не знаю, как жить дальше.
Она сидела рядом с костями всю ночь. А когда взошло солнце — призрачное солнце, которое не могло ей повредить, — она встала.
Она поцеловала череп.
— Ладно, — сказала она. — Ладно. Ты умер. Я свободна. Я могу идти. — Она посмотрела на череп. — Но я не пойду. Я останусь здесь. С тобой. Пока... пока не знаю. Пока что-нибудь не изменится. Пока я не найду способ... — она замялась. — Не знаю. Способ вернуть тебя. Или способ умереть окончательно. Или... что-нибудь.
Череп молчал.
— Я люблю тебя, — сказала Мария, немного погодя опять, не в силах молчать даже долго без него словно. — Наверное. Немного. Совсем чуть-чуть. — Она помолчала. — Ладно. Я люблю тебя. Сильно. Очень сильно. Так сильно, что это отвратительно. Так сильно, что я готова сидеть здесь с твоими костями до конца времён. Так сильно...
Она замолчала.
Потом засмеялась — призрачным, звенящим смехом, от которого задрожали стены.
— Ты бы сказал, что это романтично, — сказала она. — Ты бы сказал, что это самый романтичный комплимент, который ты слышал за шестьсот лет. Ты бы... ты бы...
Она снова заплакала.
А потом — когда слёзы высохли (призрачные слёзы высыхают быстро) — она села рядом с костями и начала ждать.
Она не знала, чего именно. Может быть, конца времён. Может быть, нового проклятия. Может быть, чуда.
Она просто ждала.
Потому что это было единственное, что ей оставалось.

ЭПИЛОГ: ВЕЧНОСТЬ

Наши дни
В заброшенной часовне на краю леса (теперь — в национальном парке, куда водят экскурсии) иногда видят странные вещи.
Туристы рассказывают о полупрозрачной фигуре женщины в красной юбке, которая парит над полом и что-то шепчет. О серых костях в углу, которые иногда двигаются — сами по себе, без всякой причины. О голосе — хриплом, словно из могилы, — который иногда слышен в тишине: «Мария... Мария... ты здесь?»
А ещё — о том, как призрак женщины иногда улыбается. Грустно, но тепло. И отвечает:
— Здесь, дурачок, рядом. Где мне ещё быть?
И тогда — если очень внимательно прислушаться — можно услышать смех. Два смеха: один — призрачный, звенящий; другой — хриплый, булькающий.
Смех двух существ, которые любят друг друга.
Несмотря ни на что.
Несмотря на смерть. Несмотря на гниение. Несмотря на века.
Несмотря на всё.

P.S. Где-то под землей старуха-цыганка смотрит на это через хрустальный шар и ухмыляется.
— Я же говорила, — бормочет она. — Урок. Для обоих. И они его усвоили.
Она откидывается в кресле и делает глоток чего-то горячего, пахнущего травами и древностью.
— Может, слишком жестоко? — спрашивает она саму себя. — Может, слишком долго?
Она пожимает плечами.
— Зато эффективно.
И возвращается к своему вязанию — шарфу из призрачной пряжи, который никогда не будет закончен.
Как и их история.
Перейти в начало страницы
 
  GazeRo888
Сообщение #780


Местный
****

Форумчанин
Сообщений: 250
Регистрация: 31.3.2025
Пользователь №: 32193
Благодарностей: 79



#посвящение
С Признательностью, Автору идеи - Lady Blackie_,.. ❣️ )

Пламя, Что Не Гаснет
Часть I: Принц Без Дракона

Давным-давно... Рейгель Таргариен стоял на балконе своих покоев в Красном Замке, и ветер с Черноводной трепал его почти белые волосы — такие светлые, что при луне они казались серебряным пламенем. Тёмные брови, резко контрастирующие с этой бледностью, были красиво почти сведены к переносице. Светло-фиолетовые глаза, которые придворные дамы находили прекрасными, сейчас были полны горечи.
Девятнадцать лет. Все свои девятнадцать лет он жил в тени своих предков.
— Яйцо, — прошептал он, и слово это прозвучало как проклятие. — У всех есть яйцо. У каждого Таргариена в колыбели лежит драконье яйцо.
Но не у него.
Его колыбель была пуста. Ни треснувшей скорлупы, ни тёплого камня, ни даже окаменевшего реликта, который можно было бы прижать к груди и мечтать. Ничего. Словно сами боги решили: этот — не настоящий дракон.
Рейгель прижал ладонь к груди, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро, слишком неровно. Врачи говорили, что у него слабое здоровье. Мать, королева, плакала, когда он в очередной раз заболевал лихорадкой. Мейстеры качали головами, шепчась о «хрупкой крови» и «наследственной слабости». А однажды, когда он порезался о край стола, кровь не остановилась. Не свернулась. Просто текла, алая и бесконечная, пока придворный лекарь не прижёг рану.
Несвертываемость крови. Болезнь, что делала его телом — стеклом. Хрупким. Смертным.
Он усмехнулся горько и вернулся в покои, где горели свечи и на столе лежали старые свитки. Он собирал их годами — трактаты о драконах, о магии Валирии, о тех временах, когда его род был силой, с которой считались сами боги. Но особенно его привлекали записи о мифическом грядущем спасителе - Бриндене Риверсе.
Трёхглазая Ворона.
Кроворон. Бастард, ставший в будущем одним из самых могущественных магов Вестероса. Говорили, что он видел сам то, что будет, в снах. Что он может там вселяться в животных, в деревья, в саму память мира. И Рейгель читал о нём так часто, что начал видеть его в собственных сновидениях.
Нет. Не во снах.
Наяву.
В ту ночь Рейгель не спал. Лихорадка снова подкрадывалась — он чувствовал её в костях, в горячей коже, в том, как расплывалось зрение. Он сидел у окна, глядя на звёзды, когда тень отделилась от стены.
Ворон.
Огромный, чёрный, с перьями, что блестели как обсидиан. И у него было три глаза. Третий — красный, пылающий, — смотрел прямо в душу Рейгеля.
А потом ворон заговорил.
— Принц без дракона.
Голос был не птичьим. Он был человеческим, глубоким, старым, и он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно.
Рейгель хотел закричать, но не смог. Тело не слушалось.
— Ты знаешь меня, — продолжил ворон, и его форма начала меняться. Перья опадали, как снег, и на их месте появлялась бледная кожа, белые волосы, красные глаза — глаза, полные вековой мудрости и печали. Юноша, прекрасный и страшный одновременно. Бринден Риверс в своей истинной форме, какой он будет до того, как станет деревом, до того, как станет легендой.
— Ты... — прошептал Рейгель. — Ты не настоящий. Ты — миф.
— Мифы — это пророчество... или память, которую мир не смог забыть, — ответил Бринден. Он протянул руку, и Рейгель увидел, как сквозь его пальцы просвечивают звёзды. — Я пришёл сказать тебе то, что ты должен услышать, Рейгель из дома Таргариенов. Ты плачешь о том, чего у тебя нет. Но сила рода не в том, что было дано при рождении. Сила — в том, что ты вернёшь.
— Верну? — Рейгель почувствовал, как что-то холодное сжимается в груди. — Что я могу вернуть? Я не могу даже порезаться без риска умереть!
Бринден улыбнулся. Улыбка была печальной.
— Только возвращение того, что уже ушло, вернёт и мощь рода Таргариенов. Ты это понял, не так ли? Ты уже знаешь, что должен сделать.
И видение рассыпалось.
Рейгель очнулся на полу, дрожащий, в луже холодного пота. Сердце колотилось как безумное, а в голове звучали слова: возвращение того, что уже ушло.
Он понял.
Он должен умереть.
Не просто умереть — вернуться. Пройти через смерть и выйти по другую сторону. Стать ещё одним Трёхглазым. Новым драконом. Принести роду ту силу, что была утрачена.
Безумие? Возможно. Но Рейгель был Таргариеном, а Таргариены всегда ходили по краю безумия.

Часть II: Ритуал

Он готовился три месяца.
В тайной библиотеке Красного Замка, куда не заходили даже мейстеры, он нашёл то, что искал: трактат о некромантии, написанный валирийским магом за тысячу лет до Завоевания. Там говорилось о ритуале, что позволяет душе перейти в другое тело — тело, что уже мертво или ещё не родилось. Тело, что связано с магом кровью и намерением.
Рейгель не хотел вселяться в чужое тело. Он хотел вернуться. И для этого ему нужно было тело, которое он сам создаст — или которое уже ждёт его где-то.
Он нашёл портрет в старом сундуке на чердаке башни. Портрет был написан маслом, и краски почти не выцвели. На нём была изображена девушка — юная, прекрасная, с почти белыми волосами и светло-фиолетовыми глазами. Она была похожа на него самого, словно сестра-близнец, которую он никогда не знал. На её щеке, чуть ниже глаза, было алое родимое пятно — причудливое, в форме дракона, с раскрытыми крыльями и изогнутым хвостом.
Рейгель смотрел на портрет и чувствовал, как что-то в нём отзывается. Узнавание. Словно он всегда знал это лицо.
Она.
Он не знал, кто она. На обороте холста было нацарапано имя, почти стёршееся: Эин... Дальше — неразборчиво. Но это не имело значения. Она была идеальна. Она была им.
Он нарисовал на своей щеке такое же родимое пятно — красной тушью, смешанной с его собственной кровью. Алая метка, как у Бриндена, в его, драконьей форме.
— Ты вернёшься, — прошептал он портрету. — Мы вернёмся.
Ночь ритуала была безлунной.
Рейгель заперся в подвале башни, где когда-то держали пленников. Стены были влажными, пахло землёй и железом. Он расставил свечи в круг, начертал на полу валирийские руны, положил в центре портрет. И взял нож.
— Кровь за кровь, — сказал он, и голос его не дрогнул. — Жизнь за жизнь. Пламя за пламя.
Он надрезал запястье. Кровь хлынула — алая, горячая, слишком быстрая. Несвертываемость. Его проклятие. Его смерть.
Но сейчас — его ключ.
Он стоял в центре круга, позволяя крови капать на руны, на портрет, на пол. Свечи вспыхнули ярче — белым, слепящим светом. Воздух задрожал.
— Я, Рейгель из дома Таргариенов, принц крови дракона, отдаю свою жизнь за то, что было утрачено! — крикнул он. — Верни мне силу! Верни мне пламя! Верни... меня!
Мир взорвался.
Боль была такой, что он не смог даже закричать. Тело выгнулось дугой, кровь точно текла из носа, из глаз, из ушей. Свет стал тьмой, тьма стала светом, и где-то в этом хаосе Рейгель почувствовал, как его душа отделяется от тела — легко, словно сбрасывая старое одеяло.
Он увидел портрет. Девушка с алой меткой смотрела на него, и её глаза были живыми.
Иди, — сказала она без слов. — Я жду.
И Рейгель шагнул в неё.

Часть III: Пробуждение

Несколько веков спустя... Первое, что она почувствовала, была прохлада. Не холод — прохлада. Словно кто-то провёл влажной тканью по её коже, стирая боль.
Она открыла глаза.
Потолок был каменным, сводчатым, в трещинах. Пахло землёй и старой кровью. Она лежала на полу в подвале — в кругу погасших свечей, среди размазанных рун.
Она села. Медленно. Тело слушалось, но было другим. Легче. Меньше. Изящнее. Волосы падали на лицо — почти белые, длинные. Она поднесла руку к щеке и нащупала шрам. Неровный, тонкий, в форме дракона. Он был зажившим, словно ему было много лет.
— Я... — Голос был высоким, женским. — Я... ЭинЕлль.
Имя пришло само. Как будто всегда было там, внутри. Эинелль Таргариен. Девушка с портрета. Девушка, которой не существовало.
Или существовало?
Она посмотрела на свои руки. Тонкие пальцы, бледная кожа, ногти без малейшего изъяна. Она коснулась лица — юного, гладкого, красивого. И улыбнулась.
— Получилось.
Ритуал сработал. Она умерла как Рейгель и возродилась как Эинелль. Трёхглазая Ворона не обманул. Возвращение того, что ушло — вот оно. Она вернулась из мёртвых. Значит, мощь рода вернётся. Значит, драконы...
Драконы.
Эинелль вскочила на ноги. Голова закружилась — тело было слабым, непривычным, — но она устояла. Огляделась. В углу лежали её старые вещи: мужская одежда, слишком большая для этого тела. Она переоделась — рубашка висела мешком, штаны пришлось подвязать верёвкой. Но это не имело значения.
Она выбежала из подвала, поднялась по лестнице, вырвалась на крышу башни — и замерла.
Небо было алым. Не от заката — от драконов.

Часть IV: Танец Драконов

Их было шесть.
Шесть драконов кружили в небе над Королевской Гареей, и Эинелль смотрела на них, забыв дышать.
Она видела драконов раньше — издалека, на турнирах, когда всадники пролетали над городом. Но никогда — так близко. Никогда — так.
Две пары переплетались в воздухе, словно в брачном танце. Чешуя блестела на солнце: золотая, бронзовая, серебристая, алая, чёрная, как ночь. Их крылья создавали ветер, что трепал волосы Эинелль, их рёв был музыкой — древней, дикой, прекрасной.
А внизу, на площадке перед замком, стояли люди.
Эинелль узнала их сразу. Она видела их портреты, читала о них в хрониках, пока переносилась астрально в их измерение. Но хроники лгали. Хроники говорили о войне, о предательстве, о Танце Драконов, что уничтожил и зверей дома Таргариен, и сам род. Но здесь...
Здесь не было войны. Ведь вот они - ящеры и...
Три пары стояли рука об руку, глядя в небо. И их лица светились такой любовью, такой радостью, что у Эинелль перехватило горло.
Рейнира — прекрасная, с почти белыми волосами и тёмными бровями, в платье цвета крови дракона — стояла рядом с Харвином. Он был темноволосым, зеленоглазым, мужественным, и его рука лежала на её округлившемся животе. Беременна. И счастлива.
Хелейна — мечтательная, с глазами, что видели больше, чем этот мир, — прижималась к Дейрону. Его тёмно-рыже-коричневые волосы трепал ветер, шрам на щеке делал его лицо ещё более милым, а тёмные глаза смотрели на Хелейну с обожанием. Её живот тоже был чуть округлым. Она ждала ребёнка.
Лейна — дикая, прекрасная, с водопадом белых волос — смеялась, глядя на Деймона. Он обнимал её за талию, и в его глазах, обычно таких опасных, была только нежность. Они только что стали родителями — Эинелль видела двух маленьких дракончиков, что кружили вокруг родителей, ещё неуклюжих, но уже гордых.
И все шестеро смотрели на небо, где их драконы танцевали.
Эинелль почувствовала, как что-то острое сжало грудь.
У них есть всё. Драконы. Дети. Любовь. А у меня...
Она коснулась своего лица. Шрам от дракона. Метка, что делала её не такой. Почти белые волосы, слишком заметные. Слишком... таргариеновские.
Она не была готова. Не была достойна.
Эинелль развернулась и убежала обратно в башню.
В сундуке, среди старых вещей Рейгеля, она нашла парик. Чёрный, густой, тяжёлый. Она надела его, спрятав белые волосы. Посмотрела в осколок зеркала.
Теперь она была просто девушкой. Незаметной. Обычной.
Так лучше, — подумала она. — Так я смогу подойти ближе. Узнать их. Понять, что мне делать.
Она не знала, что делать. Пророчество сбылось — она вернулась. Но где её дракон? Где её яйцо? Где та сила, что должна была прийти?
Может быть, она ошиблась. Может быть, Бринден имел в виду что-то другое. Может быть...
Нет. Не думай об этом. Просто иди. Смотри. Слушай.
Она вышла из башни и направилась к замку.

Часть V: Праздник

Пир был в самом разгаре.
Эинелль пробралась в зал через боковую дверь, стараясь держаться в тени. Слуги сновали туда-сюда с подносами, музыканты играли что-то светлое и радостное, а в центре зала, за длинным столом, сидели те самые шестеро.
Она подошла ближе.
— ...и тогда Деймон сказал: «Если это мальчик, назовём его в честь отца», — Лейна смеялась, откинув голову. — А я ответила: «Если это мальчик, назовём его в честь меня!»
— И кто же победил? — Рейнира улыбнулась, отпивая вино из кубка.
— Никто, — Деймон усмехнулся. — У нас родились девочки. Две. И обе — вылитые матери.
— Это потому что ты хотел сыновей, — Лейна ткнула его в бок. — А боги решили иначе.
Хелейна тихо засмеялась, прижимаясь к плечу Дейрона. Тот поцеловал её в висок.
— А мы... — начала она, но запнулась, увидев Эинелль.
Все замолчали.
Эинелль замерла. Она стояла в тени, в чёрном парике, в простом платье, которое нашла в сундуке. Она не должна была привлекать внимание.
Но Хелейна смотрела на неё.
— Ты... — Хелейна медленно поднялась. Её глаза, обычно мечтательные, сейчас были острыми, как стекло. — Ты...
— Хелейна? — Дейрон тоже встал. — Что такое?
Хелейна не ответила. Она обошла стол и направилась прямо к Эинелль. Толпа расступалась перед ней, как вода перед носом корабля.
Эинелль хотела убежать. Хотела спрятаться. Но ноги не слушались.
Хелейна остановилась в шаге от неё. Посмотрела в лицо — в глаза, в шрам на щеке, — и улыбнулась.
— Я видела тебя, — сказала она тихо. — Во сне. Трёхглазая Ворона показал мне тебя.
Эинелль почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Что... что ты видела?
— Всё, — Хелейна взяла её за руку. — Я видела, как ты умерла (в другом теле, красивом, юном...) и как вернулась. Я видела, как ты искала дракона и не находила. Я видела, как ты надела этот парик. — Она мягко коснулась чёрных волос. — И я знаю, кто ты.
Эинелль не могла дышать.
— Кто я?
— Ты — та, кого мы ждали, — Хелейна улыбнулась. — Ты — Эинелль Таргариен. И ты — часть нашей семьи.

Часть VI: Семья

— Я не понимаю, — Эинелль сидела за столом, окружённая шестерыми незнакомцами, которые почему-то смотрели на неё с теплом. — Как вы можете меня знать? Я... я была давно до вас. Я умерла. Я...
— Ты вернулась, — Рейнира накрыла её руку своей. — Это всё, что имеет значение.
— Но я не заслуживаю...
— Заслуживаешь, — Дейрон улыбнулся, и его шрам на щеке сморщился. — Ты прошла через смерть, чтобы вернуть силу роду. Это не то, что делают недостойные.
— А как же дракон? — Эинелль почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. — У меня нет дракона. Нет яйца. Я снова... никто.
Деймон фыркнул.
— Драконы не даются тем, кто их ищет. Они приходят сами. — Он кивнул в сторону окна. — Посмотри.
Эинелль обернулась.
За окном, на площадке, шесть драконов приземлились. Они больше не танцевали — они отдыхали, свернувшись клубками, как огромные кошки. И среди них был один, которого она не видела раньше.
Белый.
Чисто-белый, как снег, как первый свет, как... она сама. Его глаза были красными, как у Трёхглазой Вороны, но в них не было ничего зловещего. Только тепло.
— Это... — прошептала Эинелль.
— Он пришёл, когда ты умерла, — сказала Хелейна. — Я почувствовала это. Он ждал тебя. Много лет он был где-то там, спал. А теперь проснулся.
Белый дракон поднял голову и посмотрел прямо в окно. Прямо на Эинелль.
И она поняла.
— Он мой.
— Он твой, — подтвердила Лейна. — И он не один. — Она кивнула в сторону двух маленьких дракончиков, что играли в воздухе. — У нас родились первые малыши. Мы хотели отпраздновать это. И теперь... — она улыбнулась Деймону. — Я думаю, у нас есть ещё один повод.
— О чём ты? — спросил Деймон.
— О свадьбе, — Лейна посмотрела на Хелейну и Дейрона. — Вы ведь ждёте ребёнка. Мы хотели устроить вам «свадьбу» — скрепление союза ваших драконов. Но теперь...
— Теперь мы можем сделать это втроём, — Хелейна улыбнулась. — И пригласить Эинелль.
— Что? — Эинелль замотала головой. — Нет, я не могу... я не...
— Можешь, — Харвин впервые заговорил. Его голос был спокойным, уверенным. — Ты — Таргариен. Ты — одна из нас. И твой дракон тоже хочет праздника.
Эинелль посмотрела на него. На Рейниру, что держала его за руку. На будущего ребёнка. На Дейрона и Хелейну, что ждали своего. На Лейну и Деймона, что уже стали родителями.
И на драконов за окном. Шесть. И седьмой — белый.
— Я... — она сглотнула. — Я не знаю, что сказать.
— Скажи «да», — улыбнулась Рейнира. — Просто «да».
Эинелль посмотрела на своё отражение в окне. Чёрный парик. Шрам от дракона. Глаза, полные слёз.
Она сняла парик.
Белые волосы рассыпались по плечам, и Хелейна ахнула.
— Они прекрасны, — прошептала она. — Как у нас.
— Как у нас, — повторила Рейнира, и в её глазах тоже блестели слёзы. — Ты — наша сестра. Наша кровь. Наша семья.
И Эинелль — Рейгель, что вернулся, что перестал быть принцем без дракона и стал девушкой с драконом, — почувствовала, как что-то в ней расслабляется. Отпускает. Тает.
— Да, — сказала она. — Да.

Часть VII: Скрепление

Свадьба длилась три дня.
Эинелль никогда не видела ничего подобного. Не было ни священников, ни клятв перед троном. Только драконы, что танцевали в небе, и люди, что смеялись внизу.
Лейна и Деймон снова обменялись клятвами — на этот раз в присутствии своих детей, двух маленьких дракончиков, что пищали и хлопали крыльями. Рейнира и Харвин последовали их примеру, и Харвин поклялся, что будет защищать Рейниру и ее ребёнка до последнего вздоха. Хелейна и Дейрон соединили руки и улыбнулись друг другу так, словно видели друг друга впервые.
А потом все повернулись к Эинелль.
— Твоя очередь, — сказал Деймон.
— Моя? Но я... у меня нет пары.
— У тебя есть дракон, — ответил Дейрон. — И у тебя есть мы. Это тоже союз.
Эинелль вышла на площадку. Белый дракон спустился с неба, огромный и прекрасный, и склонил голову перед ней.
— Как его зовут? — спросила Хелейна.
Эинелль коснулась морды дракона. Тёплой. Живой.
— Светозар, — сказала она. — Его зовут Светозар.
Дракон фыркнул, словно соглашаясь.
И тогда Эинелль поняла.
«Танец Драконов» — это не война. Это не смерть. Это вот это. Это любовь. Это семья. Это драконы, что переплетаются в небе в танце, и люди, что смотрят на них с восхищением. Это светлая магия рода, что течёт в крови — почти белой, как снег, как звёзды, как пламя.
Она больше не стыдилась.
— Я — Эинелль Таргариен! — крикнула она, и голос её разнёсся над замком. — И я — дракон!
Светозар взревел, и его рёв подхватили остальные шесть драконов. Небо вспыхнуло белым, золотым, алым — и Эинелль почувствовала, как дух Рейгеля внутри неё затихает. С благодарностью. С миром.
Он своё сделал. Теперь её очередь.

Часть VIII: Новое начало

Спустя две недели Эинелль стояла на балконе Красного Замка — того самого, где когда-то стоял Рейгель. Только теперь с ней были другие.
Хелейна сидела рядом, положив руку на живот, и улыбалась чему-то своему. Она видела сны — иногда страшные, иногда прекрасные, — и теперь делилась ими с Эинелль.
— Я видела твоего дракона, — сказала она. — Он будет летать с нашими. Они будут танцевать.
— А что ещё ты видела?
— Что ты будешь счастлива, — Хелейна повернулась к ней. — По-настоящему.
Дейрон подошёл сзади и обнял Хелейну за плечи.
— Ты знаешь, мы решили, — сказал он. — Если будет девочка — назовём Эинелль. Если мальчик — Рейгель.
Эинелль замерла.
— Вы... вы серьёзно?
— Абсолютно, — Дейрон улыбнулся, и его шрам на щеке стал ещё заметнее. — Ты — часть нашей семьи. Твоё имя должно жить.
— Оба имени, — добавила Хелейна. — Рейгель и Эинелль. Как ты.
Эинелль почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Она обняла их обоих — крепко, отчаянно.
— Спасибо, — прошептала она. — За всё.
Деймон подошёл позже, когда солнце уже клонилось к закату.
— Хочешь полетать? — спросил он, кивнув в сторону площадки, где Светозар играл с драконами Лейны.
— Я... я не умею.
— Научишься, — Деймон усмехнулся. — Я тоже когда-то не умел. А теперь... — он пожал плечами. — Теперь это лучшее, что есть в жизни.
Лейна присоединилась к ним, держа на руках одного из дракончиков.
— Мы будем рядом, — сказала она. — Всегда. Ты — не одна.
— А если я упаду?
— Не упадёшь, — Лейна улыбнулась. — Твой дракон тебя поймает.
И Эинелль поверила.
Вечером, когда все собрались в зале, Рейнира подошла к ней с платьем в руках.
— Это тебе, — сказала она. — Я сшила его сама. Для тебя.
Платье было чёрным, как парик, что она носила, но расшитым алыми драконами. И на груди, прямо у сердца, было вышито родимое пятно — то самое, в форме дракона.
— Оно... оно прекрасно, — прошептала Эинелль.
— Надень его завтра, — Рейнира улыбнулась. — И больше не прячься. Ты — Таргариен. Ты — наша сестра. И ты — прекрасна.
Ночью Эинелль вышла на площадку, где спали драконы. Светозар поднял голову, увидел её и тихо заурчал.
Она подошла к нему, погладила по морде. Потом подошла к остальным — к золотому дракону Рейниры, к бронзовому Харвина, к серебристому Хелейны, к чёрному Дейрона, к алым драконам Лейны и Деймона. Все они позволили себя гладить. Все они смотрели на неё с доверием.
А потом она увидела яйца.
Три штуки, тёплые, в гнезде из камней и веток. Драконы Лейны и Деймона снесли их несколько дней назад, и теперь они ждали своего часа.
— Можно? — прошептала Эинелль.
Светозар фыркнул, словно говоря: «Конечно».
Она коснулась яиц. Тёплые. Живые. Внутри что-то шевелилось.
— Они вылупятся, — сказала Лейна, подходя сзади. — Скоро. И тогда у нас будет ещё больше драконов.
— Это... это чудо.
— Это жизнь, — Лейна обняла её за плечи. — И ты теперь её часть.

Эпилог: Пламя, что не гаснет

Прошло пару месяцев.
Эинелль стояла на балконе, глядя на небо, где семь драконов танцевали в брачном полёте. Светозар был среди них — белый, как снег, прекрасный, как мечта.
Внизу, на площадке, играли дети. Две девочки Лейны и Деймона — близнецы, с белыми волосами и фиолетовыми глазами — гонялись друг за другом. Хелейна держала на руках новорождённого сына — Рейгеля, — и Дейрон стоял рядом, улыбаясь так, словно видел чудо. Рейнира, уже почти на сносях, сидела на скамье, и Харвин держал её за руку.
А Эинелль...
Эинелль была счастлива.
Она больше не носила парик. Её белые волосы развевались на ветру, и шрам от дракона на щеке больше не казался уродством. Он был меткой. Знаком. Напоминанием о том, через что она прошла.
— О чём думаешь? — спросила Хелейна, подходя.
— О том, что пророчество сбылось, — ответила Эинелль. — Бринден сказал: «Возвращение того, что ушло, вернёт мощь роду». Я вернулась. И мощь вернулась. Но не та, что я ожидала.
— А какая?
Эинелль посмотрела на драконов, на детей, на друзей.
— Любовь, — сказала она. — Семья. Светлая магия. Вот что такое «Танец Драконов». Не война. Не смерть. Танец. Праздник. Жизнь.
Хелейна улыбнулась.
— Ты права. И знаешь что? — она коснулась её руки. — Ты — часть этого. Ты — наша.
— Я знаю, — Эинелль улыбнулась в ответ. — И я больше не боюсь.
Светозар спикировал с неба и приземлился рядом с ней, склонив голову. Эинелль погладила его по морде.
— Полетаем? — спросила она.
Дракон фыркнул.
Она забралась ему на спину, и через мгновение они уже были в воздухе — выше башен, выше облаков, выше всех страхов.
А внизу, на площадке, шесть драконов подняли головы и заревели. Не угрожающе. Радостно.
Потому что пламя, что не гаснет, — это не огонь. Это любовь.
И она будет жить вечно.
Перейти в начало страницы
 
Yandex Bot


Рекламный бот Яндекса

Группа: Рекламодатели
Из: Интернет


Страницы: 40 V «<37383940>

 

RSS Текстовая версия Сейчас: 21.11.2026, 17:03