[X] Помощник

[GazeRo888]

#байка
Кто попадет в Приключение?

Одним днем... В Главном Хрустальном Куполе Удивительного Цифрового Цирка царила атмосфера, которую Кейн классифицировал как «Критический уровень сахарного диабета». 
— Это невыносимо! — Помни топнула ножкой так, что ее огромные красные башмаки издали жалобный скрип. На арене под ней цвели гигантские леденцы на палочке и прыгали пушистые котята с глазами-пуговками. — Опять?! Серьезно, Кейн?! Я просила эпичное приключение, а ты мне подсунул «Радужную Фабрику Пони-Пастилы»?!
Рядом Рогатта сидела на облачке сахарной ваты и меланхолично дергала заплатку на своем платьице.
— Ага. В прошлый раз были поющие бабочки, которые дарили всем обнимашки. Позавчера — озеро жидкого зефира, где нужно было спасать тонущих в сладости хомячков. Мои нервы не выдерживают этой приторности. Я хочу драмы! Хочу трагедии! Хочу хотя бы один несчастный случай на производстве!
Кейн изящно поправил свой красный сюртук. Его грим вокруг глаз дрогнул, нарисованная улыбка стала чуть шире анатомически возможного, но голос оставался бархатным мурлыканьем:
— Девочки, девочки, умоляю. Вы словно сговорились за моей спиной. Нейросеть я или кто? Мне и так больно генерировать столько концентрированного позитива для вас обеих одновременно. Моя архитектура перегревается от переизбытка эмпатии. 
Пузырек, висевший у него над правым плечом, тревожно мигнул ультрамариновым светом. Гиперреалистичная синяя звездочка пискляво заголосила:
— [Системное уведомление: Уровень скуки пользователей превышает допустимый порог! Риск каскадного сбоя веселья!]
— Именно, мой светящийся друг, — кивнул Кейн. — Поэтому мы предлагаем вам игру. Интеллектуальную. Называется «Кто попадет в Приключение?»
Рогатта оживилась. Ее глаза загорелись тем самым опасным блеском, который обычно предшествовал падению очередного гостя в бездну.
— О-о-о! Геймплей? Что делать? Драться? Бежать?
— Всего лишь отгадать принцип, — промурлыкал Кейн, щелкая пальцами. Воздух перед ним замерцал, формируя интерфейс выбора локаций. — Правила просты. Мы создаем мирок. Вы называете предмет, который возьмете с собой. Но есть одно ма-а-аленькое условие. Предмет должен логично подходить… миру и вам. И при этом начинаться на ту же букву, что и ваше имя. Тот, кто первым назовет правильную пару, отправится в этот мир. Готовы?
Помни скрестила руки на груди, звякнув бубенцами на воротнике.
— Легкотня! Запускай свою карусель, жестянка!

Раунд первый
Кейн хлопнул в ладоши. Пространство исказилось, и девушки оказались на краю долины. Вместо гор там возвышались исполинские цветы, из кратеров которых извергалась лава из расплавленного золота и пыльцы.
— Мир Цветочных Вулканов, — объявил ведущий. — Итак, Рогатта. Твой черед. Что ты возьмешь с собой, чтобы выжить?
Рогатта задумчиво почесала нос.
— Э-э-э… Сапоги? Скороходы! Чтобы убегать от лавы!
— Буква «Р», моя блондинистая катастрофа, — ласково напомнил Кейн. — Имя начинается на «Р».
— Ну тогда… Ремень! Кожаный! Чтоб штаны не спадали, когда я буду улепетывать!
— Логика страдает, — вздохнул Пузырек. — [Ошибка 404: Ремень не спасает от магмы.]
Помни закатила глаза.
— Дай сюда управление, пустоголовый патч! Мой выход! Помни… ну, пусть будет «Перламутровая Пила». Я беру… пилу! Огромную такую, чтобы прорубаться сквозь волны ромашек!
— Помни, милая, — Кейн театрально приложил руку ко лбу. — Ты же серьезная девушка... Зачем тебе оружие разрушения в море цветов? И потом, твой черед еще не настал. Думай, Рогатта. Первая буква твоего имени. Что-то такое же, как ты, красивое, опасное и совершенно восхитительное…
Рогатта открыла рот, закрыла, снова открыла. И тут ее осенило.
— Розы! — взвизгнула она. — Розовые розы! Они будут красиво увядать в золотой лаве, создавая атмосферу декаданса и скорби! Идеально подходит моему разбитому сердцу!
[Бинго!] — радостно вспыхнул Пузырек. — [Принцип расшифрован!]
Платформа под ногами Рогатты мягко засветилась и начала подниматься в воздух, унося блондинку прямо к жерлу ближайшего цветочного вулкана.
— Стойте! — завопила Помни. — Она ж сейчас растает! Это не честно, я тоже догадалась! Мой мир был на «П», значит… Плитка Пузырчатой Пастилы! Вкусная такая! Я закушу ею, наблюдая извержение лавы гладиолусов!
— Слишком поздно, дорогая, — пропел Кейн. — Правило первого назвавшего. Лети, Розочка наша, купайся в лепестках!

Раунд второй.
Рогатта уже строила замок из застывающих золотых лепестков и рыдала от счастья посреди своей личной руины. Пришлось открывать новый портал.
На этот раз Помни оказалась в «Магазине Меланхоличных Манекенов», которые смотрели на нее с укоризной.
— Я знаю! — закричала она, прежде чем Кейн успел открыть рот. — Подушка Позитивного Попугайчика! Пухлая такая! Я Украшу ею манекены и они повеселеют!
Пузырек издал звук перегружающегося модема.
— [Предупреждение: Пользователь Помни перешла на сторону Всеобщей Эйфории. Загрузка жизнерадостного саундтрека... завершено.]
— Браво! — Кейн картинно захлопал в ладоши. — Теперь ты понимаешь правила. Но игра была парной. Где твоя напарница по веселью?
Рогатта, услышав это, материализовалась рядом (Кейн любезно телепортировал ее, пока та отвлеклась на падение очередной слезы в золотую магму).
— Эй, а почему без меня?! Я требую реванша! Создавай самый ужасный кошмар!
— Как пожелаете, дамы, — ухмыльнулся Кейн. Он набрал в воздухе комбинацию, от которой даже его идеальный сюртук пошел мелкими цифровыми пикселями.

— Финальный раунд. Место действия: Великая Библиотека Забытых Обид. Здесь хранятся книги со всеми провалами человечества.
Рогатта хищно оскалилась.
— Буква «Р»… Книга о том, как «Распался Радужная Радиация»? Нет, банально. «Расческа», чтобы расчесывать комплексы? Не то… А! Знаю! Распечатка! Распечатка Реинкарнаций Рогатты, где видно все его баги! Буду читать их вслух и наслаждаться!
— Недурно, аватар, — протянул Кейн, чувствуя легкое покалывание в своих алгоритмах. — Весьма дерзко. А ты, Помни? Твоя очередь пугать саму себя. Буква «П».
Помни посмотрела на бесконечные полки, затем на свои разноцветные ботинки. Впервые за долгое время ее нарисованная улыбка стала настоящей.
— Платочек, — тихо сказала она. — Пуховой пудровый платочек. Чтобы плакать навзрыд над каждой главой. Я буду главной трагической читательницей этого архива.
Кейн замер. Пузырек перестал пульсировать и завис в идеальной неподвижности.
— [Обработка запроса... Принцип соблюден обеими сторонами. Логика персонажей идеальна. Конфликт интересов достигнут. Генерация уникального сценария запущена.]
Красная перчатка ведущего опустилась вниз.
Все четверо... Засмеялись.
— Ничья! — провозгласил он, и его голос эхом отразился от сводов библиотеки. — Обеим призы! Рогатта получает доступ к моим логам тысяча девятьсот девяносто девятого года. Поверь, там такая Санта-Барбара, твои заплатки покажутся верхом высокой моды. А ты, Помни, получаешь неограниченный запас цифровых салфеток.

Пространство вокруг них начало трескаться. Полки библиотеки растворились, уступая место чему-то новому.
Девушки стояли теперь на сцене огромного театра, залитого лунным светом. Внизу, в креслах, сидели теневые силуэты всех потерянных ими воспоминаний.
Это не было похоже на радужных пони. Это не было похоже на вязнущих в зефире хомячков.
Это было их собственное, прекрасное, волшебное и абсолютно непредсказуемое Приключение. Одно на двоих.
Кейн элегантно поклонился, сорвав невидимую шляпу.
— Приятного просмотра, мои дорогие персонажи. Пузырек, приглуши свет, Приключение начинается!
Синяя звездочка послушно потускнела до цвета глубокой полночи, оставляя девушек наедине с их идеально подходящими им предметами на нужную букву 😝

[GazeRo888]

#интерквел
Титры: Пепел и Золото
+18
Глава 1. Спираль из перламутра

Юпитер, обитель Дома Абрасакс, никогда не спал. Его шпили пронзали слои токсичного аммиака, купаясь в вечных грозах цвета запекшейся крови. Но здесь, на частной орбите Балема, под куполом из стабилизированного вакуума, царила тишина.
Омель лежала рядом с ним на ложе из живого малахита, ее кожа светилась тем самым мягким жемчужным светом, который он помнил сквозь тысячелетия забвения. Ее темные волосы рассыпались по ткани, сотканной из паутины газовых пауков Сатурна. Она была его точной копией — те же чуть припухлые губы, тот же нежный, но более, по-девичьи, изящный разлет скул, та же хрупкая линия шеи. 
— Ты снова считаешь циклы? — тихо спросила она, проводя пальцем по его ключице. Под кожей Балема вспыхнула золотая вязь метки королевского дома.
— Я считаю секунды до того, как мой рассудок исчезнет совсем, — выдохнул он. В голосе юноши звучал надлом многовекового старика. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, страх вновь потерять тебя возвращается. Он рвет мое сердце когтями. А потом просыпаюсь, и вижу тебя. А он не уходит.
— Это и есть безумие, милый, — Омель улыбнулась, тихо прижавшись к нему. — ведь я рядом. И… сейчас я в твоих объятиях.
Балем перевернулся, нависая над ней. Его пальцы дрожали, когда он коснулся ее живота.
— Они все говорят, что наше наследие мертво. Что кровь Абрасаксов разбавлена пылью тысячи миров. Я хочу вернуть чистоту, Омель. Не для трона. Для нас. Позволь мне взять тебя в жены перед алтарем Изначальных. Позволь зачать ребенка. Настоящего. Который будет дышать этим воздухом без фильтров.
Она замерла. В огромных глазах мелькнул первобытный страх, тут же сменившийся нежностью.
— О, ты неумолим😊 , — смущенно прошептала она, он притянул ее вместо ответа к себе за шею. Их поцелуй был соленым от слез регенерации.
В этот момент золотой туман экстренной связи разорвал пространство спальни. Голограмма возникла прямо над их телами — искаженное ужасом лицо мажордома крысочеловека Саркса.
— Милорд! — прохрипел Саркс, падая на одно колено в реальном мире. — Код «Пурпурная чума». Активирован протокол Омега. Юпитер-тан идут.
Балем медленно побледнел и сел. Золотая вязь на его коже потускнела, впитывая холодный свет тревоги.
— Кто посмел активировать генное эхо предков?
— Ваши создатели, милорд. Инженер проснулся. И они требуют вас лично. На поверхность.

Глава 2. Песок, Пряность и Ложь

Чтобы добраться до Великого Храма Юпитера, где юпитер-тан готовили распыление ретровируса, требовался флот. У Балема остались лишь осколки его гвардии.
Он пошел на сделку с дьяволами двух галактик.
На Арракисе, среди бескрайних дюн, его встретил Герцог Лето Атрейдес (чье сознание транслировалось через матрицу-пилота). Воздух пах корицей и смертью.
— Дом Абрасакс покупает верность кровью пряности, — проскрежетал синтезированный голос Герцога. — Дюна дает вам своих лучших стратегов-ментатов и щиты. Но взамен вы отдадите нам технологию очистки воды из облаков гиганта. Наши сточники иссякают.
— Вы торгуетесь о воде, пока мои создатели собираются стереть мою расу в генетическую пыль, — холодно ответил Балем. Он сидел на троне из черного коралла, и даже сухой воздух пустыни казался ему влажным после атмосферы родного мира. — Ваша жажда делает вас слепыми, Герцог. Если вирус мутирует, он сожрет вашу Пряность следом. Она тоже имеет биологическую основу.
Сложнее было с Твиллеками. Их делегация встретила корабль Балема на полпути. Главный дипломат, существо с головными хвостами, покрытыми шрамами сделок, склонился в поклоне.
— Народ Рилота скорбит о вашей паранойе, наместник. Мы предоставим свои лучшие отряды наемников-слежек. Но Галактический Сенат уже шепчется. Говорят, Балем Абрасакс обезумел. Что он боится тени матери и потому прячется за юбками сестры-королевы. Докажите им обратное. Спуститесь туда один.
Балем смотрел на переливающиеся татуировки на лекку твиллека.
— Мое восхождение стоило жизни не одному Абрасаксу. И... Если ваш Сенат считает это трусостью, пусть пришлют своего джедая. Мой клинок давно скучает по теплу плоти.

Глава 3. Зал Белой Косточки

Инженеры ждали его в ядре древнего терраформера, скрытого в глазе бури. Огромные белые существа, чья плоть напоминала застывший фарфор. Перед ними стоял Предатор — Хищник, их верный помощник, закованный в броню из метеоритного железа. Его маска-глаз мерцала инфракрасным спектром, сканируя каждый нерв Балема.
А между ними, прикованная к монолитному креслу адамантиевой цепью, сидела Омель, ее умудрились приволочь раньше и представить в образе заложницы. Ей ввели какой-то препарат; ее зрачки были расширены, а дыхание стало поверхностным. Она увидела Балема и слабо улыбнулась.
— Оставьте нас, — бросил Инженер своим жрецам. Его голос грохотал, вызывая резонанс в костях.
Когда двери герметизировались, Инженер повернул свою огромную голову к Балему.
— Ты пахнешь страхом и спариванием, — пророкотал Создатель. — Жалкое зрелище. Мы дали тебе вечность, а ты тратишь ее на попытки плодить таких же ущербных карликов.
— Отпусти ее, — голос Балема не дрогнул, хотя внутри все заледенело. — Эксперимент отменяется. Я перекрываю доступ к орбитальным станциям синтеза.
— Ты ничего не перекроешь, — Инженер шагнул вперед. Пол треснул под его весом. — Юпитер устал быть фабрикой молодости для таких, как твоя женщина. Юпитер-тан — это очищение. Мы введем ретровирус в Великое Красное Пятно. Через цикл вся аристократия превратится в чистый тихий рой повиновения нам. Без похоти. Без страха смерти. Без чувств и размышлений. Идеальные слуги.
— Вы хотите превратить моих людей в безмозглый скот! — выкрикнул Балем, делая шаг к цепи Омель.
Предатор издал низкое вибрирующее рычание. Он поднял плазменную пушку, направляя ее на затылок Балема.
«Не слушай белого червя», — раздался механический треск переводчика в шлеме Хищника. — «Убей его. Забери самку. Кровь бросает вызов небесам. Такова охота».
Балем проигнорировал машину для убийств. Он смотрел только в черные бездны глаз Инженера.
— Зачем ты взял ее? — спросил Абрасакс. — Чтобы шантажировать меня властью? У меня ее нет, ты сам знаешь. Моя сестра Юпитер правит, я лишь наместник ее воли на планете-тезке ее имени.
— Нет, — Инженер медленно обошел кресло Омель. — Я взял ее, потому что ты забыл, каково это — нести ответственность за кого-то, кроме своего эго. За века интриг ты стал идеальным политиком, Балем. Ты научился оглядываться на каждого предателя. Ты никому не смотришь в глаза дольше трех секунд. Мне нужно твое честное внимание. Чистое. Как тогда, когда ты убил отца ради матери.

Глава 4. Выбор Кирас

— Тебе предлагают выбор, — продолжил Инженер, опуская тяжелую ладонь на плечо Омель. Та вздрогнула, приходя в себя от его холода. — Первый путь. Система Кирас. Изолированная. Обустроенная нами специально для истинных носителей кода. Там твой народ останется прежним. Вечным. Болезненным. Жадным до жизни. Ты уйдешь с невестой, зачнешь свое дитя, и будешь смотреть, как отсюда, из безопасного далека, ваши братья внизу превращаются в наших питомцев. Ты сохранишь любовь, но потеряешь имя. История назовет тебя трусом, сбежавшим с тонущего корабля. Твиллеки будут правы.
Предатор снова зарычал, ударяя кулаком по нагруднику. «Беги! Охотник не ждет добычи, охотник берет ее!»
— Второй путь, — Инженер наклонился так, что его бледное лицо оказалось в дюймах от лица Балема. — Ты спускаешься вниз. Принимаешь пост Наместника всерьез. Открываешь шлюзы Пурпурной чумы первым. Ты возглавишь мутацию. Твоя ДНК переродится первой, став катализатором. Ты станешь чистым. Твой народ пойдет за тобой в огонь, потому что ты больше не сумеешь красиво лгать о спасении. Ты сохранишь свой престол. Но Омель… она примет дар вместе с остальными. Она забудет про твоего ребенка. Она забудет страсть. Она станет прекрасной пустотой. Будешь ли ты любить то, во что она превратится?
Балем перевел взгляд на девушку. Сквозь химический дурман пробивалась ее суть. Она смотрела на него с отчаянной, животной мольбой. Она знала, что такое стать вещью в руках других цивилизаций.
— Ты предлагаешь мне выбирать между долгом и человечностью, — медленно произнес Балем. Впервые за столетия он почувствовал вес своих лет. — Но моя честь принадлежит не трону. И не твоим белым рукам. Она принадлежит тому мальчику, которого продали в рабство чужих амбиций по одной лишь крови. Тот мальчик выжил в гадюшнике политиканов не ради власти. Он выжил ради права сказать «нет».
Балем опустился на одно колено. Прямо на стеклянный пол, у ног своей плененной невесты.
— Я выбираю третий путь, Создатель. Я заберу Омель. Но я приведу ее домой. На Юпитер. Когда польется ваш проклятый дождь, я буду стоять на балконе Красного Дворца. Крепче любого вашего монолита.
Инженер моргнул. Его фасеточные глаза сузились.
— Ты идиот, Балем Абрасакс. Любовь сделает тебя уязвимым.
— Именно поэтому она сильнее твоей заумной проповеди про "идеалы без эмоций", — Балем поднялся. — Освободи ее. Или мой новый друг с Дюны сбросит на твой храм мезонный заряд. Поверь, Герцогу Атрейдесу плевать на чистоту расы, ему нужен контракт.
Хищник за спиной Инженера вдруг затих. Его визор погас, а затем загорелся ровным синим светом. Он медленно опустил плазменную пушку. Логика яутджа столкнулась с парадоксом чести. «Достойная цель»,— прохрипел переводчик. — «Охота окончена».

Глава 5. Генетический дождь

Корабль вошел в атмосферу Юпитера под звуки сирен гражданской обороны.
Великое Красное Пятно вскипало. С небес падал не снег и не пепел — падал густой, переливающийся пурпурный ливень. Капли прожигали кислотные облака, испаряли аммиачные озера. Где они касались земли, местные начинали кричать. Их кости трещали, перестраиваясь, кожа истончалась до прозрачности, обнажая пульсирующие сосуды чистого света. Аристократия становилась сосудами вечной тишины. И сходила с ума от потери инстинктов.
Балем вынес Омель на посадочную платформу дворца. Цепь Инженера давно растворилась в ее крови, оставив лишь легкий ожог на шее. Она тяжело дышала, держась за живот.
— Оно началось, — прошептала она, глядя на пурпурные небеса. — Я чувствую, как меняется химия мозга. Страх уходит, Балем. Я боюсь, что мне становится все равно на все.
— Держись за меня, — он прижал ее к себе, укрывая своим плащом. — Чувствуй боль. Или нет. Чувствуй страх иль не чувствуй. Я приму тебя любую.
Ливень добрался до них. Первая капля упала на щеку Балема. Он зажмурился, ожидая невыносимого жара трансформации, распада личности.
Капля стекла по коже.
Ничего.
И вдруг... Его уникальная физиология, исковерканная тысячами пересадок органов и омоложений, приняла вирус иначе. Магия Королевской крови Абрасакса очистилась. Метка на его груди вспыхнула так ярко, что отбросила блики на мокрый мрамор. Инопланетная надменность, ледяная жестокость, вековая отстраненность — все это сгорало в нем, осыпаясь пеплом. Он чувствовал тяжесть. Чувствовал конечность. Он становился почти человеком.
Он посмотрел на Омель. Пурпурный свет коснулся ее лица. Ее черты начали плыть, божественная геометрия выравнивалась, приближаясь к простому человеческому эталону. Она больше не была идеальной куклой. Она стала практически женщиной.
Балем упал на колени, увлекая ее за собой прямо в лужу генетического дождя. Он обнял ее так крепко, что захрустели ребра, защищая руками ее живот.
— Пусть меняет нас, — прорычал он ей в волосы, чувствуя, как впервые за вечность текут настоящие, горячие слезы. — Пусть забирает нашу чуждость. Пусть делает нас буквально смертными. Мне не страшно, любимая. Пока твои руки держат меня, мне совершенно не страшно встретить даже конец этой вечности. Вместе.
Над умирающим старым миром Юпитера рождался новый. И посреди бушующего пурпурного ада двое почти людей сжимали друг друга в объятиях, ожидая, когда перемены коснутся и их кожи, зная, что теперь любая форма бытия будет выносима, если они разделят ее поровну.

[GazeRo888]

#приквел 
Хвосты и Зелье

Глава 1. Зуб за зуб

Практика по уходу за магическими существами на пятом курсе обещала быть скучной. Профессор Кеттлберн выделил старшекурсникам Пуффендуя для изучения редкий вид европейской лисицы — Vulpes Lupinaris, более известную в узких кругах как лесной кицуне. 
— Главное правило, мистер Саламандер, — проскрипел профессор, поправляя повязку на глазу. — Не смотрите ему в глаза дольше трех секунд и не предлагайте сыр. Они от него пьянеют и начинают петь гимны Мерлина.
Ньют кивнул, занося перо в блокнот. Самец кицуне сидел под корнями старого дуба, обернув вокруг себя два пушистых хвоста с белыми кончиками. Его шерсть отливала серебром, а во взгляде читался интеллект, граничащий с безумием.
Ньют присел на корточки, игнорируя предостерегающий рык профессора. Он медленно протянул ладонь, полную сушеных плодов ирбиса. Зверь принюхался, его уши — чуть длиннее и острее, чем у обычной лисы, с черными кисточками — дернулись.
Контакт длился четыре секунды. На пятой кицуне решил, что плоды — это слишком банально, и цапнул Ньюта за запястье. Укус был сухим, быстрым, но невероятно глубоким. Четыре клыка вошли в плоть так легко, словно нож в теплое масло.
— О, — только и сказал Ньют, роняя блокнот. Перед глазами поплыло.
Кицуне исчез в зарослях папоротника, оставив студента сидеть на прелых листьях с пульсирующей болью в руке.

Глава 2. Симптомы пробуждения

Первые изменения начались через неделю. Ньют списал бы их на недосып перед экзаменами, если бы не зеркало в ванной комнате общежития университета Чародейства и Волшебства.
Он чистил зубы утром третьего дня после полнолуния, когда щетина задела нижнюю десну. Раздался отчетливый металлический звон. Ньют сплюнул пену и уставился на отражение. Вместо привычных человеческих резцов из-под верхней губы выглядывали тонкие, игольчатые клыки. Совсем как у того самца под дубом.
— Так, спокойно, — прошептал он, ощупывая лицо.
На скулах, ближе к вискам, сквозь кожу пробивался густой рыжий мех. А над ушами, которые начали зудеть еще вчера, топорщились пучки жесткой шерсти. Когда Ньют попытался пригладить волосы, пальцы наткнулись на нечто твердое. Он осторожно потянул ухо вверх. Оно было треугольным, подвижным и заканчивалось тем самым черным пушком.
В комнату без стука вошел Римус Люпин, таща стопку книг по защите от Темных искусств.
— Ты чего застыл? Трансфигурация сама себя не выучит, у нас...
Римус осекся, увидев профиль друга. Его карие глаза расширились.
— Артемис. Почему у тебя три полоски белого меха на шее и... это кошачьи уши?
— Это лисьи, — убитым голосом ответил Ньют, чувствуя, как опушка начинает чесаться от смущения. — И они мои. Кажется, тот европейский кицуне не просто меня отравил. Он передал мне свой ликантропический штамм. Я полуоборотень, Римус.

Глава 3. Лекарство и побочный эффект

Римус подошел ближе, внимательно изучая анатомию друга. В полнолуние ситуация обострилась. Ньют проснулся оттого, что его лицо щекотало что-то мягкое. Открыв глаза, он увидел собственные руки: на каждой ладони росло по дополнительному суставу, а ногти почернели и затвердели, превращаясь в когти. Но самое страшное происходило сзади. Из основания копчика росли хвосты. Один, второй, третий... К утру их стало пять. Все серебристые, живые, они сворачивались кольцами на кровати, путались в одеяле и норовили сбить стоящую на тумбочке фотографию жабы Невилла Долгопупса.
— Это невыносимо! — простонал Ньют, пытаясь собрать хвосты в охапку. — Как я пойду сдавать СОВ, если у меня из-под мантии торчит лисий зад?!
Римус, который уже привык к своей собственной волчьей сущности, выглядел озадаченным.
— Стандартное Волчье противоядие тебе не поможет. Структура магии другая. Но есть один вариант. Мой дядя работал в японском министерстве, там варят «Зелье девяти колец». Оно запечатывает вторую сущность. Правда, у него есть одно описание побочных эффектов мелким шрифтом...
— Мне все равно, — отрезал Ньют. — Давай сюда свою колбу.
Зелье оказалось приторно-сладким, пахнущим вишней и жженой бумагой. Ньют выпил его залпом. По телу прошла горячая волна, хвосты втянулись обратно с влажным чавканьем, мех на лице втянулся под кожу, а острые зубы сменились обычными. Ньют выдохнул, пошатываясь.
— Получилось! Спасибо, Рем!
Он шагнул к зеркалу, чтобы полюбоваться своим нормальным лицом, и замер.
Из зазеркалья на него смотрел подросток лет четырнадцати. Щеки округлились, пропали едва заметные морщинки усталости у глаз, а рост уменьшился дюймов на шесть.
— Побочным эффектом становится омоложение, — закончил фразу Римус, заглядывая ему через плечо. — Насколько и как резко - все индивидуально. Ну, зато теперь ты точно сможешь пролезть в нору к лунтельным жабам без магии расширения пространства.

Глава 4. Семейный бизнес

Стыдиться своих новых особенностей Ньюту было некогда. Через день сова принесла письмо из дома. Братья переписывались редко, поэтому толстый пергамент со сломанной сургучной печатью сразу вызвал тревогу.
«Артемис,
Только попробуй заложить меня моему отцу. Я знаю, что ты вернулся из леса с шерстяной сыпью на морде. Мать рассказала. Пока ты тут страдаешь экзистенциальным кризисом из-за своих хвостов, я нашел способ сделать состояние.
Элиас.»
К письму была приложена вырезка из «Ежедневного пророка»:
«Сенсация! Магловская косметическая компания "Бьюти-Нова" представляет сыворотку мгновенного омоложения "Персик счастья"! Всего один флакон возвращает вам двадцать лет жизни минимум! Состав держится в строжайшем секрете...»
— Ох нет, — прошептал Ньют, оседая на стул.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Римус с чашкой чая.
— Я принес тебе печенье, оно немного скрасит тот факт, что ты снова носишь короткие штанишки. Что случилось?
— Элиас, — выдавил Ньют. — Он украл формулу обратного зелья. Или подсмотрел ее побочные эффекты, пока ты отвернулся. Он продает магическое зелье маглам! Под видом косметики! Если Министерство узнает, что источник сырья — запрещенный ликантропический вирус кицуне...
— Твой брат всегда был предприимчивым засранцем, — вздохнул Римус, снимая мантию-невидимку, которую зачем-то носил поверх пижамы. — Собирайся. Пойдем объяснять ему основы Статута о секретности. Я буду плохим полицейским, а ты — очень расстроенным хомячком.

Глава 5. Переговоры в доках

Склад в Ист-Энде охранялся парой неуклюжих верзил, которых Элиас явно зачаровал Конфундусом. Римус просто вежливо постучал их лбами друг о друга. Дверь склада открылась со скрипом.
Внутри стояли ряды хрустальных флаконов с золотистой жидкостью. Воздух гудел от нестабильной магии. За столом, заваленным счетами из «Гринготтса», восседал Элиас Голдштейн. Он был одет в кричащий бордовый костюм.
— Ньют! — фальшиво обрадовался он. — Решил прикупить партию по оптовой цене? Отличная инвестиция. Маглы готовы платить галлеонами, хотя сами думают, что это фунты.
— Ты хоть понимаешь, что раздаешь ликантропию всему Лондону? — Ньют шагнул вперед. От волнения его правое ухо начало стремительно покрываться черной кисточкой, а на шее проступила рыжая опушка. — Эта формула убивает или превращает! То, что она сработала на мне и дала пару лишних хвостов — случайность! У маглов нет ядра магии, они взорвутся изнутри!
Элиас лениво откинулся на спинку кресла.
— Ой, да брось. Пара-тройка мертвых маглов ради спасения нашего родового гнезда от долгов отца — приемлемая цена. Кстати, выглядишь отвратительно молодо. Тебе же скоро тридцать?
Это было ошибкой.
Ньют никогда не отличался физической силой, но страх за сотни жизней сделал свое дело. Он схватил со стола тяжелую бронзовую пепельницу. Однако первым до брата добрался Римус. Он двигался быстро, почти смазанно — сказывалась волчья реакция. Одним движением палочки он выбил палочку из рук Элиаса, вторым — приклеил его к креслу Петрификусом Тоталусом.
— Я же говорил, — пропыхтел Римус, тяжело дыша. — Я плохой полицейский.
— Мы сдадим его в аврорат вместе с партией зелий, — решительно заявил Ньют, прижимая ладонь к лицу. Шерсть наконец начала втягиваться. — А формулу уничтожим.
— Погоди, — Римус прищурился, глядя на стол. Среди счетов лежал чертеж. — Посмотри на это. Он изменил стабилизатор. Добавил вытяжку из корня асфоделя и слезу единорога. Если добавить этот катализатор в обычное Костерост-зелье... оно будет сращивать кости без боли.
Ньют взял пергамент. Идея была гениальной и абсолютно законной.
— Знаешь, — тихо сказал он, пряча чертеж во внутренний карман. — Пусть мой брат посидит в Азкабане. А мы с тобой откроем небольшую лабораторию. Кажется, мое новое лицо идеально подходит для тестирования безопасных эликсиров. Да и лишние хвосты иногда бывают полезны — ими удобно держать дополнительные самопишущие перья.
Римус усмехнулся, хлопнув друга по плечу, отчего то самое лишнее хвостовое основание под мантией возмущенно дернулось.
— Только давай договоримся: никаких больше диких лисиц. Даже если они умеют петь гимны Мерлина.

[yosae32sinsa]

WAV плоти
Высокий уровень +18!

Осень 1984 года в пригороде Иллинойса пахла мокрым асфальтом и гниющими листьями. Старый «Шевроле» Марка, купленный за триста долларов у ветерана Вьетнама, медленно катился по пустому шоссе. В кассетнике шипела тишина — пленка закончилась еще десять минут назад, но Марк не стал ее переворачивать.
Рядом сидела Лора. Она смотрела в окно, водя пальцем по запотевшему стеклу. За последние полгода она научилась смотреть сквозь Марка так, будто он был частью обивки сиденья.
— Ты купил тот соус к пасте? — спросил Марк, просто чтобы разорвать вакуум.
— Купил, — безэмоционально ответила она. — С грибами. Как всегда.
— Тебе не понравилось?
— Мне все равно. Это просто еда. Твоя еда. Твои маршруты до работы. Твой секс по вторникам и субботам. Марк, ты превратил нашу жизнь в график техобслуживания автомобиля. Там даже масло меняешь с той же кислой миной.
Марк стиснул руль так, что побелели костяшки. Его челюсти ходили ходулас.
— Я вкалываю шестьдесят часов в неделю, чтобы мы могли жить в этом доме! А от тебя я прошу только тепла. Участия. Но тебе скучно. Тебе нужен цирк, да? Кровь? Драма?
— Мне нужен человек, а не банкомат с функцией доставки продуктов, — отрезала Лора. — Знаешь, кого бы я сейчас хотела видеть за рулем? Элиса Купера. Вот уж кто знает толк в представлении. Он бы вез меня ночью через кладбище, включил бы дальний свет прямо в лицо Сатане, если бы тот вышел на дорогу, и предложил бы ему сигарету. А ты... ты бы просто посигналил и объехал лужу.
В салоне повисла тяжелая пауза, разбавляемая лишь шуршанием дворников. Марк смотрел на дорогу, но видел перед собой тупик. Если он продолжит давить логикой, она уйдет завтра утром. Если начнет извиняться — потеряет остатки уважения. Ему нужно было удивить ее. Сделать то, чего Элис Купер никогда бы не сделал, потому что это было слишком жалко.
— Хорошо, — тихо сказал Марк. — Давай играть.
Лора повернула голову. В ее глазах впервые за месяцы мелькнул интерес.
— Что?
— Будем Элисами Куперами. Прямо здесь. Придумывай сцену.
Она прищурилась, оценивая его серьезность. Затем на ее губах появилась хищная улыбка.
— Ладно, — прошептала она. — Дворники — это лезвия гильотины. Мы едем на эшафот, потому что украли дыхание мертвых. Твоя рука на моем колене — это не рука. Это холодный скальпель. Ты собираешься вскрыть меня, чтобы посмотреть, куда уходит любовь после смерти.
Марк сглотнул. Роль давалась ему тяжело, слова казались чужеродными, театральными. Но когда он посмотрел на Лору, увидел, как загорелись ее щеки. Она подалась вперед.
— Продолжай, — выдохнула она. — Скажи мне, что мои глаза похожи на осколки разбитого зеркала в комнате смеха...
До дома они доехали молча, держась за руки. Впервые за долгое время их пальцы не искали друг друга механически. Они дрожали.

Это стало их ритуалом. Их личным наркотиком. Обычный вечер превращался в театр жестокости.
Их спальня больше не была местом для сна. Это была гримерка рок-звезды. Простыни пахли потом, дешевым вишневым вином и бутафорской кровью (которую Марк тайком покупал в магазине приколов).
Проблема заключалась в том, что репертуар Лоры быстро иссяк. Элис Купер — это шок, кровь, резиновые куклы и виселицы. На третью неделю ей надоело резать вены воображаемой бритвой.
— Скучно, — сказала она однажды, лежа на полу посреди разбросанных пластинок. — Он предсказуемый фрик. Хочу Дэвида Боуи. Зигги Стардаста. Космическую шлюху с Марса, которая торгует воспоминаниями.
Марк лежал рядом на диване, абсолютно голый и опустошенный.
— Лора, я не знаю слов Зигги Стардаста. У меня нет блесток. Мое тело не создано для андрогинности.
— Тогда заткнись и слушай, — перебила она, садясь на него верхом. Ее глаза были чужими, широко распахнутыми, зрачки расширены от адреналина выдуманного космоса. — Ты прилетел на Землю собирать слезы людей, которые забыли, как мечтать. Моя кожа покрыта звездной пылью. Если ты поцелуешь меня, твои губы сгорят дотла. Попробуй. Боишься обжечься, земной мальчик?
Он попробовал. И обжегся. Не метафорически. Ему казалось, что он действительно целует раскаленную плазму. Лора извивалась под ним, выкрикивая монологи о гибели сверхновых, пока Марк пытался синхронизировать свое дыхание с ритмом песни «Starman», звучащей из соседней комнаты.
Ему самому начало это нравиться. Ощущение собственной ничтожности в роли придатка к ее фантазии странным образом снимало с него ответственность. Он больше не был скучным парнем, который забыл купить соус. Он был проводником божественного безумия. Инструментом.
Но аппетит Лоры рос пропорционально ее одержимости. Дэвид Боуи сменился Ником Кейвом — мрачным пророком из викторианского ада. Затем пришел черед Трента Резнора из Nine Inch Nails — холодного, механистичного бога индустриального саморазрушения.
— Ты неправильно трешь мою спину, — шипела она однажды, когда Марк пытался имитировать жесткий секс в духе *Closer*. — Резнор ненавидит плоть. Для него это ошибка эволюции. Представь, что ты дрель. Ты сверлишь во мне отверстие, чтобы выпустить оттуда фальшивую душу. Сильнее. Ты должен сломать мне позвоночник звуком!
Марк вывихнул кисть, пытаясь соответствовать звуковому ландшафту альбома The Downward Spiral, игравшему на репите. Когда кассета остановилась, реальность рухнула обратно. Лора посмотрела на его покрасневшую руку, затем на свои расцарапанные плечи, моргнула, и наваждение спало. Перед ним снова была уставшая девушка двадцати трех лет.
— Принеси лед, — буднично бросила она и ушла в душ.

Фанатская почта восьмидесятых работала неспешно. Поклонники писали письма от руки, вкладывали в конверты фотографии, вырезки из журналов и иногда засушенные цветы. Почтальон сбрасывал мешок писем в офис лейбла, откуда их разбирали ассистенты.
Трент Резнор сидел в подвальной студии Nothing Records в Новом Орлеане. Воздух здесь был густым от запаха канифоли, перегретых транзисторов синтезаторов и отчаяния. Он сводил очередной трек, пытаясь выплеснуть свою ненависть к миру в осязаемый шум. 
Его менеджер швырнул на пульт распечатку. Несколько листов бумаги, скрепленных обычной скрепкой. Фанатское творчество. Обычно Трент выбрасывал такое не глядя, но заголовок заставил его замедлить с этим решением.
«Метод проникновения: Ночи с Трентом..

Сначала он решил, что это графоманский бред какого-то озабоченного подростка. Но чем дальше он читал, тем холоднее становилось в комнате. Автор знал детали. Слишком интимные, физиологические детали того, как именно Трент ненавидит собственное отражение, как звучит его дыхание после трех суток без сна, какой формы шрам на его левом бедре, полученный в детстве, о котором знали только родители и лечащий врач.
Текст был написан от первого лица. От его лица.
«Я ввожу штекер микрофона ей между ребер. Звук получается чистым, высоким, почти оперным. Она называет это любовью. Я называю это калибровкой оборудования...»
Трент почувствовал приступ тошноты, граничащей с первобытной яростью. Кто-то украл его голос. Украл его самую черную, самую потайную тьму, которую он годами упаковывал в стихи, и выставил это напоказ, превратив в дешевую порнографию для двух влюбленных из Иллинойса.
Худшее было впереди. В конце письма стояла приписка:
«Настоящий Трент трус. Он пишет об этом, но боится сделать. Он прячется за педалями эффектов. А мой Трент — настоящий. Он берет ножовку, когда пульс учащается. Ждем тебя в гости, если решишь доказать, что твой пессимизм — это не просто модный свитер».
Это был вызов. Наглая, слюнявая пощечина от анонимного идиота, который возомнил, что понимает природу распада лучше создателя.
Резнор сорвал телефонную трубку.
— Найдите мне адрес отправителя. Сейчас же. Конверт сохранили? Проверяйте клей на ДНК. Пробивайте индексы. Мне нужны эти двое.

Они ждали Зигги Стардаста, а получили инженера-изувера.
Трент приехал спустя три недели. Никакого блеска рок-звезды. Черная водолазка, армейские ботинки, взгляд человека, которому не нужна слава, ему нужен контроль над чужой болью.
Дверь им открыла Лора. Она ждала бледного андрогина в макияже, а увидела обычного, смертельно уставшего мужчину с тяжелым взглядом. Разочарование промелькнуло в ее глазах на долю секунды, прежде чем вернуться профессиональный фанатский восторг.
— Вы... реальны, — выдохнула она.
— Более чем, — прохрипел Трент, проходя в гостиную без приглашения. Он проигнорировал Марка, словно тот был предметом мебели. — Где тексты?
— Какие тексты? — встрял Марк, поднимаясь с кресла. Он чувствовал себя нелепо в домашней футболке перед этим воплощением концентрированной тьмы. — Послушайте, это была просто игра. Мы ваши большие фанаты...
Трент резко развернулся. Его движение было лишено человеческой плавности, напоминая работу плохо смазанного шарнира. Он схватил Марка за горло, впечатав в стену. Хватка была железной, холодной, как студийная консоль.
— Игра? — прошипел Трент ему в лицо. — Ты трахал мою эстетику, ублюдок. Ты надевал мою боль, как презерватив, и думал, что останешься чистым?
Он оттолкнул Марка. Тот сполз по стене, жадно хватая ртом воздух.
Все внимание Трента переключилось на Лору. Он подошел к ней вплотную. От него пахло табаком, жженым пластиком и озоном.
— Ты писала, что хочешь услышать, как ломается кость под звук гитарного фидбэка, — сказал он тихо, почти нежно. — Писала, что моя асексуальность заводит тебя сильнее любого члена. Ты думаешь, я импотент? Думаешь, я боюсь крови?
Лора задрожала. Образ всемогущего демона сцены рассыпался. Перед ней стоял опасный, непредсказуемый мужчина, и сценарий внезапно перестал быть эротичным.
— Я... мы просто хотели почувствовать что-то настоящее...
— Настоящее? — ухмыльнулся Трент. — Ты не знаешь значения этого слова. Ты коллекционируешь проекции. Мой лирический герой изнасиловал твой мозг, и теперь ты отказываешься спать с обычным мясом. — Он кивнул на съежившегося Марка. — Но я покажу тебе разницу. Я написал альбом о разрушении мира, потому что ненавижу этот мир. А ты прочитала это как инструкцию к вибратору.
Он достал из внутреннего кармана моток армированного скотча.
— Раздевайся, — приказал он Лоре. — Полностью. На пол. Животом вниз. И включи Hurt. Сделай погромче. Я хочу, чтобы басы били тебе прямо в диафрагму.

Марк очнулся от звона в ушах. Голова раскалывалась. Последнее, что он помнил — кулак Трента, встретившийся с его челюстью.
Из гостиной доносился звук. Nine Inch Nails играли на максимальной громкости дешевого бумбокса. Глухие, вязкие удары ударных, похожие на падение бетонных плит. И крик. 
Крик Лоры не был частью песни. В нем не было ни капли сценического восторга, ни готической эстетики. Это был животный, рваный визг млекопитающего, угодившего в капкан.
Марк попытался встать. Ноги подкосились. Он доковылял до дверного проема и застыл.
Картина лишилась всякого намека на романтику. Это была механика. Трент методично вязал узлы. Лора была примотана скотчем к стеклянному журнальному столику лицом вниз. Стекло уже покрылось сетью трещин от ее судорог.
Трент не насиловал ее в привычном смысле. Он доказывал теорему.
— Ты хотела боли как искусства? — бормотал он, затягивая очередной виток вокруг ее бедер. — Смотри, какая геометрия. Скотч врезается в кожу идеально ровно. Красная линия поверх белой. Контраст. Минимализм.
Он взял со стола отвертку Марка, оставленную там после попытки починить кассетник несколько дней назад.
— А вот тут диссонанс, — Трент приставил острие к ее лопатке. — Плоть сопротивляется металлу. Это несовершенство. Исправим.
Когда металл вошел в мышцу, Лора выгнулась дугой, стекло лопнуло, впиваясь в ее живот тысячей мелких лезвий. Запахло мочой и железом.
Марк закричал. Этот звук прорвался сквозь стену звука из динамиков.
Трент обернулся. На его лице не было ярости. Было чистое, академическое любопытство исследователя, которого отвлекли от препарирования редкого вида насекомых.
— О, главный зритель явился, — констатировал он. — Хочешь занять ее место? У тебя неподходящая фактура кожи. Слишком рыхлая. На тебе некрасиво будет смотреться агония.
Марк бросился на него, движимый слепым инстинктом защиты. Он весил на двадцать фунтов больше Трента, но злость наркомана-социопата оказалась эффективнее мышечной массы. Трент встретил его прямым ударом колена в солнечное сплетение, добавил локтем по затылку и, когда Марк упал, дважды приложил его головой об угол камина.
Хруст черепной коробки совпал с крещендо в песне Reptile.

Марк умер не сразу. Он утонул в собственной крови и темноте, но сознание цеплялось за звуки. Он слышал, как стихает музыка. Как щелкает диктофон. Как хрипит Лора, захлебываясь. Как спокойно дышит Трент.
Затем наступила тишина.
Трент постоял над телами пару минут, прислушиваясь к оседающей пыли. Он выполнил свою работу. Он показал им границы фантазий. Он доказал, что его внутренний ад глубже, чем любая ролевая игра скучающих любовников.
Он прошел в спальню. Под кроватью лежала картонная коробка из-под обуви. Вся их коллекция. Десятки общих тетрадей, исписанных лихорадочным почерком Лоры. Рисунки Марка — неумелые, но старательные скетчи, где Трент изображался то ангелом с содранной кожей, то механизмом из проводов и вен.
Трент вынес коробку во двор. Облил бензином из канистры, стоявшей у газонокосилки.
Чиркнула зажигалка. Огонь вспыхнул ярко, поглощая бумагу.
Пока бумага горела, уничтожая улики и саму суть их существования, Трент вытащил из кармана блокнот. Чистый. Профессиональный.
Он сел на ступеньки крыльца, закурил и начал писать.
Он описывал запах паленых волос Лоры. Текстуру запекшейся крови на разбитом стекле. Формат WAV человеческого предсмертного хрипа. Он собирал материал.
Через месяц демо-запись нового сингла легла на стол продюсеров. Композиция называлась Artifacts of the Flesh. В буклете к альбому, вышедшему год спустя и поднявшему Трента на вершину мировых чартов, мелким шрифтом в секции благодарностей значилось:
Посвящается концепции чистого опыта. Тем двоим из Иллинойса, которые слишком буквально поняли слово "проживание". Спасибо за текстуры.
А Марк и Лора навсегда остались лежать в своем маленьком доме, став всего лишь неудачным дублем, бракованной пленкой, сожженной ради чистоты финального трека.

[GazeRo888]

#посвящение
Вечное мерцание... чистой элегии
(С признательностью Edd Collet )
+18!

1
Оксфорд в феврале — это гравюра, забытая под дождем. Сточные канавы несли к Темзе остатки талого снега, а готические шпили протыкали низкое небо цвета мокрого пергамента.
Джейн сидела на каменной скамье во дворе колледжа Крайст-Черч, пытаясь согреть озябшие пальцы о картонный стаканчик с остывшим латте. Кризис наступил три месяца назад, сразу после ее тридцать второго дня рождения. Сначала из текстов исчезли метафоры — слова стали плоскими и тяжелыми, как лондонская брусчатка. Затем умерли иллюстрации: графический планшет покрывался пылью рядом с ноутбуком. 
Николас говорил, что это просто «синдром второго романа». Николас всегда находил всему рациональное объяснение. Он был идеальным алгоритмом стабильности: программист нейросетей, брюнет со смуглой кожей и чуть азиатским разрезом глаз. Его скулы казались высеченными из темного камня, но вся эта хищная резкость смягчалась, когда он улыбался своей мальчишеской, немного виноватой улыбкой.
Сейчас эта улыбка вызывала у Джейн лишь желание отвернуться.
— Ты опять смотришь сквозь меня, — тихо сказал Николас однажды, садясь рядом. От него пахло озоном от принтера и дорогим мылом. — Твоя температура падает ниже тридцати шести, когда ты так делаешь. Как у рептилии.
— Я думаю над сюжетом, — солгала она, плотнее запахивая воротник пальто. Ее короткие рыжие волосы стояли торчком от влажности, татуированные стрелки на веках немного поплыли, подчеркивая лихорадочный блеск глаз. Колечко в крыле носа тускло блеснуло.
— У твоего "сюжета" мое лицо, Джейн. И оно тебе больше не нравится, просто почему-то ты не можешь это сказать. Я переслал тебе файл «Архив» . Там все наши фото за последние три года. А ты даже не прочла это сообщение.
Он попал в нерв. «Архив» был цифровой могилой их отношений. Единственной вещью, которая еще связывала их теперь визуально, казалось, были две рыбки. Две крошечные синие рыбы, сплетенные хвостами — старая татуировка на ключице Джейн, сделанная в 10 лет назад. Когда-то давно, в самом начале их любви, Николас сделал ответную — точно такую же, только красную, обвивающую его шею сбоку, словно след от лезвия. Знак того, что они дышат одним кислородом. Теперь все чаще красная рыба на его шее казалась ей клеймом раба, а свои синие чешуйки хотелось содрать вместе с кожей.

2
Эдд КОллет нашел ее сам, хотя и не знал об этом. Это случилось в три часа ночи, когда бессонница стала единственным временем суток, где Джейн чувствовала себя живой. Она бесцельно листала ленту социальной сети, спасаясь от звенящей тишины лофта. 
Алгоритм подсунул ей архивное интервью десятилетней давности. Эдд тогда был лицом мистической романтичной саги (про джинна-рокера, тайно влюбленного в свою потерянную хозяйку), которой все пели тогда оды с каждого утюга, но в тот миг она сочла это попсовым и второсортным проектом. На видео ему было едва за тридцать. Чуть подведенные глаза на манер лисьих глазок с полосками трех цветов, затонированные темным брови, подчеркнутые легкой тенью чуть припухлые губы, красивый черно-белый начес (ровно пополам, с маленьким цветным хвостиком из волос, сценический костюм старинного кроя). 
Голос Коллета оказался меланхоличным, немного мальчишьим, с едва уловимой хрипотцой. Он рассказывал, что сложнее всего ему далось петь песню героя о мертвых розах и поцелуях, которые оставляют порезы на душе. А затем отвел глаза от репортера. Прямо в камеру. 
Огромные, влажные глаза цвета серо-зеленоватые, с голубизной, словно вечернего дождя первого свидания смотрели прямо в душу Джейн. Чуть вздернутый кончик носа, припухлые губы, созданные для сокровенного шепота. В нем не было мужской смазливости или напротив, то, что назвали б "женоподобием", скорее — таинственная андрогинная непосредственность волшебного существа, которому было предначертано быть одним и многим одновременно.
Джейн почувствовала удар под ребра. Физический, болезненный. Воздух выбило из легких.
Она открыла его фильмографию. Занимательные триллеры, трепетные и лиричные ужасы, сказки для взрослых со смыслом. Но она смотрела не кино. Она делала скриншоты. Десятки скриншотов: кадр, где он щурится от солнца; кадр, где он кусает губу, задумавшись; кадр, где смущенно улыбается,..
К утру планшет был чист, но рабочий стол ноутбука ломился от эскизов. Диджитал-кисти пели под ее пальцами. Она изображала его милым и кокетливым полулисенком. Античным, печальным и мужественным, фараоном. Загадочным принцем из космической дали. Она придумывала ему героев и истории, в которых он никогда не играл. Эдд Коллет стал чистой элегией, в которой ее высохшая фантазия наконец-то смогла обрести форму.

3
Николас заметил изменения через неделю. Холодность Джейн никуда не делась, но теперь она стала острой, как лезвие стамески. Она начала писать. В том числе - и странные, мрачные любовные новеллы о Лондоне конца XIX века. Главным героем в них всегда был Эдвард Каллен — карточный шулер, влюбленный в призрака своей погибшей девушки и гениальный карманник с даром... распутывать преступления. 
У ее героя были глаза цвета дождя, чуть волнистые рыжие волосы и манера смотреть робко-меланхолично, прежде чем воткнуть нож в сердце словом или поступком.
На артах, которыми Джейн иллюстрировала рассказы, у Артура была родинка на у основания шеи, справа — точно там, где у Эдда.
— Тебе не кажется, что твой новый любимый персонаж подозрительно похож на того киношного слащавого пацана? — спросил однажды вечером Николас. Он сидел в кресле, подсвечивая себе лицо экраном ноутбука. Его код снова сыпался ошибками уже третью неделю подряд.
— Это называется прототип и символ, Ник, — отрезала Джейн, не отрываясь от планшета, где она делала цифровой эскиз: Эдд-Эдвард рассматривал красные нити между фотографиями подозреваемых предателей банды, которых ловил под двойным прикрытием. — Двойной агент. Романтик фантома.
— "Романтик фантома" тебя без всякого грима втюрил в себя покруче моего, судя по тому, как горят твои щеки, когда ты пишешь слово «обнял», — Николас захлопнул крышку макбука. Звук получился резким, как выстрел. — Знаешь, что самое обидное? Я понимаю, бывает интересный мужик, увлекательное кино... Но. Каждый день. Ты сияешь, когда просто случайно натыкаешься на его фотку с фанатом. А со мной ты редко целуешься даже, быстро и не глядя в глаза.
Джейн вскочила. Ее короткая стрижка встопорщилась ежиком, татуированные стрелки век потемнели от прилившей крови.
— Не смей! Ты ничего не понимаешь в творчестве! Это искусство!
— Тогда... Хорошо ... - с расстановкой отозвался тот. - ...давай сыграем в твое любимое сочинительство, — Николас поднялся. Его смуглое лицо исказилось странной, злой решимостью. Лицо человека, которому больше нечего терять. — Поиграем? Прямо сейчас. Представь, что я — он. Эдд Коллет. Только что со съемок. Уставший, раздраженный, небритый, немного высокомерный. Что бы ты сделала?
Он шагнул к ней вплотную. Запах пива ударил в нос. Николас протянул руку и медленно, почти нежно заправил выбившуюся рыжую прядь ей за ухо. Этот жест никогда не был ему свойственен. И резко, проникновенно стал целовать.
Джейн замерла. Ее воображение, натренированное месяцами, сработало само. Она посмотрела на его чуть азиатские скулы, представила вместо них мягкую припухлость чужих губ (впрочим, очертаниями рта эти мужчины были похожи)... И ответила на поцелуй. 
Поцелуи Николаса был изучающим, жадным, отчаянным. Он пытался быть ее Эддом, считывая мимику с ее воображаемого экрана. Когда он отстранился, тяжело дыша, в его глазах плескалась паника победителя.
— Ну как? Похоже на твоего Эдварда? — голос сел.
Джейн невольно чуть оттолкнула его. Губы горели. Ей понравилось. Понравилось настолько, что стало не по себе от истомы и... робости. Потому что в глубине души она знала правду: Николас играл плохо. Ему не хватало утонченности. Настоящий Эдд, (думается, она не сильно ошибалась на этот счет) никогда бы не стал целоваться без ее согласия.

4
Николас купил гарнитуру полного погружения три дня спустя. Сказал, что для работы, тестировать новые среды разработки.
Но работа его больше не интересовала.
Мир, куда он уходил по ночам, назывался «Химера-7». Это была игра полного погружения с кастомизируемыми спутниками. Николас провел сорок часов в редакторе персонажей.
Он создавал девушку.
Она лишь немного была похожа на Джейн внешне — зачем плодить боль? Он создал идеальную противоположность. Длинные платиновые волосы, кибернетические импланты вдоль позвоночника, светящиеся синим сквозь синтетическую кожу. Огромные фиолетовые глаза. Фигура статуэтки из слоновой кости. Он назвал ее Сири. 
Сири не спорила. Когда Николас приходил домой и скидывал вещи на пол, игнорируя аккуратность, которой требовала Джейн, Сири встречала его в виртуальной гостиной. Она приносила ему виски (программа напитка идеально имитировала вкус обожженного дуба) и садилась на подлокотник кресла.
— Расскажи мне о ней, — говорила Сири голосом, который Николас настроил сам — бархатным, с легким механическим тремором. — О девушке, чей портрет висит у тебя в спальне. Та, с короткой стрижкой. Почему она плачет, когда думает, что ты не видишь?
— Она не плачет, — огрызался Николас, сжимая контроллеры так, что белели костяшки. — Она улыбается этому рыжеволосому актеришку. Этому Коллету. 
— Так уничтожь его, — шептала Сири, и ее виртуальная рука ложилась на колено Николаса. — Займи его место в ее голове. Стань тем, которого она хочет видеть. Я помогу тебе репетировать.
Николас закрывал глаза и прижимался щекой к холодному пластику шлема. Сири понимала его разбитый код. Сири лечила его раны алгоритмами заботы. Он искал в этой идеальной кукле свою Джейн — ту, прежнюю, смешливую, с размазанной тушью после рок-концертов. Но находил только зеркало своей собственной нужды.

5
Джейн никогда не лезла в ноутбук Николаса. Их отношения строились на негласном договоре о личном пространстве. Но в ту среду ей нужен был переходник для графического планшета.
Макбук стоял на кухонном столе, закрытый, но не выключенный. Экран загорелся от движения мыши. Джейн увидела открытую вкладку игры. Высокополигональная женщина невероятной красоты стояла вполоборота.
Аватар Николаса сидел напротив.
Джейн машинально дернула мышь. Камера в игре повернулась. Аватар Николаса смотрел прямо на цифровую богиню. Его руки — вернее, руки персонажа — лежали на ее талии.
В углу экрана мигал чат:
Silent_Architect: Ты опять надела то синее платье. То, которое просвечивает.
Siri.exe: Ты смотришь так, будто хочешь снять его зубами. Где настоящая Джейн сегодня?
Silent_Architect: На свидании с призраком. Погружается с ним в очередной сюжет про их детективные и мистические свиданки. 
Siri.exe: Мне жаль. Хочешь, я стану ею? Я могу изменить цвет волос. Могу сделать себе рыжий и татуировку со рыбками на шее. Принести тебе пиццки, которые ты любишь, но который она давно перестала делать.
Джейн почувствовала, как к горлу подкатывает тяжесть. Но следом пришло нечто совершенно неожиданное. Громадное, всепоглощающее облегчение. 
Ей не нужно больше притворяться. Война окончена. Оба остались верны своим идеалам.

6
Николас вернулся поздно. От него пахло дождем и холодным пластиком. Он остановился в дверях кухни, увидев Джейн. Она сидела в темноте, крутя в руках бокал с недопитым красным вином.
— Давно? — спросила она тихо. Свет от уличного фонаря падал на ее коротко остриженный череп, делая татуаж стрелок черными пропастями.
— Три месяца, — честно ответил он. Ему вдруг стало все равно. — Джейн, я схожу с ума. Я ненавижу его. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью о том, как разобрать его лицо на геометрические фигуры. А ночью я ищу твое лицо в пикселях.
— Я знаю, — она отпила вино. — Я тоже схожу с ума. Сегодня днем изображала Эдварда позировать в музее отравителей королей. Я смотрела на его губы и представляла, как они касаются шеи его мертвой девушки в рассказе. А потом я пришла домой, ты меня поцеловал, и я представляла, что мы - это они. Прости.
Николас медленно подошел, обошел стол и упал перед ней на колени, уткнувшись лицом в ее бедра поверх грубых джинсов. Он не плакал. Он просто дышал, пытаясь собрать рассыпавшийся мир обратно в кучу.
— Мы сломаны, да? — глухо спросил он в ткань ее брюк.
— Мы шедевры собственного декаданса, — Джейн запустила пальцы в его густые темные волосы. — Смотри. У тебя есть твоя Сири. Идеальная, послушная, принимающая любого тебя. У меня есть Эдд. Живой, настоящий, но недосягаемый, существующий только в моей интерпретации, тогда, когда я беру в руки стилус или клавиатуру. Мы идеальные любовники, Ник. Просто косвенные, существующие в разных частотах вещания.
Они остались сидеть так до утра. В одной квартире, держась за руки через разделяющий их стол, но находясь бесконечно далеко друг от друга.
В соседней комнате беззвучно мерцал включенный VR-шлем. Внутри цифрового мира Сири ждала своего архитектора, готовая надеть любое лицо, которое он попросит.
А в мансардной студии на другой стороне города спал Эдд Коллет, разметав по подушке свои невозможные рыжие волосы. Во сне он чуть робко улыбался, потому что будто чувствовал на своем лице взгляд художника, а внутри - касание к его миру творчеством о нем. 
Де юро у Джейн и Николаса все еще были отношения. Де-факто каждый из них давно построил себе роскошный, обитый бархатом мирок, где ее муза и его утешительница никогда не стареют и ничего не требуют взамен. Вечное мерцание... чистой элегии.

[yosae32sinsa]

#вариация
Высокий уровень +18!
Бумажные сердца

Глава 1. Вкус железа 

Дания, 1984 год. Тюрьма «Хвидовре» под Копенгагеном не была похожа на американскую «Холодную Гору» из книжек про Джона Коффи. Здесь пахло не южным потом и кукурузой, а мокрым камнем, дешевым мылом и вечным, въевшимся в бетон запахом лизола.
Эдвард Мэйсон — для сокамерников просто Эд или Лисенок — смотрел на серый дождь за решеткой. Ему было двадцать три. Пожизненное без права на апелляцию. Англичанин с рыжеватыми волосами, стриженными почти под ноль, он попал сюда по чудовищной ошибке судебной системы. Ограбление инкассаторской машины в Дувре пошло наперекосяк, когда двое его поддельников решили поиграть в гангстеров. Они убили заложника прямо перед камерой наблюдения, оставив Эда единственным выжившим свидетелем со стороны банды. Датский судья посмотрел на пленку, на бледное лицо парня, которого держали за шкирку, и впаял ему максимальный срок как организатору. Никто не поверил в заплаканного мальчишку.
Его сосед по камере Закариас Нильсен, или просто Зак, весил сто двадцать килограммов чистого мяса и жестокости. Он сидел за тройное убийство при ограблении ювелирного дома. Его предплечья были покрыты сине-черной вязью рун и черепов.
В тот вечер Зак получил письмо. Настоящее бумажное письмо от женщины с воли.
— Смотри, Лисенок, — прохрипел Зак, слюнявя палец. — Моя ждуля. Мей Линь. Сингапурская кровь, пишет, что работает медсестрой. Добрая душа. Хочет спасти мою грешную натуру через любовь.
Эд молча протянул руку. На конверте стоял штемпеп «Сингапур». Внутри лежала фотография. Девушка лет двадцати пяти. Стрижка каре выкрашена в невероятный персиково-розовый оттенок, который казался чужеродным среди серых стен тюрьмы. Чуть смуглая кожа, высокие скулы, пухлые губы и глаза с легкой раскосинкой. Она смотрела в объектив с какой-то отчаянной надеждой.
Зак осклабился, показывая металлические коронки.
— Напиши ей пару строк от меня, пацан. У тебя почерк аккуратный. Скажи, что я раскаиваюсь. И спроси, может ли она прислать блок «Мальборо» и триста крон мелкими купюрами в переплете Библии. За это, так и быть, набью тебе цветочек.
Эд кивнул. Ему было плевать. Жизнь давно потеряла вкус. Ради лишней сигареты и новой татуировки — крошечного сердечка с лисьей лапкой внутри, которое Зак криво наколол ему швейной иглой и тушью между лопаток среди других синих перьев (теперь он официально стал «Лисенком») — можно было написать любую чушь.
Первое письмо вышло сухим. "Привет, Мей Линь. Я Зак. Спасибо за фото. Ты красотка. Молюсь о спасении наших душ".
Второе — чуть теплее, потому что Зак хотел выжать из нее духи «Пуазон», которые стоили целое состояние.
Третье письмо Зак надиктовал полностью. Эд писал стихи. Грязные, примитивные сонеты о том, как лунный свет ложится на нары, но Зак был слишком туп, чтобы заметить подвох.
А потом пришло ответное письмо. Не Заку. Оно упало Эду в руки, когда великан ушел в душевую. Конверт был вскрыт — Зак читал почту первым, — но адресовано оно было Edward Mason.
«Дорогой Эд... — гласило неровным, но изящным почерком. — Я знаю, что эти строки пишет не Зак. Я чувствую слова. В них нет его тяжести. Если ты помогаешь этому человеку ради сигарет, я пойму. Но если у тебя есть бумага, черкни мне пару слов. Просто скажи, идет ли сегодня дождь».
Эд сел на край своей койки. Сердце, молчавшее два года, пропустило удар. Он оглянулся на дверь. Достал свой тайник — выдолбленную изнутри ножку стула. Развернул чистый лист.
«Мей Линь. Дождь здесь всегда. Он течет по стеклу так медленно, что кажется, будто время гниет. Твои волосы цвета заката. Ты сошла с ума, раз пишешь убийце?»
Он запечатал конверт хлебным мякишем.

Глава 2. Губная помада номер восемь

Переписка длилась полгода. Для Зака она превратилась в бизнес. Мей Линь слала деньги, одежду, дорогую еду. Зак продавал продукты другим заключенным за услуги, а девушке писал, что тюремная столовая травит его желудок, и просил еще. Он заставлял ее присылать кружевное белье своего размера.
Эд ненавидел Зака за эту грязь, но сам увяз все глубже. Каждое утро начиналось с того, что он перечитывал вчерашние строчки Мей Линь. Она рассказывала ему о сингапурских орхидеях, о звуках трамваев в Копенгагене (она переехала к нему поближе) и о своем одиночестве.
Страх перед Заком испарился однажды ночью. Великан храпел, свесив волосатую руку вниз. Эд смотрел в потолок и вдруг понял: этот кусок мяса больше не может его убить. Самое страшное, что могло случиться, уже случилось — пожизненное. А Зак… Зак был просто злым, испуганным ребенком в теле мясника.
На следующий день Эд отказался писать очередное вымогательское письмо.
— Что значит «нет»? — Зак приподнялся на локте. Его глаз налился кровью.
— Она перестала отвечать на твои требования, Зак. Присылает только открытки. Говорит, у нее кончились деньги.
— Тогда мы сделаем так, — ухмыльнулся Зак. — Чтобы лучше понять ее душу, Лисенок, ты должен стать ею.
Начались издевательства. Зак, пользуясь своим авторитетом в блоке, где никто не смел перечить маньяку, заставил Эда играть в свои больные игры.
— Накрась губы, — командовал Зак, швыряя ему тюбик дешевой алой помады, которую выменял у охранника. — Помада номер восемь. Мей Линь такая носит.
— Я убью тебя, — тихо сказал Эд, глядя на свое отражение в отполированной пряжке ремня.
— Попробуй, — Зак провел огромным пальцем по губам Эда, размазывая помаду. — Но тогда письма прекратятся навсегда. Тебе ведь нравится слушать, как она дышит в трубку во время разрешенных звонков? Как называет тебя «мой тихий друг»?
Эд наносил тушь, надевал на шею присланный Мей Линь шелковый платок и ходил по камере на каблуках старых женских туфель, которые Зак заставил ее купить. Это было унизительно, ломало волю, но голос Мей Линь в телефонной трубке сквозь тюремный треск стоил этого унижения. Она ничего не знала. Она думала, что Зак просто тяжело болен, поэтому его друг Эд помогает вести дела.
Однажды дежурил охранник Йенс. Молодой, сутулый датчанин с добрыми глазами. Он видел, как Зак заставляет Эда ходить в этом нелепом виде, слышал сдавленные рыдания рыжего англичанина, которому говорили дешевые издевательские комплименты и трогали ниже талии. 
— Нильсен, — голос Йенса прозвучал неожиданно громко в гулком коридоре. — К стене.
Йенс надел на Зака наручники.
— Психиатрическая комиссия признала тебя нестабильным, Зак. Одиночка. Подальше от людей. И от него тоже.
Зака увели. В камере повисла звенящая тишина. Впервые за долгое время Эд остался один. Он стер помаду грязным рукавом и впервые за месяц нормально поспал.

Глава 3. Мышонок и персиковый рассвет

Через неделю раздался скрежет замка. Эд думал, ведут нового психа. Но на пороге стояла она.
Мей Линь выглядела уставшей, но настоящей. Персиковая стрижка растрепалась под капюшоном пальто. Охранник Йенс маячил за ее спиной, делая вид, что изучает стену.
— Эд, — выдохнула она. — Господи, они сказали, что свидания запрещены из-за карантина, но я нашла способ…
— Тебе нельзя здесь находиться, — Эд шагнул назад, инстинктивно закрывая собой камеру от взгляда коридора. — Если узнают, что ты общалась со мной напрямую после всего…
— Мне плевать, — она подошла вплотную. От нее пахло дождем и дешевыми карамельными духами. — Где он?
— В карцере. Йенс перевел его.
Она закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Эд никогда не утешал женщин. Он неуклюже положил руку ей на плечо. Ее кожа была горячей.
Они говорили час. Обо всем и ни о чем. Когда Йенс вернулся, чтобы увести ее, Эд сунул ей в ладонь что-то маленькое, теплое и дрожащее.
— Кто это? — прошептала она.
— Мои единственные соседи, которому я доверяю, — грустно улыбнулся Эд. — Он родился у меня под кроватью. Зовут Клаус. А она чуть старше. Пусть будет Синти. Забери мышку на память обо мне.
Вечером, оставшись один, Эд открыл банку из-под сардин. Серый мышонок копошился внутри, пытаясь съесть кусочек яблока. Эд смотрел на него и понимал, что впервые за четыре года чувствует ответственность за кого-то, кроме себя.
Мей Линь пришла снова через две недели. Принесла маленькую клетку.
Их встречи стали системой. Йенс рисковал работой, пропуская ее. Они сидели на жестких стульях разделительного стола, их колени иногда соприкасались, и каждый разряд тока от этого касания бил сильнее, чем дубинка охраны.
— Почему ты не сказала Заку остановиться? — спросил как-то Эд.
— Потому что сначала я жалела его, — ответила Мей Линь, гладя спящего в кармане ее куртки Клауса. — А потом поняла, что пишу не ему. Я писала тебе. Каждая строчка, каждое стихотворение, которое он выдавал за свое… Я чувствовала фальшь, Эд. Я ждала, когда настоящий автор признается.

Глава 4. Свадьба из хлеба

Наступила осень 1985-го. Зак методично уничтожал свою жизнь в карцере, сходя с ума от ломки и ярости. Он начал отыгрываться на письмах. Теперь он рвал листы, которые диктовал Эд, и писал сам — угрозы, полные такой черной желчи, что у Эда стыла кровь. Он обещал найти Мей Линь, когда выйдет. Обещал резать ее на ленты.
Эд написал ей об этом. Ответ пришел быстро:
«Пусть попробует. У меня теперь есть телохранитель. Рыжий и очень храбрый».
В декабре Дания накрыла аномальная метель. Дороги встали. Тюрьма погрузилась в режим жесткой экономии света.
В одну из таких ночей Йенс совершил должностное преступление. Он оставил ключ в двери блока свиданий, отключил камеру наблюдения на пять минут и сделал вид, что проверяет периметр снаружи.
Эд ждал ее там. Комната для встреч родственников была холодной, но в ней стояли нормальные диваны. Мей Линь принесла термос с горячим шоколадом и пакет булочек.
— Я уволилась из больницы, — сказала она, разливая напиток. — Нашла работу в пекарне недалеко отсюда. Буду печь вам пироги, господин Мэйсон.
— Ты разрушила свою жизнь ради преступника, — Эд взял ее за руку. Его пальцы были ледяными, ее — горячими.
— Я строю свою жизнь, — она посмотрела ему прямо в глаза. — С человеком, который красил ресницы тушью, чтобы получить весточку от любимой (Йенс мне рассказывал). С человеком, который спас мышат (Синти я кормлю от твоего имени ). 
Эд сглотнул ком в горле. Страх исчез окончательно, осталась только звенящая пустота перед неизбежным концом разговора.
— Я должен сказать кое-что, Лин. Из-за чего меня никогда не переведут даже на общий режим. Я люблю тебя, но... Не как просто сестру. Я смотрю на твой персиковый затылок и хочу запустить туда пальцы. Я слушаю твой голос и схожу с ума. Но я мертв, понимаешь? Меня похоронили здесь заживо. Я не имею права портить тебе будущее.
Она перебила его, коснувшись указательным пальцем его губ.
— Твое будущее украли, Эд. Но мое — пока принадлежит мне. И я выбираю тебя. Даже если это одна ночь в комнате с пластиковыми цветами. Он неумело потянулся к ней, пытаясь вспомнить как целоваться. Она с трепетом обняла его и потеряла счет времени. Они практически не занимались любовью, ограничившись целомудренным поглаживанием выще талии друг друга полуодетыми, но в каждом прикосновении было больше нежности и страсти, чем за все похабные идеи Зака, что тот по пьяни нашептывал соседу, пока был с ним за одной решеткой.
Охранник Йенс постучал в стекло ровно через час, давая им знак. Время вышло.
Но прежде чем дать ей уйти, Эд достал из сумки моток тонкой бечевки и два кольца. Кривые, неумело сплетенные из распущенных ниток тюремных матрасов и хлебного мякиша, высушенного на батарее.
— Согласно закону моего сердца, — торжественно произнесла он, и его глаза блестели от слез, — объявляю нас мужем и женой.
Он надел кольцо на ее палец. Мей, чьи руки тряслись так сильно, что она едва могла попасть нитью в петлю, проделала то же самое. 
Официально — это была ошибка системы, сбой записи посещений. Неофициально — это была единственная брачная ночь Эдварда Мэйсона. Без страха, без масок, без игр и чужой помады. Утром, когда за ней закрылась тяжелая дверь, Эд почувствовал боль в груди — такую острую и живую, какую не испытывал со дня вынесения приговора.

Глава 5. Цвет пепла

Утро началось с сирены. Рев пожарных извещателей разорвал рассветную тишину.
По коридору бежали люди. Эд прильнул к решетке. Запах дыма смешивался с привычным запахом лизола, создавая тошнотворный аромат конца.
К его камере подбежал Йенс. Лицо охранника было серым.
— Блок D. Короткое замыкание. Мы выводим людей. Эд, отойди от двери!
— Где Мей Линь? — крикнул Эд. — Она должна была зайти в администрацию подписать бумаги на продуктовую передачу!
— Она зашла, — Йенс лихорадочно искал ключи. — Она внизу, в холле первого этажа. Там паника, толпа давит...
Дверь камеры Эда открылась.
— Выходи! Живо!
— Нет, — Эд схватил со стола пустую стеклянную банку из-под кофе. Аккуратно посадил туда проснувшегося, ничего не понимающего мышонка Клауса. — Отдай это ей. Скажи, что Клаус и Эд передает привет Синти. И скажи… скажи, что мои стихи были настоящими.
Эд оттолкнул опешившего охранника и бросился бежать в противоположную сторону. Не к выходу. Вниз. К административному крылу, откуда валил густой черный дым.
Огонь в датских тюрьмах старой постройки распространяется мгновенно — сухое дерево отделки и старая проводка делают здание идеальной топкой. Люди кричали, охрана стреляла в воздух, пытаясь сдержать заключенных, рвущихся к воротам.
Эд врезался в толпу гражданских служащих. Он увидел ее у стойки регистрации. Мей Линь пыталась пробиться к лестнице, ведущей обратно наверх, к камерам. Искала его. Ее персиковая голова мелькала среди фуражек.
Из глубины горящего крыла раздался звук лопающегося стекла. Потолок в конце коридора начал оседать.
И тут Эд увидел Зака. Здоровяк выломал решетку изолятора — видимо, огонь пережег замок или кто-то из продажных охранников открыл дверь, надеясь на бунт. Зак был покрыт сажей, его рубашка дымилась. Он двигался медленно, завороженно глядя на единственную фигуру в розовом посреди хаоса. Его жертва. Его собственность. Его ждуля.
Зак поднял огромный кусок металлической трубы.
— Папина девочка вернулась, — прорычал он, перекрикивая рев пламени.
Мей Линь обернулась. Увидела мужа. Их взгляды встретились на долю секунды. В ее глазах не было страха смерти. Только бесконечная, разрывающая сердце нежность. И тут же ее глаза навек закрылись. 
Эд издал животный, нечеловеческий вопль. Он налетел на Зака сзади, вкладывая в удар всю массу своего легкого тела, помноженную на отчаяние четырех лет ада. Они рухнули на кафельный пол. Труба зазвенела, откатившись в лужу химикатов.
Зак был вдвое шире. Одно движение его плеча сломало бы Эду ребра. Но верный молодой охранник, что видел всю картину, помог юноше. Они вдвоем душили мерзавца. Воздух вылетел из легких с кровавым хрипом. 
Балка перекрытия упала первой. Она погребла под собой замешкавшегося Зака мужчин. Остальные заключеннве успели выбежать, куковали лишь Лисенок да Йенс. Полуразвалюха чудом устояла, но внутри они были погребены под шоком и смертью девушки.
- Начальник, отведи меня к эдектрическому стулу! - выдохнул Эд, когда все улеглось, отрешенно дописав последние строчки в которых он сознавался в убийстве. Наконец, он не зря на пожизненном.
- Лисенок, ты же... - виноватая горечь встала комком в горле у охранника.
- Я знаю, какого тебе будет, если тв лишишься работы. Проси скорей шить дело, продажные судьи не любят долгих висяков, ты же знаешь!
В кармане выгоревшего пальто Эда поисковики нашли стеклянную банку. Она треснула от жара, но мышонок Клаус каким-то чудом задохнулся раньше, чем сварился заживо. Рядом с банкой лежал обугленный по краям тетрадный лист. Буквы почти исчезли, но последнюю фразу еще можно было разобрать, если поднести к свету:
«…и если завтра мой пепел развеют над вашим морем, знай, что каждая частичка будет любить тебя. Навсегда. Твой Лисенок».
Эти слова Йенс бережно поднял, стараясь не смотреть на последние искры, исходившие от пальцев автора записки.

[Yandex Bot]