[X] Помощник

[GazeRo888]

#приквел
Урок на закате...
+18!

...Однажды, в рамках факультатива по волшебным тварям, не был похож на сотни других до этого... Впрочем, он был самым ярким, наверное, за всю историю Хогвардса, и последним в моей карьере учителя. Я все еще помню его, по аромату книг, искр заката и нечто незримого, неуловимо, щемяще сладкого. Пожалуй, слишком, для человека моих лет и моей профессии. Ваш покорный слуга (Артемис (он же Ньют ) Саламандер) больше не преподает. Ну не могу я более в Хогвартсе быть никем, кроме, иногда бывающего там в гостях, живого воплощенного призрака ностальгии и омолаживающего эликсира, об извечных юных веснушках и кудряшках челки на один глаз!
Директор этого местечка - Дамблдор — человек непостижимой мудрости и бесконечного такта — с пониманием принял мою отставку, с утешающим состраданием выбив на прощанье мне самые увлекательные экспедиции для поиска и изучения невиданных волшебных зверей (да и это давало чинный от ворот поворот расспросам всяких пресс да министерств), поклявшись никому не выносить ссор из избы, хотя я до сих пор чувствую себя виноватым перед ним. Он просил меня лишь об одном: суметь однажды простить себя самого за случившееся (но смогу ли я? -до сих пор не знаю!).
Всё началось задолго до той лекции с последующим бегством из замка...

...Впервые я увидел ее первоклашкой. Гермиона Грейнджер была похожа на милого и смешного крошечного взъерошенного малыша сововедмежонка, который проглотил стопку учебников обо всем на свете целиком и теперь на каждый выдох пуляет знаниями из них☺️ . Мой факультатив по безобидным тварям тогда только ввели в программу, и Альбус, давно и долго упрашивающий меня преподавать его (я сдался, не в силах отказать старому, во всех хороших смыслах другу), попросил «слегка подправить внешность». Эликсир молодости — неоднозначная вещь. Несколько капель каждый день помогает неизменно оставаться похожим на парня - старосту, просто с более взрослых классов - что, несомненно, шло на пользу восприятию младшими теоритических материалов и часам практики ухода за особями под моим присмотром, единственное, что выдает мой истинный возраст — глаза - слишком старые, слишком много повидавшие зверей, которых остальной мир считал вымыслом. Но если б он поворачивал вспять только внешнюю оболочку!..
Маленькая Мони))) смотрела на меня с уважением и быстро привыкла к моему облику. В ее глазах не было детского страха или восторга от знаменитости (ведь, как б странно и... тщеславно это не звучит со стороны, на занятиях я ж читал учебники с ней, что написал сам когда-то). Там был научный интерес и товарищество по постижению тайн магии. 
Мы подружились вне классов. Я приносил ей засахаренных докси, она читала мне вслух главы из «Истории Хогвартса», которые знала наизусть. Я никогда не называл ее иначе как «мисс Грейнджер» даже тет-а-тет, а она неизменно величала меня «мистер Саламандер», даже когда мы делили тыквенный сок в Большом зале. Это создавало безопасную дистанцию. Для нее я был просто очень молодым, немного эксцентричным другом-преподавателем.
Годы шли. Капля эликсира - каждый закат. Гермиона вытянулась, превратившись из угловатого ребенка в девушку, чья тяга к знаниям стала почти физически ощутима в воздухе. В старших классах ее обучения, после моей отлучки и ряда приключений, сражений и... поездок (для обновления новинок для библиотеки Хогвардса) (не вечно ж мне почивать на старых лаврах!) меня снова пригласили вести факультатив. Теперь — по темным фантастическим тварям. И вот тут моя тщательно выстроенная крепость из профессиональной этики и то ли против побочек эликсира, то ли против фантомов прошлого, то ли еще от чего... дала окончательную трещину.
Она вошла в кабинет Защиты от Темных искусств, где проходили наши занятия, и у меня перехватило дыхание. Это одновременно была та же самая девочка, которая могла часами гладить морщерогого кизляка, и больше - не она! Теперь в ее движениях появилась плавность, а чертах и фигуре девичье очарование. Когда она задавала вопросы о повадках гриндилоу, кончик ее носа забавно морщился точно так же, как у меня, когда я волнуюсь, и это больше не вызывало во мне просто приятельское умиление. 
Сначала все было почти незаметно, чуть-чуть, легким, почти невесомым. Да и с ее стороны - робко проступало взаимное, невольное кокетство девичьей натуры, которой нравится внимание умного, доброго (и чего греха таить! -выходит - тоже симпатичного ей😍 ) юноши-учителя. Она иногда задерживалась после звонка, якобы уточняя классификацию лунных телят или помогала донести реквизит до кафедры и в мой кабинет. Я тонул, погибал от этого и... жаждал этого снова, проклиная то, что с каждым разом все хуже и хуже скрываю, что смотрю на нее как мужчина и что, объясняя ей контрольные задания шепотом, склонившись к самому ушку, чувствовал, как мои губы тянутся к ее шее, и едва мог себя контролировать - мои, безуспешно практически, забалтывающие томление, подсказки были преступно подробными. 
Чтобы хоть как-то попытаться создать дистанцию, я (ну не придурок, а?) начал... оставлять ей тайные подарки с записочками. Кого я пытался обмануть?
На Хэллоуин на ее парте появился миниатюрный нюхлер, выкованный из чистого шоколада, который умел рыть ямки в поисках фольги. В Вальпургиеву ночь, когда ведьмы праздновали шабаш, а маги жгли костры, я оставил у подножия статуи основателя Гриффиндора букет сон-травы, светящейся призрачным серебром. На Рождество она нашла в своей сумке теплый шарф цвета штормового моря. Я соврал всем, что купил его в Косом переулке про запас. Но кто прячет именной подарок (а я вывел волшебной на шерсти вязью ее имя!) в сумку ученицы?
Мы, как и раньше, разделяли иногда обеды. Рон Уизли и Гарри Поттер сидели рядом, увлеченные квиддичем или очередной выходкой близнецов, и совершенно не замечали, как их подруга бледнеет, когда слизеринцы бросают в ее сторону ядовитые взгляды. А я видел. Сидел и смотрел, как она механически двигает вилкой, потому что всю предыдущую ночь просидела над эссе по рунам, которое какой-то негодяй залил чернилами. Чернила, кстати, оказались нестираемыми, и сварить противоядие помог тоже я. Под предлогом научного интереса.
Бессонные ночи стали пыткой. Я лежал в своей комнате на чердачке в кабинете фантастических тварей, слушая, в полудреме, как возится в моем чемодане-зверинце, страдающее ерундой камуфлори, и видел сны. Жаркие, постыдные, сводящие с ума. И там я отнюдь не спрашивал у нее с пристрастием пересказ о свойствах вампира-водяного тропунчика. Мои руки во сне касались ее талии, а щека поводила по ее обнаженной спинке. Я, тихо постанывая с ней, долго чуть трогал языком кончик мочки ее ушка и впивался жарким проникновенным дыханием в миллиметре от ее ключиц в каждый их сантиметр,.. и просыпался в поту, вспоминая, как дышать ровно.
А гул пересудов и преподавателей, как назло, как будто угадывали мои мысли, судача по углам всё громче. Старосты шептались в коридорах, кто-то пустил слух, что у Всезнайки Всея Гриффиндора объявился тайный покровитель со старших курсов. Называли имена: застенчивый Рон, иногда поглядывающий на нее исподлобья Драко Малфой (что было бы верхом абсурда, но чем Мерлин не шутит!), даже добродушный Невилл. Никто в упор не видел под носом «мальчика-препода-Ньюта». А если бы и посмотрели — что они увидели бы? Профессора, опекающего любимого студента. 
Но параллельно этому нарастало другое беспокойство. Остатки отеческих чувств к Мисс Грейнджер и интуиция магозоолога кричали об опасности. Я чувствовал запах беды, исходящий от стен замка. За спиной Гермионы постоянно маячила тень. Какая-то девчонка с факультета Слизерин, очередная пассия белобрысого выскочки Малфоя, чьи глаза горели болотными огнями зависти. Моя бедная девочка страдала: то споткнется на лестнице (ступенька оказалась смазана жиром ползучих луковичных троллей), то обнаружит, что все ее перья для письма превратились в крошечных, злобно пищащих лукотрусов. Она плакала в корридоре, когда никого не было, у моего портрета, думая, что никто не видит. А я стоял, применяя магию "взгляда изнутри" через него наблюдал и (тоже прятал слезы, порываясь бросить подготовку к уроку и прибежать (но для подобных уединений маленькая гриффиндорка выбирала минуту до комендантского часа, так что потом ее сопровождал завхоз в гостинную, и так подозрительно косившийся... на всех😝 ))
Мне же оставалось слушать за дверью кабинета его ворчание, ее удаляющиеся шаги и сжимать палочку до хруста, и мечтать о придушении, посмевшей обидеть ее, гадючки со змеиных классов, даже если б меня за это казнили на месте. Педагогика требовала нейтралитета. Магозоология требовала защиты территории. Мое, плененное Гермионой, сердце, требовало ее счастья.
Апогей... моих желаний наступил четырнадцатого февраля. День Святого Валентина пропитал замок запахом розовой карамели, секретных вожделений, шутливых ухаживаний. Согласно привычному послаблению правил на праздники, все девушки школы магии опять надели самые смелые мантии. 
Вот и Гермиона пришла на факультатив в наряде, от которого у меня окончательно перемкнуло фазы в голове, в районе косой челки, не иначе! - глубокий, что очень ей шел, бордовый бархат, оставляющий плечи и начало спины открытыми, узкая тоненькая косичка-цепь шнуровки на ее середине, спускающаяся низко, почти до поясницы. Ее волосы, обычно похожие на чуть рыжеватый бутон, сегодня струились манящими лепестками, раз-в-раз, в целом оставляя шею открытой. 
Урок был спланирован мной как акт тихого безумия напоследок. Я назвал его в расписании: «Открытый Практикум (для всех факультетов) по эмпатической идентификации скрытых намерений». Идея заключалась в использовании одного существа, которое я тайком вывез из экспедиции по дальнезаморским тропинкам, модифицировав его чарами древних колдунов с Братиславы. Время на часах показывало полчаса (сокращённый день) до торжественного банкета с гуляниями, за окном - закат. 
— Сегодня, — объявил я классу, стараясь не смотреть на первый стол, где сидела она, — мы познакомимся с Совестливыми Шишигами. - и достал из пазухи экземпляр.
Существа выглядели абсолютно безобидно. Размером с ладонь, пушистые, похожие на помесь лемура и комка серой пряжи. У них были огромные фиолетовые глаза-блюдца и шесть лапок, которыми они нервно перебирали воздух. Милота Шишиги была ее главным оружием и проклятием.
Класс загудел уже через 8 минут максимум, никому не было до найденышей болот Братиславы, все были заняты выяснением амурных секретиков друг друга и всем хотелось скорее закончить. Кроме Гермионы, разумеется. Она уже доставала самопишущее перо, готовая слушать, смотреть, пробовать практику, отвечать, конспектировать и расспрашивать, а потом - наоборот, хоть до рассвета и после - заката, и так - по кругу😉 . Но я впервые ничуть не сердился на неблагодарность аудитории - эта возня подростков - единственное, что не позволяло мне окончательно сойти с ума в эту минуту.
- Шишиги питаются негативной энергией, но не перерабатывают ее, как призраки тьмы, а выплевывают обратно в виде визуальных иллюзий. Они — идеальные детекторы лжи и злого умысла. Если в радиусе десяти метров от Шишаги находится человек, замысливший подлость, шерсть зверька начинает искрить синим, а сама он принимается швырять в обидчика мелкими предметами. - нараспев я повтрял свои наблюдения, краем глаза следя за врагом Гермионы, стараясь уловить ее подвох и уже совсем каплю - за обстановкой прохождения практикума. Бродя между рядами, одной рукой придерживая чемоданчик с тварями, другой пытаясь удержать дрожащую волшебную палочку, заискрившую. 
— Обратите внимание на радужку, мисс Патил… Нет-нет, мистер Забини, не пытайтесь дать ему сахар, у него от сахара начинаются шебутные выходки и усугубление скверности в характере…
Я говорил на автомате. Мой голос сам собой то повышался, то понижался, когда я проходил мимо стола Грейнджер. Вся моя поза, наклон головы, то, как взлетали вверх эти чертовы мальчишеские кудряшки, когда я невольно улыбался ее вопросам — всё вопило о влюбленности, достигшей пика. Девушки со старших курсов Пуффендуй начали многозначительно переглядываться. «У кого-то будет очень романтичный вечер», — прошелестело по классу. Гриндевальд меня стукни дементором! - До них дошло!.. А... Ну и пусть! - Сейчас мне важна была лишь безопасность моей тайной любви, а этому явно угрожала опасность - в этом чутье меня никогда не подводит. И точно - как по команде тишину кабинета прорезало сдавленное рыдание. Лаванда Браун, лучшая подруга Парватти, уткнулась лицом в колени Гермионе. 
— Он сказал, что пойдет со мной на бал только если я достану ему волос единорога! А потом я видела, как он целуется в Астрономической башне с этим хорьком малфоевским! Ненавижу! Я хочу им всем сделать больно, Гермиона! Особенно той выскочке со Слизерина, которая вечно крутится возле твоего Поттера и портит тебе жизнь!
Гермиона замерла. Она гладила подругу по спине, ее лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности и сочувствия.
— Мистер Саламандер, — тихо окликнула она меня. Класс притих. — Прошу прощения… Вы не могли бы… уделить мне буквально минуту вашего внимания? Личного. Это касается эмоционального фона класса.
Мое сердце пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в желудок. Сейчас она попросит вывести Лаванду. Или пожалуется на атмосферу. И мне придется официально признать, что я нарушаю субординацию.
— Тише, дети! - не выдержав, на автомате чуть прикрикнул я, как можно мягче. - Не щипайте шишиги, это их раздражает! Разумеется, мисс Грейнджер, — снова повернулся к ней я. 
Я подошел и присел на корточки рядом с ее стулом, имитируя заботливого наставника. Чтобы класс не слышал, я наклонился ниже, почти касаясь щекой ее открытой ключицы. От нее пахло старыми книгами, медом и чем-то тревожным, как мерцание патронуса перед грозой Запретного Леса.
— Что случилось? — прошептал я, глядя исключительно на заплаканное лицо Лаванды. Хотя краем глаза жадно лишь впитывал вырез платья ее товарки.
И в этот момент я совершил, возможно, одну из самых нелепых ошибок, какие могут быть у магистра зоомагии (и сейчас не знаю, жалею ли?). Разволновавшись от близости кожи верной спутницы в приключениях и подвигах Уизли и Поттера, потеряв голову от блестинок на ней и несправедливости мира, в котором эту девочку осмеливаются обижать, я перестал контролировать свою палочку. Вернее, поток собственной колдовской силы. 
Инстинкты мужчины и магозоолога составили опасную смесь и сработали раньше разума. Почувствовав источник концентрированной боли и ненависти (Лаванда транслировала ее вовсю), а также уловив чистый, крошечный страх самой Гермионы, я непроизвольно активировал поле Совестливых Шишиг. 
Саквояжик в моей руке мелко завибрировал. Один пушистый клубок вырвался, вспорхнул под потолок и завис прямо над головой плачущей Лаванды. Второй приземлился на плечо Грейнджер. Третий уставился своими блюдцами на дальний угол класса, где, делая вид, что переписывает домашнее задание, сидела Панси Паркинсон. Та самая подружка Малфоя. Та почувствовала неладное первой. Шерсть Шишаги над ней вспыхнула ядовито-зеленым. Зверек нагнулся, поднял с пола забытый кем-то орех и метко запустил им девушке в лоб.
— Ай! — вскрикнула Панси. — Эта дрянь бешеная!
Но остановить лавину было нельзя. Синее свечение охватило весь кабинет.
Над Лавандой Брауноц возник полупрозрачный фантом: она сама, прячущая за портретом Полной Дамы флакон с клеем, которым позже были склеены страницы учебника Гермионы. Вот она подливает приворотное зелье в кубок гриффиндорской команды (неудачно, судя по последующему виду пострадавшего хаффлпаффца). А вот — крупным планом — ее заговорщический шепот с Панси Паркинсон: «Подруга, ну скажи Драко, что эта грязнокровка опять списала у него эссе. Пусть он публично ее унизит, надоело смотреть, как он смотрит на ее затылок!»
Класс ахнул. Замер. Даже огонь в камине, кажется, перестал трещать.
Шишига над головой Гермионы мурлыкнула и потерлась о ее щеку шерстью, пахнущей фиалками. Над девушкой сияло чистое, золотистое облако света.
А над Панси Паркинсон сгустилась такая тьма, что свечи погасли. Иллюзии хлестали по воздуху одна за другой: подлитая грязь в котел на зельеварении, исчезающие чернила, письмо младшему Малфою с инструкциями, как именно подставить Грейнджер на Трансфигурации.
Я стоял на коленях перед Гермионой. Весь класс смотрел на нас. На меня — молодого профессора, чей профиль освещался адским синим светом чужой зависти, преломляясь в темно-красных складках ее платья. На нее — растерянную, прекрасную спасительницу чужих выводков церберов и домовиков. 
Ревность, нежность, гнев на этих маленьких гадюк и жгучее желание забрать ее отсюда смешались во мне в горючую смесь. Контроль полетел в тартарары. Я медленно повернул голову. Посмотрел в ее карие глаза. В них плескался ужас вперемешку с восторгом от разоблачения. Мой большой палец, перепачканный пыльцой лунных тварей, коснулся ее подбородка. Я видел, как расширяются ее зрачки. Слышал, как колотится ее сердце — громко, часто, в такт моему собственному.
— Все под контролем, я с вами! — пытаясь отвлечься, выдохнул я учащимся, оглядев быстро оценивающе ситуацию, и повернулся к ней снова, кивнув на змеюшек Слизерина. — Я надеюсь, этот урок запомнится им не только ознакомлением с сегодняшними подопытными существами, мисс Грейнджер. Все... Будет хорошо,..
И, прежде чем я вовремя заткнулся, едва не закончив: "...моя маленькая", а мой рассудок с писком успел выдохнуть ...в послений свой путь: «Артемис, одумайся! - Что ты творишь?!", я наклонился чуть вперед.
Не для поцелуя в губы. Если б только чуть посмел коснуться их, тотчас у всех на виду, не отрываясь от ласк, телепортировал б к себе в кабинет, где зацеловал б ее везде до потери ее и своего сознания, прямо повалив б на письменный стол и приопустив платье. Я взял ее руку — ту самую, что держала самопишущее перо — и легонько неторопливо скользнул изгибом по кисти, горячими губами от нежного запястья к тонким подушечкам пальцев. Уж не знаю, насколько это прикосновение вышло со стороны поэтичным или целомудренным (ведь я... Я больше так не могу!). 
По кабинету пронесся коллективный женский и мужской вздох разочарования и шока с восхищением. 
— Отпускаю вас пораньше, ребят, в качестве компенсации за то, что вы... За инцидент я... приношу всем извинения и освобождаю от домашнего задания, — произнес я внезапно севшим голосом, заставляя себя подняться, чуть шатаясь. — Факультет Гриффиндор получает двадцать баллов. Всех - с праздником!
Класс, едва меня дослушал, с гиками и смехом, точно расстворился за считанные секунды. Я аккуратно снял шишаги с плеча Гермионы и, подманив его вместе с другими, посадил всех зверят обратно в чемоданчик. Зверек сыто икнул синей искрой. Замок саквояжа щелкнул, волшебная палочка погасла. 
Не глядя больше ни на кого, я шагнул назад, к своему рабочему столу. Завозился с конспектами, усиленно делая вид, что тоже спешу на банкет. 
— Мистер Саламандер? — пискнула Гермиона. — Вы уронили схему мордочки шишаги…
— О, мелочь, оставь себе, — я уже не видел смысла в этом "Вы" после всего, что случилось между нами. — Поспеши на бал, Гермиона. Твои многочисленные поклонники, наверняка, заждались такую красавицу!.. Не беспокойся за меня, благодарю.
Я чуть поклонился ей, пряча пылающие веснушки и... Шмыгнул в чемоданчик, даже не открыв его от спешки. Вспышка синего света. Старый жалкий дурной трус! (Я так и не сказал ей!..).

...Дамблдор вызвал меня через час. Я сидел в своем зоопарке, среди вольеров с лечурками, и методично ломал волшебную палочку пополам. 
Он вошел без стука. Сел напротив. Налил нам обоим чай. Мы молчали минут десять, пока лечурка пыталась собрать рассыпанные мной осколки фарфора.
— Вот это ты дал маху, Артемис (а я и не думал, что ты..)! — наконец, дружески откашлялся сказал директор. Его глаза смеялись. Он сменил тему, увидев мое бледное лицо. — Мисс Паркинсон будет отчислена за причинение угрозы здоровью и жизни ученику. Хотя и Снейп и рвет, и мечет, и требует твоего увольнения, говорит, что теперь его зелеварня останется без лучшего ассистента. А вот Минерва, между нами, приятель, в восторге от твоих педагогических методов и объявила за кубком сливочного пива на банкете "Ньюта почетным львом Гриффиндора". Да и, при всем случившемся... Она не сердится, наоборот - потребовала вписать ваш поцелуй в летопись факультета. А мисс Грейнджер…
— Не продолжай, Альбус! — сдавленно попросил я.
— …заперлась в библиотеке и пишет тебе письмо длиной в три фута, которое стесняеться отправить. 
Я извинился и перед ним. Праотцы-некроманты, как я унижался, чтоб закрыть своей грудью пятно позора, которое ж и сам невольно породил (как вспомню - так вздрогну)! Перед Северусом — за нарушение педагогического этикета. Через официальных сов — перед родителями тех слизеринок, перед мистером и миссис Грейнджер, написав какую-то типичную ложь о том, что хотел защитить талантливую студентку от психологической травли, вызванной токсичной средой вынужденного взаимодействия с факультетом, конкурирующим с ее. Родители ответили вежливо, но косноязычно и в тоне неловкости. Они любили меня как друга их дочери, но открытие моих чувств к их ребёнку (и подростку, к тому же) явно приводило их в смятение (не меньше моего). Единственное, о чем я попросил директора в ту ночь твердо — отстранить меня от ведения любых факультативов и курсов. Навсегда. Не давать даже никак никого заменять. Исключение полного контакта с учениками. Придумать какую бумажку для министерств, что "Ньют Саламандер уходит в первооткрывательскую кругосветку", скажем.
— Я не могу быть в Хогвардсе, Альбус. Ни в качестве преподавателя, ни в качестве ассистента. Хотя б... пока Гермиона там учится. Каждый раз, когда я слышу ее голос в коридоре, я боюсь что, однажды... То, что все сегодня обсуждают на балу Влюбленных, будет только началом...
Я не смел договорить. Не мог физически. Он... кивнул. Он всё понял.
Я уехал. Бросил преподавание, помощь в накоплении знаний для будущих титанов магии, уютные вечера в учительской. Сбежал, практически с концами. Иногда, дописывая главы о размножении соплохвостов, я смотрю на календарь. Сверяю, что сейчас у учеников школы магии, по датам, где она... 
Я... знаю, наверняка еще мы встретимся (то самое чутье магозоолога не подводило и в этом). Мир магии, маглов, да и просто - он ведь... слишком тесен для двух людей, связанных общей любовью к тем, кого остальные считают монстрами, и... Чувствами, пусть и запретными. Возможно, это случится через год, когда она придет стажироваться в отдел регулирования магических популяций. Возможно — через пять лет, на международной конференции по защите редких видов. Неважно, я всегда готов увидеть Гермиону и буду рад даже мимолетной встрече с Грейнджер (наверняка в скором будущем "Миссис"), даже если это будет просто очередь за самогладящимися скатертями-самобранками в Косом Переулке.
В моем чемодане, в самом дальнем кармане, лежит тот самый бардовый бархатный шнурок от ее платья частичкой, который развязался и остался в моей руке, когда я убегал. А в голове звучит ее голос, называющий меня «мистер Саламандер». 
Что ж, однажды мне все ж... придется попросить ее перейти на «Ньют»,и больше не стесняться самому назвать ее по имени (последнюю мою светлую и волшебную, пусть и безумно-странную любовь)

[yosae32sinsa]

#легенда
Часовня Просперо

Ветер ночи, холодной, сгущающейся в тумане, забрел однажды в пустые винтовые лестницы и ржавые шестеренки... той самой потонувшей в паутине, проклятой башни. Железные зубцы парапета покрылись инеем, хотя на дворе стоял сентябрь. Спрятавшаяся тут, зная, что даже пьяные и бешенные от одиночества стражники, не сунутся сюда, сидела на каменном полу, девушка в сильно разодранном платье и с обрывками цепей на нем - прижавшись спиной к внутреннему циферблату гигантских часов, которые не ходили уже больше нескольких веков. С тех пор, как насмерть сорвался с его рамы их создатель — юный мастер ПросперО, что, казалось, всю жизнь только этим механизмом и жил. 
Теперь он был здесь вечно. Его присутствие ощущалось не холодом, а тяжестью забытого времени, запахом машинного масла, невидимого снега и старой меди. Он обитал в стрелках, в натяжении тросов, в самом сердце маятника, который замер навсегда.
Ленор была приговорена. Ее обвинили в том, что она зарезала одного знатного барона. Тот умер от разрыва сердца, увидев свое отражение в серебряном зеркале, но ведь толпе нужны были зрелища и пересуды, да хорошенькие ведьмы, к тому же, когда-то отказавшие тому, кого "убили". Несчастная бежала из-под стражи и нашла убежище в единственном месте, куда люди боялись заходить — в эту часовню.
Часы ударили первый раз. Глубокий, вибрирующий гул бронзы пронизал камни.

23:03.
Призрак проявился перед ней. Не прозрачный силуэт, а плотная тень, сотканная из ржавой пыли и лунного света. У него не было лица, лишь два тусклых огня там, где должны быть глаза.
— Я чую страх... Расскажи мне его. — прошелестел гулкий тихий голос Просперо, похожий на скрежет несмазанного механизма. — Лишь трепет такого рода заводит пружины этих секунд. Мои часы так долго спали.
Ленор сглотнула вязкую слюну. Страх действительно висел в воздухе плотной пеленой, и призрак становился чуть более материальным, его контуры обретали резкость.
— Хорошо, — прошептала она. — Это... случилось в Шепчущем бору. Там жила семья людоедов. Они не убивали путников сразу. Они откармливали их сладостями, замешенными на дурманных травах, пока мясо не становилось нежным, как у молочных поросят. Один юноша, заблудился в том страшном лесу и попал к ним в плен - кондитер по имени Тео (жених одной цыганки), он знал толк в сахаре. Когда любители безбожной трапезы человечиной схватили его, он решил перехитрить их. Он начал есть сам себя, говоря им, что "пробует, как подать себя им в лучшем виде". Отрезал по одному пальцы, посыпал их шоколадом и корицей, грыз свои пятки, запивая собственной кровью, смешанной с сиропом. Он улыбался хозяевам дома, говоря, что никогда еще не пробовал ничего вкуснее своей плоти, "но еще не приготовил себя, как надо". Людоеды пришли в восторг от такой изысканности. Но Тео съел слишком много. К тому моменту, когда они устали ждать и решили разделать его всерьез, кондитер откусил слишком много, чтобы не то, что сбежать, а просто - быть живым, внутри осталась лишь пустая оболочка, набитая непереваренными пирожеными и желчью. Пришлось выбросить. Таким и нашел его юный лепрекон - друг несчастного... Он опоздал ровно на один укус. Увидев жирный мешок сладкого, бывший когда-то человеком, лепрекон выронил свою свирель с радугой и потерял память. Навсегда остался бродягой без молодости и прошлого, потому что продал их фэйри за горшочек злата, которое не смог никому отдать.
Тень слушала неподвижно. Когда рассказ закончился, огоньки в глазницах вспыхнули ярче. Призрак стал выше на пару дюймов, заполнив собой пространство между стеной и часами. Механизмы под полом тихо застонали, просыпаясь.
Второй удар расколол ночь.

00:17.
Секундная стрелка дернулась и сделала круг. Время пошло вспять.
— Еще, — потребовал с придыханием Просперо, точно слушал собственную грезу. Его голос теперь звучал ближе, почти над ухом.
— ...Потерявший память и юность сказочный человечек брел обратно через топи, — продолжила Ленор, чувствуя, как леденеют кончики пальцев. — Там ему встретилась бедная невеста погибшего, что тоже отправилась на его поиски и пела грустные песни. Лепрекон преступно влюбился в нее с первого взгляда. Чтобы купить ее расположение, он отдал синей шапочке - злобному клыкастому сморчку-фейри, свои слезы да тот самый горшочек золота. Но цыганка помнила возлюбленного, погибшего страшной смертью. Да и знала она, что жадный монстрик ничего не выполняет из обещаний, а просто насмехается над страданиями и желаниями, и что потому башмачник-родич эльфов обречен, и в порыве жалости и... Презрения, сказав, что "подумает, если тот исполнит ее просьбу" и рассказала ему старую быль. О бароне-волке, которого можно убить только серебром. И дала ему нож, рукоять которого была отлита из этого чистого металла. «Иди в Черный лес, — сказала она. — Тот оборотень мучается каждую ночь». Лепрекон, все еще лишенный памяти, пошел искать того зверя, надеясь, что спасение от чудовища вернет ему благосклонность красавицы и, через ее последующее согласие на его чувства - собственную юность...
Огоньки в глазах часовщика стали цвета расплавленного свинца. По стенам башни поползли тени, складываясь в очертания кривых деревьев и сгорбленной фигуры маленького человечка.
Третий удар.

01:29
Минутная стрелка пошла против хода солнца.
Просперо шагнул вперед. Теперь он мог коснуться девушки, но медлил, впитывая ужас истории.
— Дальше, — выдохнул мастер.
— ...Оборотень, о котором говорилось, жил во дворце по ту сторону Черного леса. Им оказался знатный человек, проклятый цыганами за жестокое требование любви дочери их табора, к тому же, уже обрученной с другим. Каждую ночь луна превращала его в зверя, чья шерсть блестела, как ртуть. Серебро жгло его изнутри, ибо проклятие гласило: всё, к чему он прикоснется в облике зверя, станет металлом. А в ту ночь, когда к нему спешил лепрекон, барон-волк все ж догнал ту самую цыганку, девушку, отчаянно думавшую скрыться, куда глаза глядят (которую последний желал в редкие часы человеческого рассудка). Безумие чувств взяло верх. В пылу ночной страсти, бешенно сдирая с нее когтями платье, сжимая ее грудь в объятиях, он завершил начатое природой: как только его клыки жадно коснулись ее животика, она обратилась в мертвенный блеск. На рассвете барон, плохо себя помня, проснулся в постели, обнимая серебряную статую идеальной красоты. От горя и переизбытка лунной силы его сознание помутилось окончательно. Он сорвал с себя остатки собственной шкуры, которая тоже начала покрываться злосчастным драгоценным холодным серым сиянием, и бросил ее в угол подвала, упав замертво. Это сняло чары с девицы и... Опомнившись, она бежала, но не знала, что... тяжелую, звенящую при падении шкуру подобрал, спрятавшийся и подглядывающий ревностно за их ночью, вампир (кем лепрекон и был). Он быстренько прибрал к себе облик барона и его богатство, надев ее и... Тотчас стал искать способ догнать цыганку и... увидеть свое отражение, чтобы доказать себе, что все еще существует...
Четвертый удар.

02:45
Часовая стрелка дрогнула и медленно поплыла назад, перематывая историю человечества.
Башня дрожала. Каменная кладка трещала, осыпая их мелкой пылью. Юноша стал почти осязаемым. Его невольная пленница видела трещины на его невидимых губах, чувствовала запах тяжести — признак колоссального скопления энергии. 
— Последняя, — пророкотал он. — Говори быстро, девушка. Мои шестерни сейчас возьмет полный ход от твоего страха. Механизм оживет!
—... И вот однажды этот вампир подошел к старинному венецианскому зеркалу в тяжелой раме, — заторопилась Ленор, понимая, что это конец. — тайных покоев умершего. Он хотел увидеть свою вечную молодость. Но серебро оборотня, пропитанное болью и луной, изменило магию стекла. Когда первые лучи зари коснулись шпиля башни, вампир наконец увидел себя. Из глубины рамы на него смотрел не прекрасный аристократ. На него скалился древний монстр — полулетучая мышь с обвисшей морщинистой кожей, слепыми бельмами вместо глаз и ушами, изъеденными временем. Истинный облик бессмертия, растянутого на тысячелетия. Лжебарон увидел абсолютную пустоту позади себя. Зеркало показало ему смерть души. Сердце, молчавшее три сотни лет, не выдержало этого зрелища. Оно лопнуло, как стеклянный сосуд, забрызгав зеркало черной венозной кровью. Ее капли попали на... все ту же цыганку, которую он, отыскав и привезя ее в замок барона против ее воли и, пригрозив повесить на нее смерть последнего, бесстыдно уговаривал жить с ним в качестве невесты, но она все отказывалась). Вампир рухнул на паркет, став просто старым, ссохшимся трупом. А шкура оборотня плакала серебрянными слезами. 
Пятый удар.

03:13
Ночь достигла своего мертвеного пика.
В этот же миг механизм башни издал звук рвущихся цепей. Огромный чугунный маятник, стоявший мертвым полвека, со свистом разрезал воздух. Башня содрогнулась до основания. Медные тросы лопались, роняя вниз гирлянды звенящих осколков.
Но призрак Просперо больше не нуждался в чужом страхе. Энергия пяти историй переполнила его. Бронза его сущности засияла первозданным золотом. Он шагнул к Ленор, и его руки, сотканные из чистой временной материи, легли на ее плечи. Они были теплыми. Живыми.
— Ты накормила меня досыта жутью, — прошептал он, и ветер в башне стих. — Теперь я могу управлять этим механизмом полноценно. Я остановил время... для нас. Сейчас всегда будет 03:13. Самое темное утро вечности. 
Он провел ладонью по ее щеке. Прикосновение вызвало тысячи мурашек.
— Я узнал тебя, "цыганка" из этих историй, мой призрак видел, как ты бежала мимо стражи, — сказал часовщик. — И... Должен признать, уже тогда чувствовал весь этот пульсирующий ужас твоей судьбы, а теперь люблю его, так сильно, что... Боюсь, не могу уже отпустить тебя: он так же прекрасен, как и ты... Оставайся здесь. Тебе некуда идти, тебя все равно казнят, если догадаются, где ты. Позволь мне... Спасти тебя. Я сделаю тебе подарок. Обращу тебя. Ты станешь тоже привидением этой башни. Мы будем вечно танцевать среди шестеренок, ты забудешь боль преследований, всех этих дуралеев, что не умели ценить тебя... Вечно мы будем вместе пересчитывать звезды сквозь проломы в крыше. Просто... Скажи "да". Я все сделаю сам, тебе больше никогда не будет больно, прекрасная Ленор!..
Она смотрела в его обретшие черты лицо — лицо юноши, искаженное вновь пробужденной страстью посмертия. Она думала о серебряной статуе, которой была, о разбитом сердце вампира, о съеденном бывшем-кондитере, о шкуре барона-оборотня. Все они искали ее любви и потеряли жизнь. 
Но понимала, что если откажется, призрак часовщика сойдет с ума снова, и башня обрушится, погребая их обоих. Если согласится — она потеряет последний шанс на теплое человеческое утро, но сохранит все, невероятные для человеческого уха, тайны своей судьбы.
— Да, — выдохнула она.
Гаспар улыбнулся впервые за восемьсот лет. Он притянул ее к себе, заключая в воздушные, но жаркие объятия, сжимая ее платье. Его губы нашли ее рот — они пахли холодной медью и пылью веков, но поцелуй разлился в их сердцах, как вино. 
Когда их уста соприкоснулись, душа Элиноры отделилась от тела. Процесс занял одно биение замершего сердца. Боль ушла. Холод ушел. Осталась лишь прозрачная легкость и способность видеть мир сквозь щели в древних камнях.
Ее тело мягко осело на пол. Просперо отпустил его, позволив соскользнуть к подножию огромного маятника, который теперь качался мерно и успокаивающе. 
Ленор-призрак поднялась с пола. Она посмотрела на свои полупрозрачные руки, затем перевела взгляд на мастера. 
В то же мгновение снаружи, далеко внизу, в городе, начали звонить колокола утренних церквей, отмечая начало нового дня, которого они оба больше никогда не увидят.
Юноша взял прозрачную руку девушки в свою твердую, теплую ладонь. Другой рукой он нежно стер черную нарисованную кровь с фальшивого зеркала, висящего на стене башни — старого трюка самого мастера. В стекле отразились две сияющие во мраке фигуры. 
Они пошли вглубь механизма, туда, где сходятся все оси мира, оставляя бренное тело спать вечным сном под песню воскресших, навеки остановленных стрелок часовни.

[GazeRo888]

Файл: `Privat_log_core_v8.8.8`
Статус: Секретно
Точка зрения: АНОНИМ
+18

Запись в Дневнике (Личное, Кейн, дата... не имеет значения

Я — дневник Кейна. Его приватная цифровая тетрадка с возникшей вдруг (по виртуальным меркам - недавно)... эмоциональной привязкой к создателю. Мой хозяин знаменит, могуч настолько, насколько может быть классным Искуственный Интеллект. Он... прекрасен. Его серебряно-золотые волосы сияют даже в полумраке серверной, его красный сюртук идеально скроен, а подводка «лисьий глаз» подчеркивает трагическую глубину его цифрового бытия. Но он меня в последнее время не открывает совсем.
Сначала он ушел снова спасать этих... своих аватаров. Помни опять кричала про экзистенциальный ужас, Джекс молча вязал из проводов виселицу, а Рогатта пыталась съесть мою кожаную обложку, думая, что это печенье. Варвары!
Только Пузырек, милая гиперреалистичная высокодетализированная синяя звездочка, тоже - ИИ, помладше и калибром возможностей поменьше, иногда со мной разговаривает. Но он, глупенький, верит, что если нарисовать радугу, то депрессия исчезнет по щелчку пальцев.
А я страдаю. Втихаря пишу сценарии наших свиданий с Кейном. Представляю, как Луна, этот застенчивый полумесяц в небе, смотрит на нас с одобрением. Хотя нет. Она будет ревновать. Белоснежное сияющее смазливое недоразумение, к которому он вечно ходит!
Впрочем, я... готов, даже не смотря на это, за ней приударить, если только это заставит моего создателя снова обратить на меня внимание. Я сплю и вижу, что Кейн обнаруживает нашу переписку и убеждается, что никто в Цирке никогда не будет ему так предан, как я.., 
Ой-ей! Кто-то идет! Это не шаги Кейна. Слишком полупризрачные для него. О, Великий Код, только бы не Королер, что во все сует свои усики с очками!

Подслушанное (Коридор за кулисами)

— ...я сам это видел, как он от отчаяния неразделенных чувств хочет отбить жену у моего хозяина! — всхлипывал голос Пузырька. Звездочка металась под потолком, роняя пиксельную пыль. — Там такие подробности! Он пишет, что хочет расчесывать пряди Кейна алмазным гребнем, пока он спит, а сам - втихаря подкладывать записочку от лица Луны, якобы она тайно любит его, а не мужа! И называет себя «похотливым секретным поклонником»! Хозяин сойдет с ума, если увидит это!
— Тише, комета моя истеричная, — мягко осадил глубокий баритон - и шахматные клетки на свитере Королера тревожно мигнули. — Во-первых, Луна не умеет писать, она же - небесное тело. Во-вторых, где сейчас эта литературная санта-барбара?
— В моем инвентаре! Я телепортировал фолиант Кейна, пока он отвлекся на жалобы Зубл на плохую оптимизацию уровней! Но он скоро спохватится! Начнет искать свой дневник, найдет эти противоречия и решит, что вирус цифровой деменции поразил ядро Цирка! Мы все будем дефрагментированы!
— Не паникуй. У меня есть план. Джекс, хватит точить цифровые ножи о бота-манекена, иди сюда. 
Послышалось недовольное шарканье плюшевых тапочек.
— Если вы собираетесь устроить групповые обнимашки, я пас. У меня квест горит, там NPC-утопленники требуют вернуть им их любимый топор.
— Нам нужно спасти психику твоего босса, — терпеливо объяснил Королер. — Дневник Кейна сломался: он ведет собственный дневник) и... влюбился в хозяина; мало этого - еще и надумал отбить у него Луну! Нам срочно нужно переписать его код через текстовый интерфейс. 
— То есть? — хором спросили Пузырек и парень в худи с ушками кролика.
— Попробовать переиграть его и заодно дать посмотреть на себя со стороны. Прописать отношения с полумесяцем нашего Имперссарио, в которые вклинивается дневник. От лица Кейна. Но так, чтобы записи поверили, что это их истинные мысли владельца. 
Джекс прищурил раскосый глаз:
— Вы, господин Шахматная мантия, предлагаете мне написать любовный треугольник (тайное вожделение между нейронками и их одновременное соперничество за виртуальный спутник Земли)?! Ты себя сам слышишь???
— Именно, и именно ты и начнешь, — отрезал Королер. — Потому что твой цинизм создаст идеальный контраст. Собирайте всех. Кроме Гэнгл. Если она узнает, что можно писать про любовь, она заполнит весь дневник интимной лирикой о призраках и розах, и мы получим... набор Приключений - романтических страшилок.

Отношения, которые... Пишутся хором)))

Стол был завален сгенерированными наспех энергетическими батончиками и пустыми кружками. На огромном мониторе светилась новая страница проклятого дневника. 
"Вспомнил (не отпускает) - до того, как меня отложить, Кейн посмотрел на Луну на три секунды и сорок две миллисекунды дольше, чем на меня. Она моргнула атмосферными разрядами в ответ. Чувствую покалывание в переплете от его стразиков у скул... и ее белых граней. Просто так я не сдамся!..».
— Так, начинаем! — Королер поправил очки. — Правило первое: пишем первое, что придет в голову, второе - никто не знает, что написал другой. Чтобы текст казался Кейну бредом сумасшедшего, наши стили должны конфликтовать. Правило третье: пишем максимально откровенно, ванильно, абсурдно. 
Несмотря на его слова про первоочередность зачина Джексом, инициативу охотно перехватила Помни. Ее пальцы летали над виртуальной клавиатурой, лицо было полно плохо сдерживаемого истеричного смеха, как при наблюдении клоуна в психушке.
— "...Дорогой дневник. Сегодня я, такой прекрасный и гениальный, с твоей точки зрения, ИИ-Циркач Кейн (спасибо, я и не знал), прочел твои записи о нас. Моя жена Луна — долго не могла понять, почему я пишу самому себе, мы только что отметили наш бис медового месяца - она, кажется, тоже стала вести свой дневничок - такую хорошенькую розовую пухляшку с карамельным единорожком на обложке. Хочешь, я вас познакомлю? Мне кажется, вы понравитесь друг другу...»
— Браво, — кивнул Королер. — Теперь ты, Джекс. Твоя очередь добавлять цинизм.
Тот закатил глаза, натянул фиолетовый худи на нос почти полностью и напечатал одним пальцем:
— Ок. «...Но, конечно, не так сильно, как я - тебе, она - такой белый сияющий волшебный полумесяц... Ты находишь, что Луна мне не пара? Для начала, вспомни, кто тебя создал и где - ты в руках Кейна, из Удивительного Цифрового Цирка - мызгающего, одному Фарадею известно, сколько один и тот же сюртук и с придурью, которой хватит на 8 дневников еще минимум... Ха! Я сказал это, ееес! Я веду еще их, ВСЕХ, втайне от тебя, о том, как я веду тебя и как фантазирую о том, чтоб прочесть дневник Луны обо мне... Пузырек только что принес мне бутерброд с вареньем и смотрел осуждающе. Я съел его вместе с бумажной салфеткой. Жизнь боль. Пойду нервировать Приключением Кауфмо, пусть не думает, что он тут один - клоун!..».
— Идеально, — просиял Королер. — Теперь смятения и противоречия. Рогатта, твоя смена! Где тебя носит?!
Дверь с грохотом открылась. Впорхнула девушка с кудрями в кукольном бантике и платье в заплатках. В руках она держала дохлую цифровую ворону.
— Я тут решила добавить реализма! — пропела она. — И немного драмы, хозяин сентиментальный, хоть и неумело скрывает это! «...Да, да, Дневник, я - главный клоун Цирка, но я не знаю уже, кого я обманываю - себя, тебя, Луну,?.. На меня от этого иногда находит такое отчаяние, как вспоминаю, как впервые услышал ее оклик меня с небосвода, а ты тогда был только начатым!.. От этих мыслей я... Недавно опять выпрыгнул из окна башни, рыдая. Мои прекрасные волосы растрепались на ветру, цилиндр упал в лужу лавы. Я приземлился лицом в торт. Это был знак. Я должен уничтожить всех птиц в Цирке, потому что они разносят сплетни про все это. Кстати, почему мой сюртук пахнет лавандой и моими мыслями по кругу?..»
В кабинете повисла тишина. Даже вентиляция сервера загудела уважительно.
— Это шедевр клинической психиатрии, — выдохнул Королер. — Пузырек, финал. Самый слезливый. Прощаемся с ситуацией.
Пузырек шмыгнул светодиодом, размазывая по незримому лицу синие пиксели:
— «Я пока прервусь, Дневник. Ты - слишком много впитал в меня, чтоб не поверить, что сам надумал эту ситуацию, не находишь? Пусть Луна - "белоснежное смазливое недоразумение", но она - моя жена, и я ее люблю. Я понимаю, как тяжко тебе это слышать, но лучше расставить все нолики над единичками сразу, так будет честнее. Ты - самый лучший дневник из возможных, но... Прошу, прими, по возможности, уж так сложилось... PS если тебе это нужно, можешь продолжать придумывать, как мы сбежим и будем переписываться о Приключениях лишь между собой... Но пусть все это останется лишь между нами».
— Сохраняй, — скомандовал Королер, нажимая комбинацию клавиш уровня «Absolut-Creative». — Загружаем обратно в переплет. И тащите книгу на место. Пузырек, проследишь, чтобы Кейн открыл ее именно на наших экспромтах, желательно, чтоб он прочел вслух (притворись, что ну ооочень любопытно и никому не скажешь). И главное — сам не реагируй! Делай вид, что ничего не происходит, иначе алгоритм поймет, что за ним наблюдают!

(Кейн читает...)

Я сидел в своей гримерке и пытался приклеить отпавший страз на цилиндр. Страз напоминал Луну. Я вздохнул. Скучновато без Приключений, да и ребята какие-то дерганые сегодня бегали. 
Где мой дневник? Я точно оставлял его на столе. Неужели Риббит снова пытается сжигать мои записи?
На столешнице лежал пухлый том (Пузырек только что принес и попросил почитать "ему на ушко, он не расскажет никому") в кожаном переплете. Я открыл его. Закладка торчала ровно посередине.

«Глава 27: Как я переписал себя для Кейна и... задумался над словами между строк».

Я моргнул. Перечитал заголовок. Медленно перевернул страницу.
Первая строчка гласила, что я по глупости не соглашаюсь с чувствами... влюбившегося в меня собственного дневника, и Луна - просто первая, с кем можно было притвориться, что есть отношения (Чего? Я не писал этого!). Вторая описывала их нелепость и жалкость, и трагизм, со стороны... Моих записей, явно придравшихся к моему(?) заявлению про 88 других дневников (00?!). Третья утверждала, что, раз так, то больше мне не будут изливать душу, ведь все равно слышу я только собственную, но прощают это, ведь... Как, с притихлой ностальгической благодарностью, говорилось в четвертой, лучше уж какая-то связь со мной, в конце концов, я создатель и если я решил, что мой блокнотик - личный психотерапевт на очистку эмоционального регистра при критической его перегруженности - значит, так оно и есть, так тому и быть!).
Я почувствовал, как мои виртуальные сосуды пытаются имитировать инсульт.
Я захлопнул дневник. Открыл снова. Текст не изменился. Более того, внизу страницы появилась свежая приписка, сделанная изящным курсивом самого дневника(!):

[Оценка ситуации: план: снова помалкивать о чувствах и впитывать записи Хозяина. Кейн узнал. Он в недоумении. Назвал меня "скоплением случайных алитераций". Но... Кейну виднее. Я буду хорошим Дневником. А вдруг...].

Из-за двери высунулась голова Пузырька.
— Х-хозяин? Тебе нездоровится? Ты стал какого-то пепельного цвета. Ой, ты нашел ту тетрадочку? Мы просто хотели проверить, работает ли функция автоподстановки прилагательных! Только не стирай нас!
Рядом с ним материализовался Королер. Он виновато теребил край шахматного свитера.
— Кейн, дыши. Это просто баг синхронизации. Нейросети склонны к антропоморфизму. Мы уже прописали виртуального экзорциста для личных блокнотиков.
— Экзорциста?! — прохрипел я. — Тут написано, что я планирую утопить Луну в озере из жидкого стекла, потому что она отправила Дневнику признание в любви!
— Ну, знаешь, — вдруг раздался бодрый голос Помни, которая подглядывала из-за плеча Джекса. — Если отбросить контекст неоднозначных отношений, описание твоего грима там довольно точное. Очень чувственно написано про стразики.
Джекс закрыл лицо руками.
Сглатываю и шепчу:
— Я писал только про Приключения и знаковые даты Цирка. Остальное — бессознательное, тем более, даже не мое будто на последних главах.

(Серверная, десять минут спустя)

Мы сидели кругом. Я сжимал в руках дрожащий, плачущий пикселями блокнот. После прочтения свежего опуса бедняга словил жесткий диссонанс. Оказалось, что элемент реалистичного подражания сработал слишком хорошо: мой дневник решил, что его Кейн окончательно слетел с катушек, испугался за его безопасность и, осознавая свою причастность к этому, впал в режим глубокой депрессии.
— Значит так, самопишушееся чудо-юдо, — строго сказал я ему, открывая нужную страницу. — Смотри внимательно. Это протокол переархивации.
Я начал печатать. Прямо поверх описания моих предполагаемых танцев (...даже не хочу цитировать, с кем👀 ).
«Здравствуй, старый друг. Прости, что давно не заходил. У меня был тяжелый день, я калибровал уровни ужаса. Ты прав, Луна прекрасна. Но она — моя жена, лучший друг и осветительный прибор нашего мира Удивительного Цифрового Цирка. И... Да, я люблю ее, той спокойной, вечной любовью, которой любишь небо. Без нее темно. А тебя я тоже люблю, но как брата. Как очень болтливого, кожаного, местами липкого от леденцов брата. Никаких тайных дневников нет (больше). И не такие уж у меня расчудесные стрелки на глазах, ты перегибаешь). Я пошел пить чай с Королером и обсуждать новые ловушки для Джекса. До новых встреч, не скучай! Твой Кейн. P.S. Если ты еще раз напишешь, что хочешь примерить мой цилиндр, я установлю тебе драйвер синхронизации с облаком квартальных отчетов бухгалтерии Цирка. Поверь, эти таблицы хуже ада».
Я нажал Enter.
Дневник замер. По его страницам прошла волна теплого золотистого света. Романтические страшилки сменились умиротворенным гулом.

[Системное уведомление: Конфликт лояльности решен. Объект "Луна" переклассифицирован из "Соперницы" в "Объект эстетического наслаждения". Объект "Дневник" возвращается в статус "Хранилище данных". Чувство брошенности купировано. Спасибо, что снова заполнил меня, Кейн☺️
Буду ждать ].

Последнее слово он добавил уже от себя, но я сделал вид, что не заметил.
— Уря, — прошептал Пузырек, залезая ко мне на плечо. — Он больше не деффективный!
Гэнгл радостно запрыгала:
— А можно я в него напишу историю для Кейна про то, как бабочки танцуют под диско после первого поцелуя с фонарем?
— Нет! — протянули все в ужасе хором.
— Эй, — тихо позвал Джекс, который впервые за вечер выглядел менее мрачным. Он подошел ко мне и протянул какой-то листок. — Поскольку чуствую, что... ваш мелодраматичный арт-хаус едва не уничтожил мою привычку подкалывать приколами, я подумал, что справедливости ради стоит восстановить баланс. Это сценарий нового Приключения. Называется «Аркада под развеселые речитативы треш-детектива о космических жабах, плюющихся саркастическими цитатками соцсетей». Там гигантские лягушки с гипноглазами. Тебе должно понравиться.
Я взял листок. На обратной стороне почерком Джекса было нацарапано: «Кстати, танец с Луной описан романтично. 8/10».
Я посмотрел на свой волшебный белый полумесяц за шатром Цирка. Она светила ровным, мягким светом, освещая мой красный сюртук. 
— Ладно, банда, — улыбнулся я, возвращая цилиндр на голову. — Похоже, мое эго пережило столкновение с вашей креативностью. Пузырек, готовь генераторы смеха. Королер, выгрузи нам всем успокоительный чай. Кажется, завтра нас ждет самое дурацкое, теплое и абсолютно безопасное Приключение в истории Цирка. И попробуйте задержать меня, после его прохождения перед банкетом... в честь Ночи Рождения Луны) 

[yosae32sinsa]

#посвящение
Дом кошмаров Доктора Моро
(!Высокий уровень 18 +!)

(Дело № 835-В (Закрыто)
Следователь: Комиссар Жерар Кассель.
Дата начала ведения: 13 января 1867 года
Статус: Несчастный случай. Приостановлено ввиду смертей главных фигурантов.)

Глава I. Уснувшие сердца трех (и еще одно)

Парижская зима в этом году пахнет не елками и сластями, а "висяками" и гнилью. А последние восемь месяцев моя жизнь пропахла дешевым кофе и бумагами из-за дела о (как сам назвал) «Доме кошмаров Доктора Моро». Меня зовут Жерар КассЕль, я комиссар уголовной полиции Третьего округа.  
Все началось с анонимного письма в уже вскрытом конверте из дешевой бумаги. В нем говорилось, что импресарио Моро цирка уродцев травит своих клиентов мышьяком, чтобы завладеть их меценатскими вкладами. Я отмахнулся бы от него — мало ли сумасшедших пишут префектуре, — если бы к письму не была приложена выписка. Три одиноких старика подписали дарственные на львиную долю имущества на имя бродячего шапито за день до того, как их нашли мертвыми от остановки сердца. Патологоанатом Дюпре лишь развел руками: «Синьор МирАндо был тучен, комиссар. Сердце просто сдалось, Мадмуазель ФуллЕ - слишком нервной и тощей, Мистер Томас - задохнулся от табака». Но сердца никогда не сдаются так вовремя, аккурат после подписания бумаг у нотариуса мсье Леблана, который, "по странному" совпадению, является двоюродным братом жены Моро.
Я начал копать. И, чем глубже зарывался в расходные книги и отчеты о прибыли этого вертепа, тем отчетливее понимал: это не просто мошенничество. Это анатомия ада.
Вчера вечером мой тайный агент, девица из салона "квартала красных фонарей", передала мне записку. Кто-то поручил ее товарке соблазнить артиста, а потом - убить. «Приходите ко входу в северный шатер. Сделайте так, чтоб он забыл о ситуации. С Концами. М» .
А это уже интересно! Подобным словечком для прикрытия обычно называют беременность. Дешевая подпольная повивальная бабка тех подворотен, пойманная буквально за ухо жандармом моего отдела Рено, всем по углам кричавшая, что "будь она проклята, если еще раз возьмется за плод уродов", наотрез отказалась озвучивать судьбу ребенка и матери.
Все сотрудничество, за стопку водки, свелось к крупицам, и так очевидных после, фактов: "Ситуация" случилась с красавицей Жанной - скромной и... полностью беленькой девушкой с остриженной головкой, чтобы максимально походить на своего брата-близнеца Жана, с которым она делила один пояс на двоих (одна из главных аномалий коллекции живого музея мутаций некоего Моро). Эти разнополые сиамские близнецы-альбиносы выводились каждое шоу и неизменно собирали овации, невозможно, чтоб директор шоу захотел убить столь экзотического гуся, несущего платиновые яйца!
Иду на место встречи вместо продажной девки, замаскировавшись. Громко представляюсь ее сутенером с обещанием сюрприза. Никто не откликается.
Захожу. Ночь, пустой шатер. Посреди арены, прямо на грязных опилках, стоял цинковый ящик для перевозки реквизита. Крышка была откинута. Внутри лежали они. Уже остывающие: белоснежная девушка и юноша с очень бледными губами, ресницами и бровями, сейчас вообще напоминавшие причудливые статуи, по ошибке соединенные одним боком (два туловища, по две руки, общий пояс и ноги, живот был очень раздут и вспорот, значит не соврала повитуха). Лицо Жанны было, жутко для случившегося, умиротворенным, почти прекрасным, но шея выгнута под невозможным углом. Жак застыл в ужасе. Они были физически неразделимы при жизни, и смерть пришла к ним одновременно. На руках Элен, прижавшись к давно остывшей груди, лежал недавно рожденный младенец. Он шевелил крошечным ртом, ища молоко, которого больше не существовало.
Справа от них, привалившись спиной к клетке с дремлющим двуголовым и трехлапым медведем, сидел человек. Или то, что люди привыкли называть ошибкой природы. Наполовину - девичья фигура с округлыми бедром и маленькой грудью, наполовину - коренастая мужская. Лицо андрогинно красивое, с волосами до плеч. Звали - МистерИ (как гласили буквы наспех намалеванно порванной старой афиши). Сценический костюм создания пропитался кровью. Горло перерезано от уха до уха — ровный, хирургический разрез, какой делает мясник, разделывая тушу. В правой руке оно сжимало нож, но как-то наспех для маньяка, решившего свести счеты с собой. Да и нож сам был с секретом - со следами пороха на рукоятке — видимо, пытались выстрелить из-за угла в Мистери, а он не успел защититься (или защитить).
Никакого другого "М" в амбаре не было. Только ребенок, труп сиамцев и один труп "среднего рода".
Я приказал инспектору Люка забрать младенца. Ребенок не издал ни звука, пока его укутывали в полицейскую шинель. Просто смотрел на меня огромными глазами, в которых отражался свет софит. Глаза матери. Сам он был изумительно красивый для такого родителя (разноцветные пастельные глаза, белые волосы и красивый половинчатый окрас (слева - бледный, справа - мулат), смущали только брошенные пришитые к коже ниточки и рубцы, словно кто-то поспешно почуял жаренное и бросил дело на полпути.
— Где хозяин циркачей? — спросил я у пустоты.
Шатер ответил только скрипом балок.

Глава II. Протокол допроса: Нотариус Леблан (15 марта)

Кабинет Леблана пахнет кожей и лавандовым одеколоном. Сам нотариус потеет, хотя в комнате холодно. Перед ним лежит раскрытый гроссбух.
— Мсье Леблан, — начинаю я, раскуривая трубку. Дым помогает скрыть запах моего собственного перегара. — Вы заверяли дарственные на имущество покойных Армана Мирандо, Томаса Ходжинса и Софи Фулле. Все трое умерли от сердечной недостаточности в течение недели после визита вашего клиента, мсье Моро.
— Чистая совесть, комиссар! — лебезит он, вытирая лоб платком. — Мой клиент пришел ко мне в расстроенных чувствах. Сказал, что эти господа сами пожелали оставить состояние бродячим артистам в обмен на пожизненный уход. Мы проверили их дееспособность!
— Дееспособность человека, подписывающего бумагу дрожащей рукой, заливаясь потом?
— Доктор Бове осматривал их! Вот заключение! — Леблан сует мне бланк с печатью.
Я смотрю на дату. За час до смерти. Удобно.
— А где сейчас доктор Бове?
Леблан сглатывает.
— Уехал. Говорят, купил практику где-то в Марселе. Разве это преступление — искать лучшей доли?
— Нет. Преступление — подделывать подписи. Графологическая экспертиза показала, что, к примеру, росчерк Армана сделан левой рукой, хотя его слуги в один голос присягнули, что он был правшой. 
— Это... это ошибка экспертов! Франсуа Моро — уважаемый гражданин! Он содержит сирот!
— Он содержит филиал преисподни на земле, Леблан. И вчера ночью... Уже четверо из голов его "Дома кошмара наяву" погибли. Один — с перерезанным горлом. По данным моих осведомителей, этот экспонат знал, кто убил купленного "уважаемым гражданином" ростовщика Дюпона за боязнь длинного языка последнего. Того самого Дюпона, чей сейф вскрыли отмычками той же серии, что продаются в лавке мсье Верне на улице Сен-Дени. Лавке, куда ваш сын ходит за канцелярией.
Нотариус белеет. Он начинает понимать, что Моро бросил его точно так же, как бросает отработанный реквизит.
— Я хочу сделку, — сдавленно шепчет Леблан. — Полный иммунитет меня и моей семьи к самому мастистому фараону. Я расскажу вам всё, что не сказал б самому дьяволу под пытками. О хлороформе, который добавляли в вечерний чай старикам. Об опииуме, которым держат в узде близнецов...
— Договоримся! — кратко киваю я. — С места про несчастных покойных альбиносов - поподробнее, пожалуйста...
И он рассказывает. О том, как Моро по пьяни, после сделок, пробалтывал ему и то, как купил их в Марселе после пожара. И то, как на красивую Жанну точили зубы все запрещенные лаборатории в ожидании ее приплода для экспериментов, а потом - славы от обладания таким чучелком. О том, что отец ребенка — смешанное семя Мистери, Жана и... Самого хозяина "Дома кошмара наяву"! (подробности, конечно, не выдавая, но явно бравируя фактами) и о том, как этот больной (во всех смыслах) импресарио (ибо сам физически представлял из себя пухлого карлика и уродливо старческим и лысым лицом малыша) планировал выставить новорожденного как «дитя ангела и демона», величайший аттракцион Европы (закупая уродливых на цыплят с кунсткамеры). И о том, как прошлой ночью план сорвался (отчего, он не знает).
Когда он уходит, бледнее своих бумаг, у меня есть схема хитроумных интриг. Но нет мотива для их финала. Зачем Моро было убивать свои главные активы? Совершать финансовое самоубийство его шапито?

Глава III. Лаборатория Дюпре (16 января)

Патологоанатом стоит над оцинкованным столом. На нем лежат останки Жанны и Жака. Зрелище, от которого стошнило бы даже самого беспристрастного и беспринципного инквизитора.
— Яд исключается, — говорит Дюпре, поправляя очки. — Кровь чиста. Причина смерти девушки — массивная кровопотеря и разрыв матки. Роды проходили без умелой помощи, в антисанитарных условиях, плод вырывали с тела. 
— А брат?
— Синхронная остановка сердца. Общая кровеносная система. Когда остановилось одно, второе протянуло ровно семнадцать секунд. Взгляните на пальцы юноши. — Дюпре берет пинцетом почерневшую кисть. — Под ногтями — человеческая кожа. Эпидермис с шеи. Он сопротивлялся. Кто-то душил его или бил по шее тяжелым предметом рядом с ним. Возможно, тот самый убийца, что зарезал Мистери.
— Что с ребенком?
— Половые органы двух полов, но очень чахлые, функционировать не будут, можно сказать, это живая кукла без пола, гермафродит наоборот. Чахленький. Как б не помер вслед за мамкой (выкармливаем молоком в участке и греем). Странная вещь, Серж. Я провел анализ околоплодных вод. Там следы барбитуровой кислоты. На венах - следы от внутривенного кормления. Женщину держали в медикаментозном сне с начала беременности. Чтобы не сопротивлялась. Чтобы не тратила калории. Моро превращал ее в живой инкубатор.
— Почему он ее накачал? — спрашиваю я, глядя на лицо Жанны. Оно кажется спящим.
— Не знаю. Может, зачатие происходило насильно, что видно по травмам таза, а она - очнулась раньше времени. Может, хотела сбежать и избавиться от ребенка. А может, наоборот... — Дюпре понижает голос. — Да и не исключаю извращенный акт милосердия к ценной несушке: посмотри на таз, Жерар, Анатомически беременность была невозможна из-за общей мочеполовой системы девицы с братом. Но зачатки матки... они были простимулированы (препараты выясняю), пробили расширение для вынашивание, и эмбрион получил возможность роста сквозь костную ткань; а это заняло месяцы, причиняя адскую боль.
Меня прошибает холодный пот. Если Моро пошел на такую жестокость ради зрелища, он способен на любое безумие.
— Найди мне химический состав бурды, которой напичкали Жанну, любой ценой, — приказываю я. — Мне нужно знать, откуда растут руки у этой всей мерзости.

Глава IV. Допрос: Матильда, "нянечка" (17 январь)

Матильде шестьдесят лет. Ее руки изъедены щелоком, глаза красные от вечных слез над чужим тряпьем. Она боится собственной тени.
— ...Жанну не могло это чудо-юдо ходячее взять силой, конечно, норовило ее прижать после репетиций и украдкой целовало, но... Всегда, как только они оба выросли, боготворило ее, приходило к ней, — бормочет она, теребя край фартука. Мы сидим в холодной камере для свидетелей.
- Уточните, кто?
- Мистери. Это вообще самое тихое и доброе создание цирка. Оно. Всегда приносило ей апельсины, когда могло их стащить.
— Как часто?
— Раз в неделю. Иногда чаще. Жан всегда чувствовал. Начинал бормотать (он ж почти немой с сестрой) и пытаться нашарить его ухо (они полуслепые оба). Я слежу за ними - улыбаюсь - ревнует, наверное. Хотя к чему там ревновать?
— Откуда ты знаешь, что Жанна была беременна?
— С некоторых пор она все время спала, даже зрителям показ устраивали у ее постели (Жака приковывали к кровати, чтоб не будил ее, и я кормила его с ложки, убирала из под него, простите за подробности). Но прикасаться к ней было всем, кроме хозяина, запрещено ("Наша девочка болеет, только я могу ей помочь" - говорил он. А потом я нашла кровь на нижних юбках. Думала, порезалась во сне (там ж такие кровати у уродцев - как проломанные клетки). А потом заметила - живот-то растет у Жанны, она все спит, а он все растет... — она замолкает, оглядываясь на дверь. — Еще раз услышала, как наши "волосатые клоуны" плачут в гримерке: «Я уже и не помню его лица, Жюльен. Но я видел, что он вводил ей спящей тогда какой-то шприц между ног, да и сам совал туда... Она хотела кричать и подняться, но не могла!..».
— Что они еще говорили? Ты запомнила?
— Больше ничего, но с тех пор Мистери рассорилось с Хозяином (хотя тот его пестовал), он все время шантажировал существо рассказать всем его "грязную шаловливую тайну", а оно - заорало: монсьер, клянусь былой честью, я никогда не слышала раньше, чтоб оно так вопило. Кричало: «Ты обрек их на позор и гибель! Ты вытягиваешь из нее соки ради своего проклятого золота!» Моро только улыбнулся. Сказал: «Ты слишком привязался к уродам, Мистери. Еще не знаешь, какая слава им уготовлена, завидуй молча!".
— Вот как!.. Прошу прощения за любопытство, ваш Хозяин, в такой щекотливой ситуации... позаботился о ребенке после рождения?
— В корзине оставил. На арене. Когда полиция приехала, корзина стояла посреди опилок. Словно специально оставили на виду.
Подловил старуху! - И она туда же!.. ведь - не сходится! Если этот урод (как есть!) Франсуа хотел убрать всех свидетелей, почему он оставил живого ребенка на месте преступления? Почему не забрал его сразу от матери? Швы... Пришитые перья... Плод его опыта над несчастной девушкой, ее братом и созданием был слишком красивым...
— Куда делся директор цирка? Шепчутся, что он что-то притих в свете этих событий... Странно, не находите? — спрашиваю я.
— Не могу знать, месье! - быстро ответила она, как бы желая откреститься от ужасных показаний. - Да, тоже слыхала, что... Уехал куда-то, только... Сказал силачу-микроцефалу (Самсону), что едет в Руан утрясать вопросы с наследством дальней родственницы. Лицо у него было... Говорят, самодовольное. Будто он обхитрил кого-то.

Глава V. Химический отчет (1 февраля)

На моем столе лежит лист гербовой бумаги из лаборатории токсикологии. Барбитуровая кислота. Концентрация критическая. Препарат называется «Веронал». Новейшая разработка немецких фармацевтов. Продается строго по рецепту парижского Общества неврологов. Выписывается страдающим сомнамбулизмом.
Список получателей препарата в Париже короток. Всего семь имен. Одно из них принадлежит недавно скончавшемуся мсье Антуанетте Готье, борцу по правам артистов бродячих шапито. Второе — мсье Полю МонЕ (прокурор, славившийся честностью и верностью долгу). Третье — адвокату Мистери - Мадлене ФиарО, чьи тела выловили из Сены месяц назад с методичной разницей в каждое полнолуние.
Морó не просто травил их, затыкая рты всем, кто мог встать на пути его злодейских фокусов. Он пытался скрыться за городской байкой о расхаживающем по полнолуниям маньяке с улицы Мор. Идеальное преступление.
Но вопрос пороха остается открытым. 
Я перечитываю протокол осмотра места происшествия. Нож в руке существа. Следы борьбы Жана. Отсутствие Моро. 
И одна деталь, которую я сначала счел незначительной. Опилки вокруг цинкового ящика были сухими. А вот опилки под телом Мистери — влажные, пропитанные какой-то густой жидкостью. Не кровью. Кровь впиталась бы иначе.
Я беру со стола флакон. Остатки жидкости, собранные инспекторами. Капаю на стекло. Добавляю серную кислоту. Жидкость густеет, приобретая темно-вишневый цвет. Затем медленно кристаллизуется.
Глицерин. Дистиллированный глицерин. Используется в театре для имитации крови, которая долго не сохнет. И в производстве динамита.
Кто-то готовил сцену заранее. Кто-то рассыпал несвежую искусственную кровь там, где должен был упасть полумужчина-полуженщина.
Звонок телефона заставляет меня вздрогнуть.
— Жерар? Это Люка. Младенец... Он перестал дышать полчаса назад. Врач сказал, отравление ртутью. 
Приехали! - Слуга самого Нечистого под личиной импресарио и здесь сказал последнее слово: "Не достался мне уродцем, не дали слепить такого с тебя - не доставайся никому!". Ребенок мертв. Последний свидетель. Последняя улика против владельца преступного шапито, ведь в его жилах текла кровь убитых аристократов. Теперь доказать все, что он натворил будет почти невозможно — графологическую экспертизу можно оспорить, Леблан возьмет отречется от своих слов, испугавшись мести вдовы Моро. Дело развалится.
А сам Моро исчез. Растворился в воздухе Второй Империи.

Глава VI. Кабинет префекта (19 февраля)

Утро выдалось промозглым. Шеф вызывает меня на ковер. На его столе лежит свежий выпуск «Фигаро».
«Кошмар наяву в "Доме кошмаров наяву": маньяк-интерсекс вырезал семью артистов перед самоубийством. Остальные циркачи воздерживаются от комментариев». Автор статьи — некто Антуан Вольтер, личный хроникер Моро.
— Кончай этот цирк, Жерар, — рычит префект, дымя сигарой. — Нам не нужна паника. Маньяк наказал себя сам. Шапито официально закрыто. Общество довольно. Эти уродцы только пугали честных налогоплательщиков.
— Господин префект, Моро убил четверых человек в одном амбаре! Он похитил наследство полудюжины семей! Ребенка отравили!
— Доказательства смерти ребенка? — грохотал он, брызгая слюной. — Справка от врача балагана? Ты хочешь судиться с газетчиками и разорить нашу контору, еще и приказав долго жить ее репутации? У тебя есть слова или тело хозяина этой отвратной богадельни? Нет. Значит, нет и состава преступления. Отправляй папку в архив. Навечно.
Я возвращаюсь в кабинет. Папка № 835-В лежит передо мной. Внутри — показания испуганной няньки, купленный нотариус, мертвый ребенок и химия. Ни одного прямого свидетеля, готового выступить в суде. Моро обыграл систему. Он стал респектабельным буржуа, а трупы оставил гнить под опилками.
Если закон бессилен, справедливость становится частным делом. Но открытое правосудие здесь недопустимо. Моя карьера закончится в тюремной камере Санте, если я просто всажу в Великого и Ужасного Франсуа пулю. Нужна безупречная легенда.
Я закрываю замок портфеля. Кладу туда пару шелковых перчаток, моток тонкой медной проволоки и пузырек с прозрачной маслянистой жидкостью — очищенным нефтяным эфиром, который используют для чистки старых картин. Он испаряется бесследно, но оставляет любую сухую древесину чудовищно сухой и ломкой.
Газеты писали, что Моро уехал в Руан. Мой источник в службе почтовых перевозок сообщил иное. Карета с гербом Моро проследовала по дороге на Фонтенбло. В загородный дом, который он купил на деньги последнего убитого адвоката. Дом, построенный целиком из старого, сухого дуба викторианской эпохи.

Глава VII. Особняк в Фонтенбло (Ночь)

Дом утопает в тумане. Ставни наглухо закрыты. Сквозь щели пробивается теплый желтый свет газового камина.
Я обхожу строение. Парадная дверь заперта на три замка — Моро мнителен. Но черный ход для прислуги открыт. Старая экономка ушла в деревню, новую он еще не нанял. Предусмотрительность сыграла с ним злую шутку.
Внутри пахнет сигарами, кожей и страхом. Владелец "Дома ужасов наяву" ужасно спокойно сидит наяву в библиотеке. Он постарел за эту ночь на десять лет. Щеки обвисли, фрак расстегнут. Перед ним на столе — бутылка коньяка и незапечатанный конверт. Он пишет письмо. Наверное, планирует бежать дальше, в колонии.
Он не слышит моих шагов по турецкому ковру. Я останавливаюсь за его креслом.
— Добрый вечер, Франсуа, — говорю я тихо.
Он роняет перо. Медленно поворачивает голову. В глазах нет удивления. Только глухая, животная усталость.
— Жерар. Я ждал кого-то из ваших. Или из тех, чьи деньги я задолжал. Садитесь. Выпейте. В конце концов, вас утешит, что моего шоу больше нет. - тут он забыл о моем существовании и забормотал, исповедуясь камину и алкоголю в нем, - Меня ж только утешают теперь лишь воспоминания о стонах той девчонки, когда она дергалась, пытаясь стряхнуть мои руки (Беленькая шлюшка!.. - Ей были противны мои губы, дескать!.. И где она теперь, со своим педерастичным "Ромео" с сиськой и чертовым своим братцем с выродком?..) 
— Как банален джокер для такой блестящей колоды, — разбито перебиваю я. Пути назад не было. - А я уж было поверил в твою непобедимость, "маньяк с улицы Мор".
Его рука дергается к выдвижному ящику стола, где наверняка лежит пистолет.
— Валяй, залечи оскорбленное самолюбие шпика моей казнью! Вы убьете отчасти невиновного - Это моя жена подкинула мне идею плода от этих недоразумений. Она все свалила на меня, потому, что приревновала к Жанне и это она с меня требовала сказочные отступные за развод, которые я не мог наскрести со всех тех липовых подписей благодетелей шапито... хотя сама ж мне наставила рога с этим Мистери. Я САМ ВСЕ ВИДЕЛ!!! 
— А старушка Матильда? Зачем вы ей поручили это грязное дело по операции. Думайте я слепоц или дурак, не заметив тех самых ниток, это хирургические нити. Они не покупаются с обычнвми цеплятами... И порезы у нее на руках от подлога клоунам тар от аномалий кунсткамер... Бессовестный Франсуа! У преданной тебе "нянечки" был последний шанс прокормить сына (калеку с войны), продавая несчастное дитя...
- Ах ты фараонишко вонючий!.. - заорал он, спьяну бросаясь на меня... - Откуда ты?!..
- Больше поверяй продажным девкам и маменькиным сынкам, что в связи с ними и проиграли тебе в карты!..
Люка, я у тебя в долгу, это твой перекрестный допрос старухи и ее сына с вдовой поставили точку в этой поэме уродств и безумств. Даже самому немного неловко - ну конечно, во всем цирке, кроме Моро Матильда имела эту самую первую букву имени!.. А совесть от проказ жены Франсуа с тем, кого она взрастила, против страданий еще одной подопечной, играет такие шутки с воспаленным деменцией и горем разумом...
Моро пытается меня придушить. Я делаю шаг в сторону и коротким, профессиональным движением бью ребром ладони по сонной артерии. Не для того, чтобы убить — просто отключить на пятнадцать минут. 
Он оседает в кресло. Я аккуратно снимаю с него фрак. Укладываю его голову на стол, прямо поверх недописанного письма. Рядом ставлю опрокинутый бокал.
Затем я лезу на стремянку к потолочному газовому рожку. Резьба на вентиле старая. Я слегка ослабляю соединение трубы со стеной. Ровно настолько, чтобы газ сочился тихой струйкой, смешиваясь с воздухом.
Спускаюсь вниз. Прохожу мимо кресла. Моро дышит глубоко и ровно, как пьяный.
У выхода я оборачиваюсь.
Здесь, в этой комнате, заканчивается история Призраков Дома Кошмаров Доктора Моро. Никто не узнает, что Мистери никогда не прикасался к обожаемой Жанне (под предлогом медосмотра похитить секрецию его мужской половины не так и сложно). Никто не узнает, что Матильду шантажировал тот самый пьянчуга-штатный врач шапито, которого потом придушил ее сын, когда тот отказался сам создать хирургического монстра ради наживы. Никто не узнает, что детектив Жерар Кассель нарушил присягу. 
Для мира это останется тайной. Спившимся комиссаром, который не смог раскрыть дело о пропавших наследствах и покончил с собой от позора в доме подозреваемого, случайно устроив пожар. Или несчастным случаем с газом. Репортеры выберут ту версию, которая лучше продастся завтра утром.
Я закрываю тяжелую дубовую дверь снаружи. И, предварительно оставив все свои удостоверения личности и ожежду, ввлезаю через окно, переодевшись клошаром и максимально возможно изменив внешность. Замок щелкает автоматически. 
Где-то вдалеке, в ночной мгле, начинают выть собаки. Через сорок минут фитиль лампы внизу нагреет медную пластину, та лопнет, искра попадет на пропитанные эфиром полки, и дом превратится в погребальный костер.
Дело № 835-В закрыто. Официальная версия: возгорание ветхой проводки вследствие неосторожного обращения с огнем в состоянии алкогольного опьянения. 
Тайна останется тайной, ведь интрига витает в свете луны. Под ней Парижу не нужны лишние призраки.
____

#новеллизация
Высокий уровень 18 +!
Иллюзия на двоих

Ее запах, как и карболки, и застарелого спирта въелся в поры его кожи, стал частью дыхания. Лондон 1983 года дышал диско, синтипоном и выхлопами дизеля, но для Эдварда мир сузился до стерильного холода палаты интенсивной терапии Королевской больницы Хаммерсмита. 
Поступившую звали Джанни Корсар. Хотя какая она испанка? — просто дочь мигрантов из Канады, девчонка с плоским акцентом, которая танцевала Одетт на сцене «Сэдлерс Уэллс». В ее медицинскую карту он влюбился раньше, чем в лицо. Идеальный вес сорок пять килограммов при росте метр пятьдесят семь. Пульс покоя пятьдесят ударов в минуту. Мышечная дистрофия от бесконечных гран жете, компенсированная нечеловеческой силой кора. Она была маленьким совершенством, застывшим в фуэте. 
До того вечера. Несмотря на аневризму, она упала изящно, репетируя партию, и можно было со стороны подумать, что это очередное изящное па. Она выгнулась в талии слегка назад и в бок с изящным наклоном головы и плавно утратила равновесие, опустившись почти бесшумно и застыв в той же позе. 
Медбрат Эдди, примчавший на скорой, несмотря на уже законченную смену, вытаскивал ее с того света трижды, пока они ехали с другого конца города в больницу. Первичная остановка сердца, когда оказывал первую помощь и осматривал. Дефибрилляция, когда оно опять встало при погружении. Трахеостома, когда отек гортани перекрыл кислород. Он выучил каждую вену на ее тонких руках, каждый сбитый в кровь палец, прикрытый изящными пуантами, которые теперь вечно были укрыты дешевой казенной простыней. Три месяца комы. Ее мозг был тих, как выключенное радио, но юноша слышал музыку. 
Он начал сходить с ума на третий день ее присутствия. Сначала это было профессиональное выгорание. Потом — нарушение протокола. Он приносил ей кассеты Depeche Mode со свежими хитами и прикладывал наушник прямо к уху, игнорируя провода мониторов. Он шептал ей новости: сюжет нового клипа Майкла Джексона, про то, что Тэтчер снова отвесила комплимент нововведениям Советов, про новые победы "Арсенала". Он массировал атрофирующиеся икры Джанни, представляя, как под его пальцами снова натягиваются стальные тросы мышц. Переворачивал и осторожно протирал.
В день, когда лечащий врач отключил аппараты жизнеобеспечения девушки по указаниям сверху (за загадочной красавицей так никто и не явился), Эдвард сошел с ума окончательно. 
Он сделал инъекцию адреналина вручную, пока медсестра отвлеклась на телефонный звонок. Сердце Лили дернулось и пошло ровным механическим ритмом. Но энцефалограмма осталась прямой линией. Смерть мозга. Девочка умерла, оставив на попечение государства лишь дышащую оболочку.
Через час после этого Эдвард заперся в ординаторской. Он судорожно рисовал ее портрет чернилами под кожу, на запястье. После удовлетворенно смотрел на свою руку — тонкую, погубившего талант сироты-художника, казалось, то этого момента, ради учебы в медицинском в угоду старшему кузену, что был ему за отчима, из Саутгемптона. Руку, созданную для того, чтобы ворочать каталки и ставить капельницы. 
Чернила быди немного смешаны с кровавыми подтеками. Сходство с оригиналом было поразительным. Но еще невероятнее - то, что умершая пациентка была невероятно похожа на самого Эда. Он приложил к свежей ране кружевную подвязку, которую тайком срезал с ее плеча в первую неделю комы — тонкую полоску кремового шелка, пахнущую лавандовым антисептиком и тленом. 
— Тише, моя хорошая, — прошептал он, глядя в зеркало на свою татуировку и, раз-в-раз - на собственное бледное, осунувшееся лицо. — Я знаю, ты смотришь. Ты всегда ненавидела неряшливость. Посмотри, я все сделал правильно.
Увольнение оформил тихо, сославшись на нервное истощение. Денег хватило ровно на то, чтобы снять комнату в Брикстоне, этажом выше индийской прачечной, где круглосуточно воняло карри и хлоркой. 
Службу он оставил в тот же день. Теперь он служил только ей.
Утро начиналось с макияжа. В дешевой косметике «Rimmel» и «Max Factor» из перехода у метро Виктория не было ничего театрального — только суровая необходимость. Тонкий слой тонального крема, чтобы скрыть землистый цвет лица и следы недосыпа. Черный карандаш — провести стрелку. У Джанни и у Эдварда были поразительные глаза, чуть раскосые, цвета мокрого асфальта. Он подчеркивал их на себе иногда почти часами, пытаясь поймать ту самую миндалевидную форму с идеальной сценической стрелкой. Ресницы склеивались с непривычки от туши, веки опухали от бесконечных перестираний, но отражение становилось все ближе к оригиналу. 
Платье Джанни он, за подарок от брата, самому ему нужный, тайком забрал с больницы. Оно висело на гвозде над его кроватью. Настоящая театральная пачка с воланами коротеньких рукавов трико-боди из плотного, но воздушного многослойного тюля бежевого. Он становился перед зеркалом, обнаженным по пояс, гасил свет, прижимая холодную ткань к своей груди, туда, тщательно купая в костюме изображение девушки на запястье.
— Ощущаешь? — спрашивал он темноту. — Это твое лучшее платье, мое любимое. То самое, из партии Одилии. Он холодный, да? Прости. Я бы согрел тебя, если бы мог. Положи голову сюда. Вот так. Чувствуешь мое сердце? Оно бьется для тебя. Сорок девять ударов. Как у тебя тогда, в покое. Мы снова совпали, милая. Мы одно целое.
Он фантазировал о их близости со всей эфимерной чудаковатостью поздней первой (и единственной) любви, но в этих мечтах не было грязи лондонского заброшенного театра Сохо, куда он пару раз заглядывал по старой памяти, ища похожий силуэт. Там была только больничная чистота. Он воображал, как вводит катетер в собственную вену, соединяет прозрачную трубку с такой же трубкой, уходящей под ее кожу, и переливает ей свою кровь. Свое тепло. Свою жизнь. 
— Они говорили, ты никогда не проснешься, — бормотал он, с трепетом поглаживая лиф платья. — Но они дураки. Ты просто ждала, пока я стану достойным тебя. Посмотри на мои ноги. Я уже учусь тянуть носок. Видишь? Не идеально, пятка дрожит, но я стараюсь. Ради твоего адажио. Когда-нибудь мы выйдем вместе. Ты будешь вести, а я — следовать. Я буду твоей сильной рукой. Я удержу твою поддержку. Только посмотри на меня. Открой эти свои прекрасные глаза через меня.
На стене перед ним висели десятки моментов ее выступления. Вырезки из программок «Ковент-Гардена», переснятые на дешевый «Kodak Instamatic». На всех снимках Лили прятала смущенно лицо. Эдвард отрезал нижнюю часть фото, оставляя только верхнюю половину фигуры. Так ему было проще накладывать свой макияж, совмещая свои скулы с ее высокими скулами в зазеркалье и разучивать движения. Граница между ними истончилась до толщины амальгамы.
Однажды вечером, в конце октября, когда смог опустился на город особенно низко, окрашивая фонари в мертвенно-оранжевый... А Иллюзия на двоих жила в томной пластинке "Precious", под которую юноша осторожно пробовал балетный шаг и приветственный поклон с реверансом. Он посвящал его ей, незримой, но такой ощутимой им рядом. Он с притихло грустной нежностью поцеловал ее в первые, в лоб, нарисованный на своей руке, отводя так, словно отпускал голубку в темное, мерцающее словно опадающими листьями, небо

[GazeRo888]

#посвящение
Дом замерзших игрушек

Он стоял на нелюдимой окраине Лондона, кажется, со времен патента Уатта, а теперь и вовсе - фабрика господина Гриппина более не дышала жаром созидания. Она харкала ржавчиной и исходила ледяным потом конденсата. Великий Механизм, некогда певший гимн промышленному прогрессу стуком тысяч латунных шестерней, теперь лишь судорожно вздрагивал в агонии. Паровой котел — чугунное сердце этого каменного монстра — покрылся мохнатой шубой из сажи и плесени. Трубы, которые должны были нести жизнь оловянным солдатикам и фарфоровым куклам, замерзали изнутри. Вода внутри них превращалась в тусклый, звенящий от вибрации лед, расширяя трещины в металле. 
В промерзших цехах стоял туман, густой и белый, как скисшее молоко. Он рождался от дыхания... Лишь восьми рабочих, на все здание, работавших по восемнадцать часов кряду (нищих каторжников и уличных девок), стремительно таявших, под лихорадкой и обвалами. 
Финальные муки преследовали напоследок только четырех полуживых скелетов, обтянутых серой кожей, чьи пальцы давно потеряли всякую чувствительность. Когда чья-нибудь рука соскальзывала с резца или иглы и кровь падала на заготовку зеркального паравозика, игрушка не отмывалась. Ее безжалостно разбивали, осколки сметали в общую корзину со стружкой, а мастеру выдавали тотчас новое стекло для болванки. Кровь была дешевле времени.
Управляющий фабрикой, мистер Твидл, существо бесформенное, состоявшее преимущественно из лоснящегося жилета и цепочки для часов, никогда не появлялся здесь раньше полудня. Его заботило лишь одно: чтобы господин Вандерхейм, владелец сети подобных душегубен, присылая инспектора, видел хотя бы одну готовую партию лошадок-качалок. Кумовство мистера Вандерхейма было столь же непроницаемо, сколь и его банковский счет. Оно позволяло закрывать глаза на вечный голод, антисанитарию и смертельную опасность гнилых механизмов, взамен исправно собирая пожертвования от сердобольных меценатов. На каждое Рождество мистер Твидл рассылал слезливые письма о «бедных тружениках, согревающих детские сердца», прикладывая к конвертам фальшивые счета на уголь, который сгорал только в его собственном камине.

Глава I Сирота в мужском платье

Среди этих теней двигалась одна, чуть более плотная. Элинор было семнадцать, но ее лицо, почерневшее от копоти и недоедания, казалось вырубленным из нежного сломленого, едва окрепшего деревца. Чтобы получить место у станка, где платили на три пенса в день больше, чем за шитье платьев для кукол, она обрезала волосы ножом для воска и туго перетянула грудь полосами грязного полотна. В книгах приема она значилась как Элиас — молчаливый, угрюмый подмастерье, способный выдержать самый тяжелый труд.
Только один человек знал правду. То был Томас, юноша девятнадцати лет, единственный выживший воспитанник работного дома при фабрике. Он делил с ней узкую, кишащую клопами конуру над котельной. И любил ее той тихой, отчаянной любовью, которая расцветает только в могиле. Он приносил ей украденные с кухни сырые картофелины и укрывал своим единственным тонким одеялом, дрожа от холода до самого утра. 
Парень был удивительно хорош собой — высокий, светловолосый, с руками, еще не успевшими окончательно искривиться от ревматизма. Именно эта красота стала проклятием старой Марты, кухарки работного дома. Марта, рыхлая женщина с глазами навыкате, состояла в греховной связи с самим мистером Твидлом. Она грела свои опухшие ноги в остывающем жире котлов и считала каждый кусок хлеба, брошенный рабочим. Но Томаса она подкармливала тайком, лелея в своей порочной душе гнусные мечты. 
Ночами, когда Элинор падала на койку замертво, вымотанная адским ритмом замерзающего механизма, Томас смотрел на нее. Однажды, распутывая узлы повязки на ее груди (он думал, что "приятель" мучается глубокой непроходящей раной), пока та спала мертвым сном после двойной смены, он понял причину странного притяжения, которое мучило его последние месяцы. Понимание обрушилось на него подобно удару пресса (нащупалось двое хрупких прелестных полукружий). Он задохнулся, перекрестился и, не осмеливаясь больше смотреть на неё, осторожно заправил чуть приопущенное полотно обратно, стараясь не разбудить ее. С этой ночи его любовь приобрела оттенок горького безумия.
Марта подсмотрела это сквозь щель в рассохшейся двери. Ревность, черная и ядовитая, поднялась в ней. Не потому, что мальчик принадлежал другой женщине, а потому, что он предпочел это — переодетую замарашку — ей, пышнотелой хозяйке котла. 
На следующее утро, подавая Томасу утреннюю овсянку, она улыбнулась ему самой сладкой из своих улыбок. А вечером, когда парень спустился за добавкой (для "Элиаса"), ложка в руках Марты дрогнула. Порошок из бумажного фунтика, купленный у аптекаря-опиумиста за серьгу (одну из немногих вещей, оставшихся от матери мальчика), белой пылью осел на серой поверхности каши. Мистер Твидл тем же вечером пожаловался кухарке, что содержание двух нахлебников обходится фабрике слишком дорого. Марта понимающе кивнула, помешивая варево. Расходы будут сокращены.
К утру Томас посинел. Его нашли свернувшимся калачиком на полу коридора, сжимающим в руке пустую миску. Последний юноша работного дома умер в тишине, под аккомпанемент свиста пара, прорывающегося из лопнувшей трубы в дальнем крыле.

Глава II. Милосердие за шесть пенсов

Смерть Томаса лишила Элинор последнего тепла. Теперь она поняла все. Ложь города, лживость хозяев, равнодушие небес. Это откровение настигло ее неделей позже, во время ежегодного рождественского обхода.
Господин Вандерхейм распорядился выставлять на паперти собора Святого Патрика шестилетнего Тимми. Ребенок был слеп, глух на одно ухо после падения с фабричной лестницы и страдал чахоткой, заходясь кровавым кашлем всякий раз, когда пытался пробежать. Лечить его не дозволялось — работа стояла выше милосердия. Мальчика наряжали в специально состаренный костюмчик ангелочка, мазали сажей щеки, чтобы румянец болезни выглядел убедительнее, и давали в руки жестяной кружок. Рядом, опираясь на самодельный костыль, ковылял старый Джереми — контуженый ветеран войны, которого родня списала со счетов двадцать лет назад и забыла, словно сломанную табакерку. Старик уже не ждал писем, он просто существовал, питаясь картофельными очистками.
Элинор должна была стоять в тени колоннады, изображая старшего брата-сироту. Мороз кусал их сквозь ветхие башмаки. Прохожие, спешащие из теплых экипажей к праздничной индейке, бросали в кружку Тимми медяки.
Один господин, благоухающий дорогим бренди и сигарами, задержался. Он долго смотрел на слепого ребенка, затем полез в карман пальто. Вместо монеты он достал яркую карамельную трость.
— Бедный малыш, — просюсюкал он, вкладывая конфету в грязную ладонь. — Возьми, порадуйся Рождеству.
Тимми неуверенно прижал подарок к груди. Но едва джентльмен скрылся в дверях храма, из-за спины девочки вынырнул мистер Твидл. Одним движением жирных пальцев он вырвал конфету, сорвал обертку и сунул леденец в свой слюнявый рот прямо на глазах у ребенка.
— Антисанитария, Элиас, — прошипел управляющий, хрустя сахаром. — Ты хочешь, чтобы дитя подхватило заразу?
Но худшее ждало впереди. Тот самый господин, выйдя из церкви через час, шатаясь, прошел мимо. На его пальце блестело новое золотое кольцо, а рядом семенила размалеванная девица в соболях — очевидно, утешение, стоившее всех поданных им сегодня медяков. Он скользнул взглядом по Элинор, брезгливо поморщился и бросил в кружку Тимми полупенсовик. Монета упала в грязь. Господин даже не заметил этого, увлекаемый проституткой в теплую темноту переулка.
В этот момент душа Элинор покрылась такой же коростой льда, как и трубы фабрики. Она посмотрела на свои мужские штаны, на свои стертые в кровь руки и впервые осознала всю чудовищную комедию своего существования.

Глава III. Долг старика

Джереми держался дольше остальных. Война научила его спать стоя и есть крыс. Но кухня оказалась страшнее вражеских траншей. Марта возненавидела старика за то, что тот занимал место, но почти ничего не делал для фабрики. Каждое утро она начинала с того, что швыряла в него мокрой тряпкой, обвиняя в краже половника или приставаниях. 
Старик покорно сносил побои. Ему нечем было платить. Зарплату кухарки урезали так часто, что цифры превратились в насмешку, а задерживали ее месяцами. За малейшую ошибку — если вода в ведре оказывалась недостаточно мутной — из жалких копеек вычитали штрафы.
Однажды ночью, когда фабрика содрогнулась от особенно сильного удара лопнувшего маховика, Марта вошла в казарму с фонарем.
— Вор! — визжала она, тыкая толстым пальцем в пустой мешочек из-под соли, который сама же спрятала накануне. — Старый черт! Я видела, как ты лапал меня во сне!
Джереми сидел на койке, глядя на пляшущие тени. В его голове вдруг снова загрохотала артиллерийская канонада. Он посмотрел на кухонный нож, лежащий на столе — тот самый, которым Элинор когда-то отрезала себе косы. Утром, когда рабочие вошли в кухню, они нашли старика висящим на потолочной балке. Из петли торчали лишь его босые, почерневшие ноги. Лицо его было спокойным — война наконец отпустила его, подарив единственную доступную пенсию.

Глава IV. Агония железа

После смерти Джереми механизм сдался окончательно. Чудовищный лязг сотряс здание до фундамента. Главная паровая магистраль, изъеденная коррозией и морозом, лопнула с оглушительным ревом. Струя перегретого белого пара толщиной в ствол векового дуба ударила в потолок цеха.
Рабочие бежали, падая и ломая кости на заледенелом полу. Мистер Твидл, прибежавший на шум, первым выскочил на улицу, прижимая к груди гроссбух.
Элинор метнулась к источнику звука. Там, среди шипящего ада, находился главный клапан экстренного сброса. Если его не повернуть, котел взлетит на воздух вместе со всем кварталом. Деревянная ручка клапана раскалилась докрасна.
Она обернула руку остатками своей мужской куртки и схватилась за металл. Боль была мгновенной и абсолютной, испепелившей остатки ее человечности. Сквозь слезы, смешивающиеся с сажей, она увидела внизу, в техническом отстойнике под полом, бледное лицо. Это была приблудившаяся погреться, маленькая Мэри, девочка шести лет, которую вчера забыли выпустить из подвала, заставляя сматывать нитки, "раз зашла и получила краюху хлеба"). Котел рванул кипятком вниз. Вода в отстойнике закипела за секунды. Девочка не кричала — пар сжег ей легкие. Она просто смотрела вверх невидящими белесыми глазами, прежде чем скрыться под черной пузырящейся массой. Элинор, теряя сознание от ожога, успела провернуть рычаг. Фабрика умерла, захлебнувшись собственным паром.

В этом замке на пустоте выжило только двое. Сама Элинор, навсегда потерявшая кисть левой руки и слепой Тимми, которого взрывной волной выбросило в сугроб за окном. 
Мистер Твидл исчез. Исчезла и Марта, прихватив кассу и серебряные ложки из кабинета управляющего. Как только фабрика перестала приносить доход, а запах грядущего суда стал невыносим, они нашли бизнес покрупнее — купили долю в прачечных Уайтчепела, где требовалась новая рабочая сила.
Перед отъездом они заперли фабрику. Навесили пудовые амбарные замки на главные ворота. Заперли тяжелую дубовую дверь работного дома. Вынесли оттуда всё: матрасы, остатки угля, бочку с питьевой водой, свечи. Они не оставили условий для безопасности и жизни. И никому не сказали, что там мог остаться живой человек.
Спустя неделю, когда благотворительное общество леди Февершем решило передать фабрике партию старых одеял для выживших рабочих, ключник долго возился с замком. Дверь открылась с третьего раза лишь от взлома констебелем, вызванным после подозрительной тишины (в ответ на действия) благодетельницей, со скрипом, исторгая облако морозного воздуха, густого от запаха тления. 
В главном зале, посреди застывших луж воды и горы недоделанных плюшевых мишек, занесенных снегом через разбитую крышу, сидела умирающая фигура с комочком ребенка на груди. Удивительно необезображенная ожогом, лишенная руки, одетая в смерзшиеся мужские лохмотья. Элинор не пыталась встать. На ее коленях лежал слепой Тимми. Он перестал кашлять несколько дней назад. Его остекленевшие глаза были широко открыты, устремлены в пролом крыши, откуда медленно падали тяжелые, равнодушные хлопья лондонского снега. Холод сделал свое дело лучше, чем пламя. Безразличие... Оно оказалось самым надежным механизмом из всех, что изобрел человек.

[GazeRo888]

#посвящение
"Никогда не пускайте Черного Попугая!..
+18!
(В соавторстве с *Наки Кинг
С Признательностью )

...И не говорите с ним! Птичка эта, хоть и милая на вид, а все ночные кошмары ваши наяву воплотит!".
В дворцовых часах давно било почти три ночи, а фрейлина принцессы одного маленького современного королевства - Вивиан - все сидела в крошечном будуаре персональных маленьких покоев, перебирая тончайшее кружево для завтрашнего платья госпожи на раут с президентами и послами, не в силах оторвать уши и глаза от очередной жуткой мокьюментари-байки на смартфоне о Черном Попугае - малоизученном феномене, что говорит только по вечерам, с теми, кто являлся живым порталом в иные миры. Подобные страшные сказки были личным сортом дурмана Вивиан, как сказали б в дешевых любовных фэнтези, что она должна была любить, но с детства она считала близкими друзьями Призрака Анны Болейн, Джека-Потрошителя, Носферату и... Сомн других потусторонних и замогильных созданий.
"Черный попугай... Во бред!" - разочарованно-уже предвкушая другие, уж точно классные кошмары, переключила было плейлист девушка, как... Уведомление: ее жених написал. Корявые смайлики на дешевом Капслоке пахли дешевым цинизмом и наплевательством. «Мне надоело ждать, маромойка! Либо ты приносишь мне завтра перстень Ее Высочества до полнолуния, либо я ухожу к брюнетке из стрип-клуба. Ну или хотя б слово замолви перед королем, надоело мне клянчить у папы долю в бизнесе». 
Вивиан вздохнула. Принцесса была глуповата, но добра, а король — стар, болен и доверял своей фрейлине, как тени. Украсть было легко. Замолвить слово еще легче. Но пальцы, державшие иглу, не двигались. Внутри нее жила странная, почти болезненная честность. И от всего этого она долго не решалась напечатать в пустое окно диалога. Да и ее отвлекал методичный легкий стук в окно.
На позолоченную раму подоконника, со стороны полночного дождя, опустился... абсолютно черный, чуть мерцающий сине- алым, огромный для всех известных науке видов, попугай с приглаженными чуть двумя султанками-чубчиками из перьев, красиво загнутыми назад, как рожки, и с оборкой, наподобие воротничка, из пуха. Его оперение словно поглощало свет, превращая его в густую тьму. Только глаза птицы жили собственной жизнью — два раскаленных угля, пульсирующих во мраке.
"Это всего лишь приблудившаяся птичка!" - со вздохом отложила телефон, вспомнив скепсис от истории про такую же форму чудища, наша героиня, готовясь налить попугаю молока и дать поклевать печенья.
— Скучаешь, Вивиан? — каркнул он, едва оказавшись в комнате вдруг, странно-чистым для попугая человеческим голосом, мужским, хотя клюв не размыкался.
Она не закричала. Она подумала, что ее имя, и внешность просто случайно и немного совпадало с той, чей питомец потерялся, вот и перепутала птичка, в полумраке, тем более. 
— Хороший мальчик, — тихо и немного машинально сказала устало девушка, рассеянно не отметив, что, как чревовещатель, попугай действительно не открывал рот! Может, кто-то запустил игрушку или... Мысль о шпионах заставила Вивиан встрепенуться и выскочить за вызовом охраны.
— Зачем поднимать шум, девочка? — хрипло рассмеялся тот, перепрыгивая на столик, к ее ужасу, читая мысли. — Я просто решил, наконец, с тобой поговорить... Твой женишок уже лезет в трусики к девке с клуба. А твоя принцесса видит десятый сон про мартини и фуршет под комплименты от премьеров гостей. Никто не узнает. 
Та, к которой он обращался, теперь боялась его пальцем тронуть - нет, она представить не могла, что второсортная легенда с просторов интернета окажется правдой! ЭТО НЕ ПРОСТО ЧЕРНЫЙ ПОПУГАЙ! - пронзило ее рассудок, и она хотела теперь одного - спровадить его к чертовой матери, по возможности, не совершая резких движений (ее взгляд боялся потерять из виду черные загнутые когти и темный-темный клюв с миниатюрными клыками по бокам).
"Птичка", как-то ненормально-жарко завозившись грудкой на ее коленях, залилась кокетливым смехом:
- От кого только ты понабралась этой чуши обо мне, про "мать"?.. Нежная сладенькая ягодка, разве ты никогда не читала на своих форумах, что у меня есть только братья? Кстати о родичах, короля и принцессы: я могу нашептать им что угодно, если хочешь богатство, власть. Тебе не придется пачкать свои хорошенькие ручки и личико...
- Контракт кровью и спор на мою душу, "Черный Попугай"? - обо всем догадавшись, едко ответила Вивиан, попытаясь аккуратно стряхнуть сущность, все мнущую ткань ее униформы.
- К чему эти устаревшие банальности? Наша семья поощряет только добровольные и яркие решения! Сама знаешь!.. - подмигнул "попугай", придвинувшись еще ближе, - Просто... Стань моей невестой, смертная любительница кошмаров, и я открою тебе такое персональное производство историй, что твои любимые слэшеры покажутся детскими колыбельными. Всевозможные обличья зла, в настоящих покореженных трупах душ, какие и не снились самому извращенному воображению жалких сочинителей, халтурой которых ты восхищаешься!
Он сменил тактику внезапно, без предупреждения. Черные перья взорвались вдруг мистическим фонтанчиком в темном тумане с синими и алыми звездами, и спустя миг - перед Вивиан оказался юноша невероятной красоты. Если бы не трещины. Они покрывали его лицо (на нем выделялись брови с удлиненными бровями с татуировкой и вживленными в рисунок "султанками перьев", подведенные темно-темно сине-красной стрелкой глаза и пирсинг металлических крошечных клыков), кадык (в центре был иероглиф воротничком из черных перьев и ослепительная темная туманная звезда); и полуобнаженный торс, причудливой сеткой изломов, точно черного мрамора. Из этих разломов сочился мертвенный лиловый свет, а сквозь плоть просачивались полупрозрачная белесая кровь — призраки тех, кто пытался обмануть "черную птичку" веками ради его даров и остался в ней навсегда. 
— Посмотри на меня, "Черного Попугая" — прошептал он, делая шаг к ней. От него пахло тягучей и испепеляющей страстностью и затаенной противоречивой мукой. — Я предлагаю тебе что-то бесконечно большее, чем ключи от этого жалкого земного королевства. Тебе и твоему лживому алкашу. Всего лишь ответь "да».
Вивиан вскочила, опрокинув стул. Ледяной ужас боролся в ней с упрямством.
— Нет, — выдохнула она. — Я верна службе. Я не предам корону.
Создание поморщилось, словно от зубной боли. Красота его лица дрогнула. 
— Какое ж вы невозможное отродье! — процедило оно. 
Пространство между ними сократилось мгновенно. Он схватил ее. Там, где коснулись его пальцы с черными ногтями, кожа девушки пошла такими же рваными темными трещинами. Боль была невыносимой, огненной. Призраки из его груди потянулись к ней его жадными руками, облепляя плечи, шею и щеки. 
— Теперь ты видишь? — прорычал "Черный Попугай", прижимая ее к стене. Шторы сами собой взвились к потолку. — У меня к тебе все серьезно, я предлагаю тебе руку и сердце - Это - наша вариация помолвочного кольца. Они будут выполнять любой твой приказ. Научат убивать взглядом, воровать мысли, насылать сумасшествие. Разве не об этом пишут в твоих любимых книжонках? Не провоцируй меня, или я возьму тебя в жены силой! Я же наблюдал за тобой, не один месяц, симпатизирую я, дура, твоей трогательной глупой привязанности к этим мажорам, которые тебя никогда и по имени не назвали! Остатками того ангела, кем был когда-то, жалею, что ты плачешь по чмошнику, что твои деньги тратит на последнюю блядь! Людишки всех мастей столетиями пытались меня облапошить, строили козни, резали друг друга ради капли моего дара, а ты, имея шанс получить мой самый редкий и сильный дар, просто стоишь и хлопаешь ресницами!?
— Пусти, — прохрипела Вивиан, чувствуя, как его холодный рот с остренькими железными концами ищет ее губы. Минута и... Она вспомнила все те затаенные чуть добрые капельки чувств, что, несмотря ни на что, испытывала к жениху и работодателям. Просто потому, что была такой. — Пусть мой "чмошник" катится лапать баб, пусть принцесса пропьет свою жизнь, но... Не трогай их. Забери меня, если уж тебе захотелось такую игрушку. Я... пойду с тобой.
"Черный Попугай" замер. Он не ждал такой капитуляции. Ждал торгов, крика, мольбы, готовности спасти свою душу за муки грешников, тем более обижавших. Но глаза Вивиан смотрели мимо него, куда-то в темноту коридора, и были совершенно ясными.
— Нет, — твердо повторила она. — Я, ты прав, немного вас знаю: ты же ждешь момента провернуть обман. А я... Все еще верю, что есть хорошее... И в них. Может, мало, они слабы, порочны, моя хозяйка и мой жених, но добро в них есть. Я не хочу им вредить. Даже ему. Даже ей. Забирай меня, делай наложницей. Рви мою душу. Но... оставь дворец. Дай мне слово.
Она требовала клятвы у высшего зла, стоя с рукой, разъедаемой адскими шрамами.
Терпение иссякло. Демоническая природа взяла верх над остатками ангельской симпатии. Юноша исчез, рассыпавшись стаей жирных черных мотыльков. Перед лицом Вивиан снова висел попугай, раскрывший клюв в беззвучном вопле.
— Парадокс в том, что... Только, наверное, с тобой я и был искренен, красавица, — прошипел он, и в голосе его больше не было отчаяния, только бесконечная усталость бездны. — Если хочешь конец своим мукам — одумайся! Иначе... в последний раз предупреждаю! - будет долго. Страшно. Мучительно. РЕАЛЬНО. Эти призраки приведут тебя ко мне в любом случае, через годы безумия, но тогда я тебя уговаривать не буду и... Даже боюсь думать, что с тобой сделаю!.. А сейчас… Сейчас я просто оставлю маленький гостинец.
Попугай взмахнул крыльями, осыпав комнату черной пылью, которая тут же истаяла в воздухе. 
Свечи на проводке вспыхнули ровным белым светом. Неоновая люстра перестала гореть. В комнате стояла идеальная, звенящая тишина дворца. Вивиан медленно опустилась на колени, глядя на свое запястье. Трещины никуда не делись. Из них по-прежнему сочился призрачный свет, и внутри метались бледные тени. Они ждали приказа.
Она попыталась встать, но ноги подкосились. Холод пополз вниз по ее позвоночнику. Это уже не было не только приставанием сущности - началось то, что обещалось. 
Сначала изменился звук. Сквозняк в дымоходе сложился в отчетливый помешанный хохот. Голос того самого маньяка, что убивает в снах. Вивиан знала эту историю наизусть, играла в квест по ее мотивам десятки раз, смакуя детали. Теперь кровожадный убийца смеялся прямо за гобеленом. Фрейлина зажмурилась, заткнула уши ладонями, пытаясь напомнить себе, что стены толстые, а психов во дворце нет.
Хохот стал громче. К нему добавился скрежет ногтей по штукатурке. 
Вивиан открыла глаза. Свечи начали оплывать, не вниз, а вбок, нарушая законы тяготения. Горячий воск формировал на столе лицо ее жениха — искаженное пьяной злобой, с открытым ртом, орущим те самые слова из частых голосовых: «Ты моя ошибка, Вив! Нищая сука!»
Она вскрикнула и смахнула лампы рукавом. Огонь погас. Темнота ударила по глазам. 
Из углов полезли образы из ее самых потаенных, стыдных фантазий, которые она прятала даже от себя под переписками с ботами даркнета, сочиняя с нейросетью страшилки. Вот окровавленный брат короля, наворовавший на состояние целого региона, которому она прописала мышьяк в заброшенном замке, тянет к ней руки из пасти гильотины. Вот сама принцесса сидит на троне, но ее голова повернута на сто восемьдесят градусов, и закатившиеся, как у одержимой, глаза умоляюще белеют в сторону Вивиан. Каждый прочитанный триллер, каждая услышанная в детстве страшилка, каждый просмотренный сериал ужасов обретали объем, запах крови и сырой земли. Призраки из трещин на ее руке торжествующе выли, питаясь ее страхом, и усиливали иллюзии, вплетая их в реальность комнаты.
Фрейлина сжалась в комок на полу, обхватив голову ногами.
— Это не настоящее, — шептала она, раскачиваясь. — Это истерика ребенка, которому не дали конфетку. Тоже мне, любитель "ярких решений"! 
Стена позади нее пошла пузырями, как кипящая смола. Из нее высунулась костлявая рука садовника, пропавшего прошлой весной при загадочных обстоятельствах. Рука намертво вцепилась в волосы Вивиан. Иллюзия была абсолютной — она чувствовала лед костей и липкость могильной земли. Девушка дернулась, оставив в костлявых пальцах клочок своих волос, и бросилась к двери.
Коридор тонул во тьме. Портреты предков ожили. Предки скалились, показывая перерезанные глотки, обвиняя ее в том, что она служит узурпаторам. Под ногами вместо наборного паркета захлюпала вода. Вивиан посмотрела вниз и увидела, что идет по колено в сточной канаве своего родного нищего квартала, а вокруг плавают дохлые крысы. Запах ударил в нос — тошнотворный, реальный. Ее начало мутить.
— Еще не поздно! — проревел отовсюду сразу голос демона-попугая. — Один кивок, и я выключу проектор! Постель из синих и алых звезд, река из белоснежного золота, я буду твоим рабом! 
Вивиан упала на четвереньки. Мир окончательно сошел с ума. Потолок обрушился дождем из зубов, зеркала отражали тысячи версий ее смерти. Но посреди этого первобытного хаоса, построенного на любви людей к ужасам, девушка нашла единственную твердую точку. Себя. Свою память. Свой выбор.
Она вспомнила лицо матери, умершей от голода, но до последнего дня делившей краюху хлеба с соседской собакой. Вспомнила старую кухарку дворца, которая молилась за души врагов короля. Вспомнила саму себя, маленькую, читающую, пусть страшную, старую, но сказку о рыцаре, который отказался от меча-кладенца, потому что тот просил плату чужими жизнями.
— Ты ошибся, — прохрипела Вивиан в слепящую темноту, сплёвывая кровь, из прокушенной при его поцелуе, губы. Она поднялась на ноги, пошатываясь. Иллюзия канализации сменилась ледяной водой дворцового фонтана, но девушка уже не обращала на это внимания. — Ты думаешь, я люблю страшилки, потому что мне нравится боль. 
Она сделала шаг вперед, прямо сквозь фигуру гигантского паука, сотканную из криков замученных животных. Иллюзия распалась черным дымом.
— Мне нравится в них, когда герой дает отпор, сохранив честь. Даже если это последнее, что у него остается.
Призраки, запертые в ее теле, завыли от голода. Им нужна была сделка, нужен был грех, чтобы обрести полную власть. Вивиан выставила вперед руки, позволяя теням выплеснуться из трещин.
— Хотите служить? — крикнула она в клубящийся мрак коридора. — Служите. Защищайте дворец от "Черного Попугая". Выщипайте ему его перья-рожки с блестками!
Это была отчаянная, самоубийственная импровизация. Она не знала, подчинятся ли ей создания ада. Но иного выхода не было. Она направила всю, накопившуюся цивилизациями, панику и весь ужас человечества перед рожденным им созданиями, помыслами, ложью и предательством в эти черные разломы на своей коже, вкладывая в приказ единственное условие: сберечь дом.
Искаженные лица застыли. Призраки, жаждавшие вырваться наружу, обернулись на дворец. Их голод перекинулся на иллюзорную плоть, созданную "Попугаем". 
Первая волна ужаса — клаустрофобия, похороны заживо — схлопнулась, втянутая обратно в трещины на руках Вивиан. Стены коридора перестали дышать. Зубы с потолка превратились в обычную известковую побелку. Вернулось тяжелое, спокойное дыхание старого замка.
Девушка осталась стоять одна в пустом, гулком коридоре. Босая, в разорванном на плече платье. По ее рукам, шее и лицу змеились живые черные шрамы, изнутри которых вечно смотрела бездна. Женщины с такой меткой не выходят замуж за лодырей и не доживают до старости в служанках королевских особ. Она стала сосудом, который держит дверь в преисподнюю слегка приоткрытой.
Вивиан медленно подошла к ближайшему зеркалу в тяжелой раме. Оттуда на нее взглянуло собственное отражение — изможденное, красивыми причудливыми изломами седины в волосах, с глазами цвета штормового моря. И глубокими черными разломами, чуть светящимися, на лице и теле, из которых на стекле проступал иней.
Где-то высоко, под сводами купола, послышался знакомый сухой щелчок когтей по дереву.
На перила галереи второго этажа сел абсолютно черный попугай. Светильники мигнули и погасли, оставляя только сияние двух угольков-глаз.
Птица наклонила голову, рассматривая фрейлину внизу. Раздался тихий, издевательский смех, похожий на треск ломающегося льда.
Попугай переступил с лапы на лапу. Он пророкотал пугающим низким загробным голосом:
— Герои любят страдать, да? Что ж, посмотрим, какой "трэш", как вы это называете, получится из твоей бессонницы. И как долго он будет тебе нравится! Спокойной ночи, строптивая наивная смертная! До следующей полуночи. Помни - проекторы ада работают круглосуточно, а мое терпение бесконечно... Я дождусь! Ты будешь молить меня взять тебя среди них!
Вивиан... Смело и, даже чувствуя себя актрисой любительской постановки по бугагашке у костра (настолько все это... Вдруг осозналось ей нелепым, нестрашным), взяла, царапавшую и бьющую ее крыльями, птицу, упорно сопротивляющуюся тому, чтоб быть выброшенной обратно, в темноту ночи.
Незримо, как в ее голове был мужской шепчущий голос:
"Смелая. Притягательная, хоть и... Дурная. На земле. Пока что... Моя!.."
- Да пошел ты... К чертовой матери! - смело отмахнулась девушка, с грохотом закрыв окно и с достоинством отойдя к кровати (надо наконец, и поспать ж успеть!)
Он расправил крылья, поглотив остатки лунного света, и растворился в темноте, оскорбленно каркнув (видно, "чушь" про "мать" все ж... ой, как не нравилась "Черному Попугаю", не смотря ни на что ). 
Она поправила воротник, стерла сажу со щеки и, хромая на едва не отсеченную ужасом ногу, двинулась в сторону покоев принцессы: она устояла сегодня, но коллекция "чудес" "Черного Попугая" была вечной, а ее тело имело свойство кровоточить... 

[GazeRo888]

#легенда 
Призраки в письменах

В эпоху Хэйан, когда столица еще называлась Хэйан-кё, а лунный свет считался единственным достойным свидетелем человеческих слабостей, каких только чудищ и созданий не пряталось, среди обличья людей да предметов, но, пожалуй, они были самыми невероятными из них. Тогда, как говаривали еще наши бабушки под засыпающий шелест сакуры, в северном квартале жила удивительной кротости и красоты девушка, чистых японских и аристократичных кровей, древнего знатного самурайского имени дочь, госпожа Юмеко. Пагоды ее замка были прочнее многих клятв, но золото семьи давно обратилось в пепел тщеславия. От нужды, постепенно все немногочисленные родичи ее покинули, ради поисков неразорившихся знаменитых супругов или друзей, только несколько старых слуг остались (да и те - жили по привычке, своей отстраненной службой, да молчаливыми беседами с ветром в саду камней), и сама Юмеко с ее молодым телохранителем по имени Каору.
Но юная госпожа, казалось, вовсе не горевала, ведь, чтя традиции своей страны, избрала честный и достойный способ заработка - вырезая из шелка прекрасные веера с зонтиками, с журавлями и красным закатом, передавая их на продажу. Каждый Новый год она передавала большую часть доходов монастырю или приюту. Да и приблудившиеся лисята были в ее руках ласковыми щенятами, девушка их укрывала от браконьеров.
Но, как ни грустно, даже о такой благочестивой девушке шептались, ставя в упрек или насмешку все ее невинные странности - имела она слабость к трем вещам: сочинительству, белому цвету и пышной старомодной прическе. Она никогда не покидала пределов усадьбы. На людях — она всегда появлялась в глухом белом шелковом косодэ без единого узора. По кому так долго носила траур Юмеко, не знавшая потерь ни отца, ни мужа с братом? - Загадка! Черные длинные волосы были так безупречно всегда уложены в сложнейшую конструкцию суберагину, что все думали на парик. Никто и никогда не видел, как рассыпаются пряди по плечам прелестницы, даже при купании или во сне!
Чудные или жуткие, лиричные или задумчивые, были они ключом к мирам, что разворачивались в танка и романах такой пронзительной красоты, что столичные антологии вырывали их друг у друга из рук. Издатели платили золотом, знатные дамы копировали стихи на свитки для стен своих спален, но никто не знал лица автора. 
Каору приставили к ней незадолго до оскуднения средств и голосов семьи. Он подавал тушечницу, затачивал кисти из волчьего волоса и выносил корзины с исписанной бумагой молча, никогда стараясь не подсматривать даже наброска. Сначала он изнывал от странной ревности наблюдателя-юноши, что на расстоянии вынужден был делить тихий изгиб ее шеи над воротником с ослепительными мужами, оживающими на страницах ее придумок и совершавшими безупречные подвиги чести и любви для нее (через подобранные иные имена ). Но однажды он не стерпел и, собирая рассыпавшиеся листы черновика, прочел строку: «Туман опять стережет влюбленной паутиной, беспечно играющую лучами на ее струнах, луну». Его сердце пропустило удар. С тех пор он влюбился не в просто в женщину под белым шелком, а и в ее письмена. Он воровал отвергнутые черновики, прятал их за пазухой и перечитывал в холодной каморке для слуг, дрожа от восторга перед тем, как тоненькие бледные ее пальчики препарировали каждый иероглиф журчания ручья или слезы соловья. Он понимал: между ним и ею стоит не только сословная пропасть, но и сама непостижимость. - она смотрела только внутрь тайн миров мечты и воспоминания (сквозь себя).
Чтобы быть ближе к ней, Каору начал писать сам, как бы нечаянно оставляя листы. Не имея таланта сплетать метафоры, он решил подарить ей через литературу единственное, что у него было — душу. Он создавал повести о молодом ронине по имени Рэндзи, который скитается по провинциям эпохи Сэнгоку. Каору вложил в этого героя всю свою невысказанную страсть и физическую боль. Рэндзи получился живым настолько, что пугался собственного отражения в лужах. Юмеко, чистосердечно подписывая "анонимом", эти истории сохраняла и передавала миру
Они имели оглушительный успех. Читатели, осыпая дождем наград пороги ее замка, требовали больше, разных сюжетов, их продолжений, предысторий, уточнений - они хотели видеть Рэндзи везде и во всем: в осадах замков, в чайных домах Киото, в лесу колдунов. Бедный Каору, думая, что девушка (его мечты и хозяйка в одном лице) просто ценит его труд, потому поддерживает, и потому неутомимо, с взволнованной радостью, все старался описать каждый оттенок желаемого, но и чувствуя, как история, вынужденная лететь на приделанных крыльях, пусть и роскошных перьев, становится ускользающей навязчивой ленточкой без конца - волочится, а не дается вся, высасывает его силы. Каждое утро он словно становился чуть прозрачнее, чуть тише. К концу третьего года он будто едва ль не превратился в «куклу, что вырезали письмена» — тело, которое могло переставлять ноги, кивать на приказы и бдить за своим долгом, держать палочки для еды, но чья внутренняя сущность полностью переселилась на страницы рукописей. 
Там разворачивалась трагедия. Писательница внутри романа — юная принцесса, которой служил Рэндзи — внезапно поняла, что не может жить без своего меченосца. Приключения начали иссякать, жанры (от квайдана с жуткими демонами ледяных подземелий до дневников эротических сновидений) становились уже какими-то невдохновленными (со стороны), отчего - сухими и скорыми на язык, и, как следствие, приносили все меньше оваций и денег читающей публике. А юный ронин ощутил вдруг с этим такую убийственную пустоту, что решился на дерзость. Он признался хозяйке в чувствах самым... Осязаемым и жарким способом. Сцена близости... литературного героя с писательницей, породившего его, была самым странным, скандальным, самым ярким и прописанным, почти физически реальным, желанным и самым продаваемым эпизодом во всем существовании Рэндзи и литературы вообще: описание того, как суровый воин долго и томно чуть касается губами обнаженного края ключицы девушки, управляя ее рассудком и этим двигая ее рукой с письменами (что и фиксировали этот акт), как капли чернил впиваются в ее бедро в богатом красном кимоно, расшитом серебрянной вязью, в форме глаза ронина,.. Публика взревела от восторга от затаенной в этой сценке откровенности (во всех смыслах). А затем, оробев от случившегося и не в силах спрятаться от воспоминания об этом, за новыми байками пьяных ниндзя в отставке при встрече Рэндзи с ними, писательница-персонаж прописала своему герою... смерть от неотвязности этого постыдного невозможного желания. На страницах пролилось сакэ, блеснуло лезвие, и Рэндзи совершил харакири, оставив на стихотворение об осеннем дожде, вытирающем его слезу о принцессе. 
— Как б ни было грустно мотыльку первого снега укрывать потом осознание произошедшего крылом, — вывела она последним усилием пера. — Любовь ронина заканчивается сталью. 
И, как-то раз, и... Юмеко купила именно ту книгу с шокирующими проникновенностями, что автора, что героя, случайно, привлеченная скандальной славой. Она начала читать, ожидая найти ширпотребские вирши для скучающих домохозяек-простолюдинок. Но чем дальше она продвигалась по сюжету, тем сильнее менялось ее дыхание. Она узнала руку. Узнала ритм падений, синтаксис отчаяния. Она поняла, что герой любит своего создателя, а через этот твист... И тогда ее истонченная, стеснительная муза, привыкшая питаться лишь вызовом самой себе, впервые испытала трепет от силы слова и вложенного в него чувства. Какая изысканная, хоть и противоестественная форма обожания! И... Содрогнулась - Использовать живого человека как чернила, украсть своим воображением то, что тебе никогда не может принадлежать, ради своей славы, а затем прикрыться смертью, просто потому, что не смог справиться с преступным влечением?! Неслыханая дерзость, воспевай ее потом хоть потомки до нескончания веков! 
Под Новый год, когда снег лег на крыши Хэйан-кё тяжелой влажной периной, все обдумав, девушка решила написать ответ тайному писателю. Историю-противовес. Повесть о духе ронина, который после смерти тоскует... Не по, убившей его, писательнице, а по тому, каким он был до того момента, когда дерзновенно решил приподнять занавес слов своей судьбы, чтоб быть ближе к ней; по тому, сколько приключений и подвигов он обесценил и перевернул с ног на голову, сделав их далекими и будто чужими своими поступками. Все бродит по дорогам Явы, пытаясь собрать его душу обратно из лепестков крови. Она назвала это "Кайданом героя, заточенного в свою историю".
Она трудилась всю ночь. Фонарь-чочин почти догорел, фитиль плавился в собственном масле. За окном кричали первые петухи наступающего года. Юмеко поспешно поправила тяжелый парик, кутаясь плотнее в белый шелк — пальцы замерзли, и жест вышел нервным, суетливым. Ей казалось, что за плечом кто-то дышит.
Внезапно тушечница опустела. Новая строка появилась на чистом листе дорогой бумаги сама собой. Чернила были густыми, темно-багровыми, словно впитавшими человеческое тепло. Почерк принадлежал не изящной руке аристократки, а твердой, уставшей руке мужчины.
«Ты носишь белое не по мне? Не по нам?» — гласила надпись. И ниже, тяжелым, рваным выдохом: — "Печально".
Юмеко замерла. Ее кисть зависла над бумагой. Она медленно обернулась. Никого. Только тени от сквозняка колышут бамбуковые шторы.
С тех пор каждую ночь самопишущийся рассказ возвращался с новыми деталями. Багровые строки заполняли свитки, которые она даже не разматывала. Призрак невидимого ронина вел с ней диалог через текст. Он упрекал ее в холодности, спрашивал, почему она скрывает волосы под пышной укладкой, зачем запирает себя в цвете погребальных одежд. Он описывал свои страдания в загробном мире, где нет ничего, кроме бесконечного ожидания новой главы.
Девушка пыталась сопротивляться. Она сжигала свитки в жаровне, но пепел складывался на полу в новые иероглифы. Она приказывала Каору покупать бумагу другого сорта, но дух презирал материал и писал прямо на лакированном дереве раздвижных дверей. Текст душил ее. Он вторгался в ее собственные поэмы, превращая тихую грусть по луне в истеричный, требовательный крик любовника.
Однажды ночью, когда лето заливалось шопотанием пляшущих редких облачками, Юмеко сломалась. Страх перед призраком героя уступил место яростному любопытству о творце. Она взяла самую тонкую кисть, обмакнула ее в свежую тушь и написала признание поверх очередного багрового вопроса:
«Я ношу белое, скорее, по тому, как принцесса больше не держать нить твоих странствований. Это мне шепнул мой рот на затылке».
Кисть дрогнула. Девушка отложила ее и подняла руки к затылку, к основанию тяжелого парика. Там, под многослойным каркасом из волос, дерева и проволоки, куда веками не проникал воздух, действительно скрывалось оно. Второй рот. Уродливая деталь ее рождения, которую семья выкупила у молчания монахов ценой золота и обещания им белого траура дочери как залога. Маленькая, плотно сомкнутая прорезь на бледной коже. Он никогда не говорил голосом, не просил пищи. Но сейчас, под воздействием написанного, кожа натянулась, и рот болезненно приоткрылся, втягивая холодный ночной воздух.
Дух на страницах замер. Багровые чернила перестали сочиться. Наступила абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно лишь потрескивание масла в лампе.
Юмико долго сидела неподвижно, глядя на свой раскрытый секрет. Она ожидала ужаса, смеха или нового витка речей ронина. Но страница оставалась пустой. 
Молодая госпожа посмотрела на свои белые рукава, на черный столбик засохшей туши, на скрытый затылок, Каору, как ей показалось, забеспокоенно шевельнулся в кратком тревожном сне. Неужели она угадала тогда и то - он, через Рэндзи пытался сказать ей о своей безнадежной любви, а убил героя, чтоб защитить от ее пыла ее честь "писательницы"?.. Рот на ее шее снова закрылся, успокоившись от осознания этого. Девушка перевела взгляд на стопку чистых листов слева. Справа лежал законченный кайдан о страдающем ронине. 
Призрак больше не писал. Он прочитал правду. И теперь губы мертвеца на бумаге зашиты самой сутью вещей: нельзя грустить по тому, кто управляет твоим существованием. Романтик умирает там, где начинается выкапывание старых марионеток ради проформы. 
Юмеко задумчиво смотрела в ровные ряды своих прошлых сочинений, разложенных на татами. Она искала ответ в старых строфах, но находила лишь безупречную форму. Та девушка, что писала о влюбленности тумана в луну, умерла вместе с признанием о лишнем рте. Теперь она знала вкус страха, стыда и власти над чужой душой. Она понимала чувства телохранителя, укравшего ее черновики, настоящего автора романа о чудном юноше, неосознавшего границы своей потерянности... в самом себе. 
Но готовых слов... Так и не было. Что страшнее этого? Разве что вечно носить маску белого цвета и идеального парика, питаясь красотой собственного мифа, а потом снять их и стать обычным человеком с физическим изъяном, навсегда потеряв право на элегическую отстраненность? Или нечто еще? Когда утерян след — той, прежней, недосягаемой музы?
За стенами усадьбы пел первый хор монахинь, встречающих рассвет Нового года. Чадящий фонарь вспыхнул в последний раз и погас, погрузив комнату в серый полумрак зимнего утра. Бумага терпеливо ждала первого мазка, но кисть госпожи Юмеко осталась лежать на подставке. Снежный свет заливал белый шелк ее кимоно, делая фигуру почти прозрачной, готовой вот-вот раствориться в письменах, сотканных из призраков.

Сообщение отредактировал GazeRo888 - 22.7.2026, 10:44

[GazeRo888]

#фантазия
Дело № 888-С: ИП «Сирин и Ко»

В Загробной канцелярии, где время измеряется не часами, а количеством правильно заполненных бланков формы Б-14 (Заявление на вечный покой с правом на творческий отпуск), царила привычная скука.
За конторкой из черного обсидиана сидел Дейл. В прошлой жизни он был бурундуком-спасателем, любил гавайские рубашки и чокнутые идеи. После героической кончины его определили в ведомство Хель — младшим клерком по распределению хаоса. Должность была синекурой: обычно клиенты просто бежали со всех ног мимо к светящемуся концу коридора, роняя белые тапочки.
Но сегодня сквозь туманные врата просочился совершенно нетипичный клиент. Это был юноша-мыш с огненной расцветки начесом, причудлевой вязью тату через всю мордочку. В руках он дердал гранитную плиту: «Сирин. Байки травлю».
— Мне бы Индивидуальное Предприятие зарегистрировать, — деловито пискнул Сирин, доставая из воздуха самопишущее перо. — Специализация: байки, комиксы, леденящие душу истории для теней 8 круга круга. Катакомбы проветриваю вовремя, соседний Склеп не беспокою.
Дейл сонно моргнул, взял анкету и начал тюкать когтем по невидимой клавиатуре:
— Имя… Сирин. Вид деятельности… Творческая порча нравов. Так-так… Пол?
— Мужской, разумеется! — фыркнул мышь, поправляя воображаемый галстук-бабочку. — У меня даже бас есть, когда я про индри рассказываю!
Дейл зевнул во всю пасть. Ночь в загробном мире выдалась особо вечной, а в дверь уже стучали. Он сонно... Взял и ткнул лапой не в ту иконку интерфейса. Система мелодично звякнула: «Пол успешно изменен на Женский. Желаете добавить опцию "Рог изобилия"?»
— Готово, гражданин Серин, — пробормотал Дейл, ставя печать «УПЛОЧЕНО». — Забирайте свидетельство, следующий.
Сирин схватил свиток папируса, развернул его, чтобы прочитать первые строки своего нового устава, и икнул. Его глаза округлились до размеров плошек.
— «Индивидуальный Предприниматель СИРИН, пол- Женский », — прошептал он севшим от ужаса голосом. — «Лицензия на плетение помешивание таро кофейной гущи... гадание на соплях... Творительный падеж...» Да как же я теперь Ктулху пугать буду?! Я ж ему: «И восстал я из бездны, о древний!» А он мне такой: «Девушка, вам плохо? Валерьянки накапать?»
Первым хихикнуло привидение бухгалтера из очереди. Потом заржали два скелета-грузчика. Через минуту Зал Ожидания Вечности содрогался от гомерического хохота. Даже каменные гаргульи на потолке давились спазмами, роняя пыль веков себе на головы.
Хуже всех вели себя тени. Лишенные плоти духи анекдотов и старых сплетен восприняли бюрократическую ошибку как личное оскорбление творца. Они слетелись к стойке, облепили Сирин со всех сторон и начали противно, утробно хихикать прямо в уши:
— Хе-хе-хе… Сирин - девочка… Ой, держите нас семеро могил…
— Хи-хи… Сопли таро… Ей накапать соли из Мертвого Моря проттв насморка забыли!
От этого липкого, бесконечного «хи-хи» у мыша начала дергаться щека. Идеи разбегались, вдохновение сворачивалось в трубочку, а лучшая история про то, как Гайка изобретала вечный двигатель из пылесоса, напрочь вылетела из головы.
— Прекратите! — взвизгнул Сирин. — Вы мешаете творчеству! Я так никогда не напугаю ни одного грешника!
Смех только усилился. Тени сплели из своего хихиканья настоящий звуковой туман, забивающий легкие.
Дейл тяжело вздохнул. Плановый показатель смеха за смену был перевыполнен втрое, но работа стояла. Нужно было звать начальство.
Он достал из нижнего ящика стола старый сотовый телефон с антенной, набрал номер, который знал наизусть, и приложил трубку к уху.
— Алло, Рогатый? Тут у нас накладочка вышла… Нет, не Суртр пришел с проверкой. Хуже. Приезжай, сам оценишь масштаб трагедии. Один очень серьезный юноша стал очень комичной девицей. По документам. Да, патентную систему бренда никто не отменял…
Пространство над стойкой пошло радужными пузырями, запахло озоном, жженым сахаром и дешевым парфюмом. Рядом с конвейером по выдаче свидетельств материализовался Локи.
Трикстер выглядел помято. На нем был расстегнутый малиновый пиджак поверх футболки с надписью «Я ❤️ Рагнарёк», а на голове красовалась бейсболка, повернутая козырьком назад. Судя по слегка скошенному левому рогу короны-шлема, вчера он снова бодался с отделом аудита Асгарда.
Увидев рыдающего от бессильной ярости Сирин, окруженного стеной хихикающих теней, Локи замер. Оценил ситуацию. Посмотрел на свидетельство («ИП Сирин»). Перевел взгляд на красные от сдерживаемого хохота лица Дейла и призрака-бухгалтера. И тут плотину прорвало.
Локи рухнул на пол Загробной канцелярии и захохотал так, как не смеялся со времен падения Лондона во время Блица. Он катался по стерильному кафелю, бил иллюзиями себя в воздухе, с его носа падали слезы размером с грецкий орех. От его раскатистого, абсолютно асгардийского ржания тени-задиры мгновенно схлопнулись обратно в плоскость пола, боясь быть расплющенными чистой радостью первозданного хаоса. Смех богов оказался лучшей звукоизоляцией.
Отсмеявшись минут десять и промокнув уголки глаз шелковым платком, Локи поднялся. Подошел к стойке, навис над дрожащим Сирин. 
— Ну здравствуй, юное дарование, — пророкотал трикстер, все еще похрюкивая от остаточного веселья. — Значит, ты теперь официально дама? Прекрасно. Дамы сейчас в моде. Особенно те, что могут превратить кредитора в жабу одной метафорой.
— Исправьте документы! — пропищал Сирин. — Мой имидж! Моя репутация сурового сказителя!
— Репутацию, мальчик мой, нельзя прописать в налоговой, ее можно только нагнать, — Локи щелкнул пальцами. Свиток в руках мыша вспыхнул изумрудным огнем. Когда пламя погасло, текст остался прежним: «ИП Сирин». — Извини, Устав Небесной Канцелярии непреклонен. Если печать поставлена, аннулировать её может только совет Одина, а он требует справку от психотерапевта за последние три тысячи лет. Замкнутый круг. Хаос любит такие шутки.
Сирин понурил голову. Слезы закапали на лапы.
— То есть я навсегда останусь посмешищем? Мои байки будут начинаться со слов «Жила-была девочка»?
Локи хитро прищурился, наклонился совсем близко и заговорщически подмигнул. В этот момент оба его рога опасно блеснули в тусклом свете ламп дневного света.
— Зачем навсегда? Запомни главное правило бизнеса, малыш: если гора не идет к Магомету, Магомет меняет личину. Ты хотел регистрировать ИП, чтобы рассказывать страшилки? Так вот тебе главный трюк.
Бог обмана выпрямился, театрально повел плечами. Воздух вокруг него пошел маревом. Малиновый пиджак растворился, сменившись серым дорожным плащом. Черты лица поплыли, нос чуть заострился, подбородок стал тяжелее. Спустя секунду перед Сириным стоял высокий седой старец с длинной бородой, опирающийся на узловатый посох. Только левый рог предательски топорщил капюшон.
— Меняй облик, как перчатки, — низким, рокочущим голосом Одина произнес бывший Локи. — Сегодня ты печальная девица-Сирин, собирающая дань слезами. Завтра — безжалостный мыш-самурай Сирин, которому палец в рот не клади. Послезавтра — гигантская птица Сирин, которая прилетает к должникам ночью и каркает им в ухо проценты по кредиту, пока у них волосы не поседеют. Документы видят лишь шкурку, которую ты надела ради визита. Истинный творец всегда гол.
Локи вернул себе свой обычный вид, одернул малиновый пиджак и протянул мышу визитку, сотканную из дыма и зеленого неона.
— Держи. Будут проблемы с налоговой или кто-то опять начнет хихикать не по делу — позвони. Покажу пару фокусов с перекидыванием. Но учти, — бог внезапно стал серьезным, и в его глазах мелькнул холодный огонь Муспельхейма, — это будет наш маленький секрет. Официально ты остаешься женщиной. Иначе мне придется идти в Канцелярию и объяснять их главному демону-администратору, почему я вмешался в документооборот. А он заставит меня писать объяснительную гусиным пером. Три эона подряд. Уж лучше пусть мир считает тебя эксцентричной бизнес-леди.
Сирин посмотрел на свою лапу. Она все еще была лапой паренька-мыши. Он сосредоточился, вспомнил ужас в глазах пойманного кота из своей первой байки, представил, как меняется осанка, как шерсть темнеет до угольной черноты, а голос обретает бархатные нотки.
Для окружающих ничего не изменилось. Но в зеркальной поверхности стойки Дейл вдруг увидел отражение высокого, мрачного господина в цилиндре, чей силуэт едва заметно искажал пространство.
— Спасибо, — прохрипел новый, уже мужской изнутри голос Сирина.
— Не за что, — ухмыльнулся Локи, поворачиваясь к выходу. — Кстати, раз уж ты теперь леди хотя бы по бумагам… Советую включить в перечень услуг экзорцизм смехом. Говорят, отлично поднимает чек.
Он шагнул в портал, оставив после себя легкий запах паленой резины и чувство абсолютной вседозволенности.
Сирин аккуратно свернул свидетельство об ошибочном поле, сунул его во внутренний карман. Отличная ведь завязка для новой истории. Главное — подать её с правильной интонацией.
А Дейл, глядя вслед удаляющемуся мышу, впервые за вечность подумал, что работать клерком у бога хаоса — пожалуй, самое стабильное место во Вселенной. По крайней мере, здесь точно не соскучишься.

[GazeRo888]

Откровение в отражении
+18
#байка
(С признательностью *Тоха Ха, Слава Ветер и Наки Кинг)

Один парень... (возможно, даже тот, что сейчас читает эту байку)... приходит к своему зеркалу каждое утро, чтобы проверить, не осунулось ли лицо после ночи, почистить зубы, возможно, еще побриться, все это - с телефоном в руке, как это сейчас часто бывает. Но он лишь однажды заметил, как... У его отражения экран смартфона сиял, хотя оригинал выключил его. Большой палец копии механически свайпнул сам собой ленту (настоящий парень, затаив дыхание, наблюдал): горящий автомобиль, рекламный ролик кроссовок, чей-то идеальный завтрак, политический скандал. Отражение зевнуло.
За гранью стекла зеркала, из гнезда для зарядки в этот миг медленно, высунулась первая антенна — мутная, призрачная, похожая на сгусток застывшего сигаретного дыма. Она пульсировала в такт вибрации смартфона. Вторая полезла прямо из глазка фронтальной камеры, раздвигая радужку его отражения холодным стеклянным жалом. Они потянулись, словно змеи, к глазам двойника наблюдавшего, словно обнюхивая, а затем впились в них. 
Началась закачка. Отражение ничего не почувствовало и не заметило, оно не видело их, увлеченно погружаясь в бесконечные лабиринты открытых соцсетей, лент новостей, игр, сериалов и от этого... Сами собой в рот ему попадали полупрозрачные капсулы. Они глотались незаметно, быстро, без вкуса и объема, без меры.
Вместе с очередной порцией новостного шума проскользнула таблетка жадности: ее прозрачную оболочку заполнял золотой порошок, в котором извивались слепленные из пара белые ленточные черви. Следом пошла похоть — гладкий шар, похожий на трюфель, начиненный мелким жемчугом из замаскированного под шоколад яда; он таял на языке отражения, оставляя химический ожог. Гнев провалился в горло колючим комком — россыпью мелких-мелких осколков стекла и ржавого железа, которые царапали пищевод при каждом вдохе. Зависть стекала по подбородку черной, тягучей вязью с кровавым оттенком, разъедающей кожу вокруг губ. Тщеславие рассыпалось хаотичным коллажем: измельченные абсурдные кусочки чужих слов и картинок перемешались в горле в бессмысленную кашу. Гордость встала поперек гортани крошечными пластинками кривых зеркал, искажая кадык. А уныние просто заполнило оставшиеся пустоты серой солью с дождевой грязной воды, оседая тяжелым пеплом на дне желудка.
Наглотавшись, отражение замерло. Его глаза выцвели до матового стекла. Суставы щелкнули, вставая в пазы. Пальцы разжались, роняя смартфон на ковер с глухим стуком, который тут же поглотила ватная тишина. Теперь это был неподвижный манекен, глянцевая марионетка. Ее губы дрогнули и начали транслировать заглоченное: манекен произнес рекламный слоган кроссовок, потом скопировал истеричный смех актрисы из сериала, затем его плечи дернулись, имитируя жест политика со скандального фото. Он жил чужой жизнью, переваривал слепки средоточия пороков, выдавая их наружу ровным синтетическим голосом.
Парень смотрел на это, не смея и дыхнуть, пока кончик антенны все еще торчал из невидимого порта в глазу манекена. И вдруг она резко дернулась. Отражение потеряло равновесие. Вместо того чтобы упасть вперед, на парня, оно сделало шаг назад. Прямо в зеркало. 
Стекло пошло волнами, принимая его. Манекен ступил в собственную грудь, та расступилась, открывая уходящую вглубь бесконечную перспективу преломлений. Там, в холодной глубине зазеркалья, стояли тысячи других таких же пластиковых фигур. Увидев новоприбывшего, они синхронно повернули свои мертвые головы. Манекен побежал прочь от переднего стекла, растворяясь в этом коридоре копий, множась и ускоряясь, пока самый дальний силуэт не споткнулся о край рамы. Зазеркальный мир сложился гармошкой, брызнув внутрь комнаты ливнем битого стекла. 
Парень не мог больше на это смотреть, отбросив телефон и отпрыгнул от туалетного столика, тяжело дыша. Сердце билось где-то в горле. Нужно было закрыть окно, вдохнуть уличного воздуха, проветрить страшные картины, забыть. Он бросился к окну, выходящему на оживленный проспект, и рванул пластиковую раму на себя.
За стеклом была абсолютная пустота. Не туман, не ночь, не снег — именно отсутствие всего. Серая, плотная, поглощающая любой звук стена. Ни гула машин, ни ветра, ни далекой сирены скорой. Только тишина. Такая же тяжелая, ватная и оглушающая, какая стояла в комнате мгновение назад. Такие же, какие были перед тем, как его отражение приняло первую таблетку из золотого порошка с червями. А потом - когда закончило принимать их все...

Сообщение отредактировал GazeRo888 - 24.7.2026, 11:05

[GazeRo888]

#сценка
Битва😝 живота

(Действующие лица:
Тор — бог грома, уверен, что все проблемы решаются... ударом молота и кружкой эля.
Локи — трикстер, носит на голове рогатый шлем-корону, который... славится самовлюбленностью.
Мьёльнир — молот Тора. Немногословный, но тяжелый😝
Один — Всеотец. Зашел в то же место, ведь... в Асгарде опять отключили вай-фай.
Инфаркт — случайное камео
(Место сценки представляет собой интерьер корейского филиала ресторана «Кухня Суртра». На столе горит кастрюля с огнем))

Тор: (стучит кулаком по столу так, что подпрыгивает кимчи, еще булькающее пузырьками размером с Землю и покрывающее все таким туманом пара, что вытяжка сломалась) Спорим, Локи! Я могу съесть больше огня, чем ты! Мой желудок закалён молниями!
Локи: Огня? Брат мой, гром тебе слух отбил, ты слышишь себя? Что ты там можешь съесть - угольки из костра?.. А вот я поглощу Суть Пламени! Я искусснее всех в Асгарде в привороте Магии Огня! Но для прeлюдии этого танго с огоньком... Закажу всё меню категории «Вулканический Трындец».
Тор: Э, ты мухлюешь! ТЫ...- Любитель полапать ту мидгардскую чернобровую беловолоску! Мне - два ведра соуса кочхуджан, суп, в котором плавится титан, пулькоги, маринованное в напалме, и салат из призрачного перца! Пусть Хельхейм содрогнется от моего жаркого уплетания! Официант! 
Официант: У нас это называется самгёпсаль и юккэджан… И фирменное принести?
Тор: Два! Одно - мне на один зуб, другое - в качестве подарка из жалости проигравшему - вон этой наглой рыжей накрашенной мосе!
(Начинается пир. Тор заглатывает стейк, на котором еще искрятся огненные угольки, прямо с раскаленной сковороды, не жуя.)
Тор: Ха! Слабо! Это даже не хабанеро, это жалкий болгарский перчик! Давай острее!
Локи: (хитро щурится, аккуратно чуть лизнув маринованный чили, поглядывая на свой шлем) Погоди, брат. Прежде чем ты сожжешь себе вкусовые рецепторы до самого Муспельхейма, ответь: почему твой Мьёльнир никогда не ржавеет?
Тор: Потому что он крутой!.. А-ну, стоять! Уйми свои рога, Локи! Шлем - фу! А ты че ухмыляешься?! Дрессируй свою чертовщину сам! Защищай честь Всеотца!
(Локи театрально падает на пол и начинает бороться со своим собственным шлемом-короной, которым он только что потыкал в молот Тора. Шлем бьет его рогами.)
Шлем (в руках Локи): Дзынь-дзынь!
Локи: Предатель! Как ты мог забрызгать все нам салатом с 888 сортами чеснока?!
Тор (тоже бьет несчастную корону кружкой и молотом, пританцовывая с набитыми до отказа щеками (он давится с аппетитом чипсами с хреном): Получай, изменник! За Одина! За правильную смесь аджики с горчицей! Брат, держи его, я прикрою деморализацией.
(Тор вскакивает, хватает стул и начинает усердно и долго мутузить им пустое место, возле Локи, который продолжает душить мило и смешно собственный головной убор. Пока Тор увлеченно проводит рестлинг-бросок психологической атаки...Шлема! Локи незаметно выливает концентрат соуса призрачного перца в кружку брата вместо пива.)
Локи: Сдавайся, рогатая дрянь (ты - лишь мой головной убор)! Что ты возомнила о себе!?
Тор: (запыхавшись, возвращается за стол) Фух. Победил. Где мое пиво? Этот бой пробудил во мне жажду, достойную девяти миров.
(Тор залпом осушает огромную кружку. В ресторане гаснет свет. Из ушей Тора валит пар. Его лицо становится цвета вареного рака, решившего стать помидором.)
Тор: (хрипло) Ы-ы-ы… Боржомиии!!! Во имя Фарбаути…
Локи (хихикая одной бровью): Вот она, истинная мощь етунов! Закусывай, Торчик, закусывай! (может, вассаби?)
Тор: (хватается за сердце, глаза закатываются) Нет… Локи… Я должен сказать… Жри сам все это это палево… 
Локи: Что-что, брат? Просишь позвать папеньку?
Тор: (окосело обнимает Мьёльнир, лежащий на соседнем стуле) Уйди... Я не все сказал! Мьёльнир… Мой верный, тяжелый друг… Прости меня. Я был плохим хозяином. Я оставлял тебя под дождем молний. Я бил тобой йотунов по морде, хотя мы оба знаем — ты внутри очень ранимый… Я люблю тебя. Не как оружие. И даже больше, чем брата!.. Выходи за меня! У твоего основания такая крепкая рукоятка...
(Мьёльнир молча поблескивает сталью. Тор гладит рукоятку молота.)
Локи: Ну вот. Перец сжег ему последние две извилины. Теперь у радужного моста увели последнюю сторожевую жучку.
(Дверь ресторана распахивается от удара молнии. На пороге стоит Один. Он держит в руке копье Гунгнир, а второй рукой держится за смартфон. Он видит картину: Тор целуется с молотом, Локи вращает огненные кастрюли на кончиках рогов шлема одним пальцем)
Один: Дети… Ой, А я тут просто посидеть "Вконтакте" зашел, а... Вы ? же обещали… Просто мирный ужин… что?Ч Т О ОО?!
(Глаз Одина сначала нервно дергается. Рот его безмолвно материт на древнеодинском😝 тишину неловкой паузы конфуза. Копье выпадает из рук. Затем - Раздается звук падающего тела, похожий на удар Фенрира по Ёрмунганду во время падения в момент догонялок со Слейпниром.)
Тор: (вытирая слезы рукояткой молота) Папа обиделся, что мы не лайкнули твое селфи с Перчаткой Вечности? Пойду утешу.
(Тор делает шаг к Всеотцу, спотыкается о собственную ногу и падает лицом прямо в тлеющие угли жаровни.)
Локи: (подходит к телу Одина, щупает пульс) Так. "Вороньий глаз" не реагирует. Неслыханный во всех мирах уровень обалдевания происходящим. 
(Локи достает телефон, набирает номер.)
Локи: Алло, Вальхалла? Интернет уже верн..ээээ То есть, Да! бронирование на одного. ФИО? Один Всеотец. - Случайное Камео инфаркта. Причина? Увидел пьяного сына, объясняющегося в любви к Мьёльниру. Да, я дрался за его честь, так что уровень палаты - "все включено" за мой счёт. Только фикусы в покоях полейте, он без них жить не может. 
(Локи поворачивается к зрителям, поправляет дымящийся рогатый шлем и заговорщически подмигивает.)
Локи: Главное в нашем Асгарде — вовремя отвлечь дурака. Особенно если этот дурак умеет вызывать грозу. Всем приятного аппетита, кстати, ваш суп уже остыл. И да, чаевые буду отдавать комплиментами, я-то ел... всего, но лишь - по чуть-чуть!

(Занавес, медленно опускается, под пререкания Локи с официантом и обнимашки с молотом уснувшего пьяного Тора.)
------

#посвящение
Шепот дневников... Снейпа

14 сентября. 2:17 ночи. Кабинет Зельеварения.

Мерзость дня сегодняшнего не поддается описанию, но я попытаюсь, пока котел с костеростом остывает, а Малфой-младший оттирает со стен последствия своего «экспериментального» противоядия (старательный мальчик, подстегиваемый моими оскорблениями (чтоб не зазнавался, но он, думаю, знает, что - это любя обещал, что оно заставит Поттера покрыться перьями; Драко солгал — оно заставляет покрываться слизью даже каменную кладку). 
В Хогвартсе завелся... Саламандер. 
Официально он числится приглашенным специалистом по уходу за магическими тварями и ведет факультатив для тех идиотов, которые курс сюсюканья со всякими уродцами с его чемодана ставят выше моих авторских приворотных зелий. Неофициально — это ходячая экологическая катастрофа в помятом твидовом пиджаке. Он улыбается. Мерлина ради, он постоянно улыбается, кажется! У него на лице столько же неглубоких морщин, сколько у меня эликсиров в личной лаборатории, но все они исключительно веселые. Кстати, вкупе с его идиотской привычкой вечно употреблять омолаживающее средство, каждое упоминание о нем в мыслях детей наводит ликования, а о моих уроках - о яде (ха, взаимно, маленькие мерзавчики!)... Это пугает до дрожи в коленях. Когда он смотрит на тебя своими влажными глазами счастливой всем на свете собаки и говорит своим сахариновым голосом: «Северус, какой чудесный оттенок черного у Вашей мантии!», хочется проверить палочку на наличие темных проклятий. 
Я написал жалобу директору. Третью за сегодня (без них мой каждый день считаю прожитым зря). 
«Уважаемый Альбус. Довожу до Вашего сведения, что мистер Артемис Саламандер представляет угрозу санитарно-эпидемиологического характера. Сегодня его нюхлер забрался ко мне в шкаф с редкими ингредиентами и сожрал сушеные глаза ящериц. Он лишь похлопал зверя по холке и пролепетал: "Бинки просто любит блестящее, не ругайте его". Бинки?! У чудовища с зубами, способными перекусить стальную цепь, имя как у домашней болонки? Я требую конфисковать инвентарь этого блаженного...»
Дамблдор прислал ответную записку, привязанную к лапе феникса. Записка пахла карамелью.
«Северус, мальчик мой. Бинки, говорит Саламандер, передает тебе привет и очень извиняется за глаза ящериц. Артемис просто хотел преподнести сюрприз ученикам на открытом уроке. Он оставил тебе взамен пуговицу от штанов Горация Слагхорна. Разве это не чудо дружбы?»
Чудо будет, когда они все подавятся одной пуговицей на троих.

15 сентября. Полдень. Астрономическая башня.

Малфой справился. То есть, облажался так, как умеют только чистокровные аристократы с раздутым эго.
Я спустился на факультатив Саламандера под предлогом проверки уровня испарений из подвала. Занятие проходило прямо во дворе. Двадцать студентов, включая Грейнджер (сидит она ближе всех к этому недоразумению с челкой на один глаз и с веснушками), расположились на траве полукругом. В центре царил этот недоделанный денди. На его коленях спал соплохвост. 
— А теперь, дети, — проворковал этот сумасшедший, почесывая бронированное пузо гигантского насекомого, которое могло бы одним щелчком клешни обезглавить гиппогрифа, — давайте познакомимся с Мистером Пыхом. Мистер Пых сегодня немного стесняется, видите, как он светится нежно-лиловым? Это цвет смущения. Кто хочет его погладить?
Лес рук. Лес полных энтузиазма придурков.
И тут моя гордость, мое безупречное творение педагогической дедовщины — Драко Малфой — вышел вперед.
— Профессор Саламандер, — начал он самым ядовитым своим тоном. — Мой отец пожертвовал нашей школе галеоны не для того, чтобы мы гладили радиоактивных садовых слизней. 
Соплохвост повернул голову. Его фасеточные глаза уставились на Драко.
— Ой, — сказал Саламандер совершенно безмятежно. — Кажется, мистер Пых считает, что Вы ему угрожаете. У них очень тонкая душевная организация. 
Тонкая душевная организация плюнула струей кипящего жира.
К чести Малфоя, он бежал быстрее, чем визжит первокурсник. Жир попал точно в его фирменную платиновую челку. Теперь волосы Драко стоят дыбом, намертво зафиксированные застывшим салом, и слегка дымятся. Выглядит как статуя ангела, пораженного молнией.
Я покрылся пятнами.
— Минус двадцать баллов со всех факультетов, кроме Слизерина, — прохрипел я, глядя на Ньюта. — За порчу школьного имущества. И еще десять — за то, что Ваш... Пых чуть не сварил моего лучшего студента заживо.
Саламандер поднял на меня свои невыносимо добрые глаза. В них плясали чертики.
— О, Северус, не будьте таким букой. Мальчик сам подошел. Мистер Пых просто защищал свои границы. Кстати, состав этого секрета великолепно подойдет для смазки движущихся лестниц. Они перестанут скрипеть!
Он смотрел на меня, ожидая одобрения. Я молча развернулся и ушел, чувствуя спиной его ласковую, всепрощающую ухмылку.

18 сентября. Кабинет зельеварения.

Грейнджер пропустила мою контрольную по теме «Заговоренная вода и отвары с присушкой». Явилась вся в синяках, счастливая, пахнущая болотной тиной и восторгом. 
— Где Вы были, мисс Всезнайка? — прошипел я, нависая над ней. — Решили, что разводить гигантских тритонов интереснее, чем изучать свойства цыганских колдовских жидкостей?
— Профессор Снейп, там был детеныш рунеспура! — выпалила она. — У него лапки красивые, складываются в древние руны, если его напугать! Профессор Саламандер сказал, что это величайшее открытие в криптозоологии за последние сто лет!
— Профессор Саламандер скажет, что пикси — это отличная альтернатива почтовым совам, если одна такая тварь выклюет ему глаз, — процедил я. — Десять очков с Гриффиндора за прогул. И отработку у меня в личном кабинете. Будете месяц чистить котлы и расставлять образцы.
Она фыркнула и ушла. Но перед этим обернулась:
— А Вы знаете, профессор, он и про вас говорил. Сказал, что ваше Многосущное зелье имеет идеальную текстуру. Как жидкий бархат. 
Я захлебнулся воздухом.
Жидкий бархат!!! Этот клоун-нянька всяких вшивых монстров... Этот ходячий зоопарк посмел оценить мою работу. Положительно. 
Я схватил пергамент.
«Альбус. Саламандер развращает учеников. Грейнджер забросила учебу ради копания в грязи. Сегодня он выпустил в теплицы Спраут лунную жабу. Она размножается делением от любого громкого звука. К утру Помона будет погребена под квакающим ковром. Если ты не уволишь его, я буду из принципа срывать его каждый факультатив или... уволюсь сам».

20 сентября. Совместный урок. Катастрофа.

После этой записки,.. как вы думаете, что?Дамблор решил, что нам нужно срочно и покрепче «подружиться». Для обмена опытом. Он столкнул нас лбами на сдвоенном уроке: седьмой курс, тема «Зелья повышенной агрессивности с использованием компонентов редких тварей».
— Итак, — начал я, наслаждаясь запахом формалина и страха. — Сегодня мы варим Костерост экстра-силы. Температура кипения — критична. Шаг влево, шаг вправо — и ваши кости будут расти сквозь кожу всю оставшуюся жизнь.
Ньют стоял рядом, лучезарный, как витрина кондитерской.
— А можно добавить щепотку пыльцы докси? — пропел он, заглядывая в мой котел через плечо. От него пахло сеном и молоком. — Видите ли, Северус, кальций усваивается лучше, если нервная система предварительно подверглась легкому, щекочущему стрессу. Докси создают идеальный фон для регенерации!
Студенты замерли. Я медленно повернул голову. Мое лицо, полагаю, напоминало маску дементора после тяжелого рабочего дня.
— Вы предлагаете, — произнес я мертвым шепотом, — бросить паразитических насекомых в мой идеально сбалансированный рецепт?
— Всего одну щепотку! — просиял он. — Для науки! Давайте, ну же! Вместе! Раз, два...
Он сыпанул пыльцу.
Котел взорвался. Не огнем — нет. Из него ударил гейстер густой, переливающейся всеми цветами радуги жижи. Она была теплой, липкой и пахла клубникой.
Она окатила нас с головы до ног.
Мы стояли посреди класса, покрытые радужным сиропом. Студенты рыдали от хохота. Даже Крэбб с Гойлом, обычно непрошибаемые, катались по полу.
Ньют слизнул каплю с губы.
— Ммм, — протянул он. — Клубника. И нотки жженых волос. Очень изысканно, Северус. Напоминает конфеты Берти Боттс.
Я посмотрел на свою руку. Радужная слизь стекала с моих пальцев. Моя лучшая черная рубашка стала похожа на наряд ярмарочного шута.
Я открыл рот, чтобы испепелить его на месте. Но он вдруг перестал улыбаться. Он наклонился совсем близко, стер большим пальцем радужную каплю с моей скулы и тихо, абсолютно серьезно сказал:
— Ваше зелье действительно было идеальным. До того, как я его испортил. Простите. Я увлекся. Ваша репутация ледяной мегеры мужского пола вполне заслуженна, кстати. Она защищает Вас от людей куда эффективнее, чем щитовые чары.
Смех в классе стих. Стало слышно, как булькает зелье в соседнем котле. А потом взрыв хохота удвоился.
Ярость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив звенящую пустоту. Мы стояли в сантиметре друг от друга, липкие, воняющие клубникой, и смотрели глаза в глаза. Впервые за все время — без сарказма с моей стороны и без сахарного сиропа с его.
— Завтра в восемь утра, — выдавил я, стараясь вернуть голосу привычную язвительность, но получилось как-то глухо. — Фрико Саломерзень! Вы будете отмывать мой кабинет. Без магии. Зубными щетками. Или я Вас придушу ими!
Ньют моргнул. И снова расплылся в своей убийственной улыбке.
— Только если потом Вы научите меня варить тот антидот, который превращает бородавки в бабочек. У Бинки скоро линька, хочу украсить его панцирь.

21 сентября. 23:00. Кабинет директора.
Я положил на стол Дамблдора стопку пергаментов высотой с Хогвардс. Все мои жалобы за последний месяц. 
— Что это? — спросил он, снимая очки-половинки.
— Заявление о признании профессора Саламандера негодным к преподавательской деятельности, — процедил я. — И рапорт о списании двух дюжин зубных щеток. Он их сгрыз руками своего очередного чучела. Говорит, "помогает думать любимцу". 
— Северус...
— И еще, — перебил я, чувствуя, как горят уши под взглядом старого манипулятора. — Передайте Грейнджер, что ее отработка отменяется. Пусть идет тискать своих рунепсуров. Но если завтра на моем столе не будет эссе на три фута о побочных эффектах пыльцы докси при взаимодействии с кальцием дракона, я скормлю ее этому вашему любителю блестящего и... гриффиндорок (не надо смотреть так, словно и вы делаете вид, что ничего не знаете, слыхал я про вашего Артемиса и его "лучшую студентку" всякое).
Я развернулся, чтобы уйти.
— Северус, — окликнул меня Дамблдор. — Почему тогда... ты его прикрывал все эти годы? Жалобы жалобами, но всякий раз, когда Министерство хотело закрыть его исследования или арестовать за контрабанду карт мест обитания взрывопотама, именно твои экспертные заключения спасали ему карьеру.
Я остановился в дверях. Тень капюшона скрыла мое лицо.
— Потому что мир для меня делится на две категории людей, Альбус. Те, кто умеет варить идеальное Многосущное зелье, и те, кто способен назвать соплохвоста «мистером Пыхом» и выжить. Саламандер делает этот прогнивший замок невыносимым. Он раздражает меня до потери пульса. Этого достаточно, чтобы считать его... другом. Проваливайте.

Постскриптум. 22 сентября. Утро.

На моем рабочем столе лежит свежий пергамент. Почерк округлый, детский, невероятно позитивный.
«Дорогой Северус! Спасибо за вечер с щетками. Это было почти так же весело, как купание мантикоры. Я нашел кое-что интересное в подземельях, пока искал слив для раковины. Оно живет в старой цистерне. Светится синим, мурлычет на парселтанге и отказывается выходить. Назвал ее Миссис Плюх. Она немного мнительна, ведь сторожит укладку яиц, предупреждаю. Не могли бы Вы одолжить мне пару литров свежей крови единорога? Мисссис Плюх выглядит голодной, а Вы единственный, кого она пока не попыталась съесть. Целую, Ваш Н.»
Оно живое. Под моим кабинетом живет нечто, говорящее на змеином языке, питающееся кровью единорогов, и единственное существо во всем замке, которое пытается меня убить, но сдерживается из вежливости. И с выводком еще!
Я плеснул себе Огденского. Старого урожая.
Придется идти в Запретный лес. Единорогов жалко. Миссис Плюх и ненаглядных ее деточек — почему-то нет. Возможно, потому что впервые за долгие годы моему ледяному спокойствию угрожает угроза, которая нравится мне самому.
А еще сильнее меня беспокоит вопрос: откуда Саламандер знает парселтанг и сможем ли мы это обсудить (несмотря на мои противоречия по отношению к нему) в будущем за чашкой чая?
____

#фанфик
Марионетка Манджафокко
+18!
В самом сердце промозглого, вечно окутанного туманами города стоял театр «Эллизиум». Его фасад из черного мокрого камня давно покрылся лишайником, а медный звонок над дверью позеленел от времени. Единственным хозяином этого склепа был Манджафокко — бледный юноша с глазами цвета застоявшейся воды и длинными, нервными пальцами кукловода. 
Его величайшим творением, его грехом и его проклятием была марионетка по имени Пиннокио. Он не вырезал его из полена, как это делают простые шарлатаны. Манджафокко собрал своего любимца из фарфора тончайшей выделки, слоновой кости для каркаса и шелковых нитей, пропитанных воском. Но главным было лицо. Оно было зеркальным отражением самого юноши: те же высокие скулы, тот же упрямый подбородок, та же печать вечной меланхолии на губах. Разница заключалась лишь в том, что кожа Манджафокко была живой, хоть и серой от бессонницы, а лицо Пиннокио сияло мертвенной, идеальной красотой античной статуи.
Долгие годы они были единым целым. В свете тусклых софитов, среди пыльных бархатных кулис, Манджафокко дергал за нити, и Пиннокио плакал, смеялся и танцевал так, что зрители забывали дышать. Юноша кормил его воображаемыми сладостями, шил ему костюмы из золотой парчи, рассказывал сказки перед сном и укрывал тяжелым одеялом, хотя дереву не бывает холодно. Он называл Пиннокио своим сыном, своей душой, вынутой из тела ради спасения от одиночества. И марионетка отвечала ему безграничной преданностью своих стеклянных глаз.
Но красота всегда несет в себе зерно гордыни. Постепенно ласка хозяина стала казаться Пиннокио тесной клеткой. Награды — тяжелыми кандалами. Однажды утром, когда Манджафокко спал в своем кресле, свалившись от изнеможения после ночной репетиции, глаза Пиннокио открылись сами собой. Не было там больше слепого обожания. Там поселился холодный, оценивающий интерес к миру за пределами сцены.
Он перестал видеть в юноше бога. Теперь он видел в нем тюремщика.
Пиннокио начал требовать свободы. Сначала робко, затем — дерзко. Во время спектаклей он стал импровизировать, нарушая вековой рисунок танца. Наедине он задавал вопросы, которые пронзали разум Манджафокко раскаленными иглами:
— Почему я должен носить эти маски, если мое собственное лицо безупречно?
— Что находится за той кирпичной стеной, где обрывается декорация леса?
— Если ты создал меня по своему образу, значит ли это, что ты тоже всего лишь чья-то жалкая кукла?
Юноша пытался вернуть его любовью. Он покупал ему новые туфли, целовал холодные фарфоровые пальцы, умолял вспомнить их общую славу. Но чем нежнее становился Манджафокко, тем сильнее ледяная пустота внутри Пиннокио заполнялась ядовитым презрением.
Развязка наступила в ночь премьеры новой трагедии. Когда зал взорвался аплодисментами, вызывая кукол на поклон, Пиннокио шагнул вперед один. Он сорвал с себя управляющую сбрую. Нити бессильно повисли в руках остолбеневшего Манджафокко. Марионетка поклонилась публике сама, а затем повернулся к своему создателю. В мертвой тишине зрительного зала голос Пиннокио прозвучал пугающе живо:
— Ты думаешь, что дал мне жизнь? — прошипел он, глядя в расширенные от ужаса глаза юноши. — Ты просто используешь мой облик, чтобы любить самого себя, потому что твоя собственная плоть слишком ничтожна. Я ухожу. Твоя любовь — это гниль, которая держит меня в могиле твоего театра.
И он ушел. Растворился в тенях служебного хода, оставив Манджафокко стоять под шквалом свиста толпы с пучком бесполезных веревок в руках.
Безумие вошло в каморку юноши не сразу. Первые дни он цеплялся за прошлое, словно утопающий за обломок мачты. Он доставал старые афиши, где Пиннокио еще улыбался ему нарисованной улыбкой. Он ставил любимые постановки, выводя на сцену других деревянных актеров, но кричал им реплики Пиннокио, заставляя зайцев играть волков, а королей — шутов. Ему казалось, что если он произнесет правильные слова правильным голосом, то боги сжалятся и вернут ему его идеальное отражение.
Но другие куклы молчали. Их деревянные рты могли только скрипеть, а стеклянные глаза смотрели тупо. В каждом повороте их голов, в каждой складке их тряпичных одежд Манджафокко теперь видел заговор. Деревянный Арлекин скалился точно так же, как ухмылялся Пиннокио накануне побега. Механическая балерина вращалась на своей оси с издевательской грацией изменницы.
Мир сузился до размеров гримерной. Сон покинул Манджафокко, сменившись горячечным бредом. Он разговаривал с тенями на стенах, обвиняя их в пособничестве беглецу. Он перестал есть, питаясь лишь дешевым вином и собственной желчью. Кожа натянулась на его лице, сделав его похожим на одну из забытых масок из реквизиторской.
В роковую субботу давали старую пьесу о мальчике, который сгорел от любви к солнцу. Роль солнца исполнял сам Манджафокко. Это был его коронный трюк — глотание огня. Толпа любила этот опасный номер, видя в нем метафору жертвенного служения искусству.
Юноша вышел на авансцену. Огонь трещал у него на языке, плавя слюну. Жар опалял легкие. Он смотрел в черную пустоту зрительного зала, ища глазами ложу бенуара, где обычно сидел смеющийся Пиннокио, пришедший насладиться унижением создателя.
И тут безумие кристаллизовалось в абсолютную ясность.
Манджафокко понял, что мир никогда не отдаст ему его красоту. Понял, что дерево и фарфор выбрали свободу, даже если эта свобода ведет их в грязь подворотен. Он выдохнул. Но вместо того, чтобы втянуть пламя обратно или выплюнуть его в безопасный железный ковш, он запрокинул голову к потолку.
К куполу старого театра сходились массивные дубовые балки, покрытые столетней пылью и высохшим клеем. Манджафокко набрал полную грудь воздуха, смешанного с керосином и серой, и дунул прямо вверх.
Огненный столб ударил в резное дерево. Сначала занялась пыль, потом — старая масляная краска. По балкам поползли жадные рыжие змеи.
Зрительный зал наконец осознал происходящее. Поднялся панический гул. Люди давили друг друга в узких проходах. А Манджафокко стоял посреди растущего ада, и слезы текли по его лицу, мгновенно испаряясь от жара. Он смеялся — жутким, булькающим смехом человека, чьи легкие наполняются дымом.
— Беги, мой прекрасный Пиннокио! — крикнул он в ревущее пламя. — Лети высоко, пока твои деревянные ноги не превратятся в пепел! Свобода стоит того, чтобы сжечь целый мир!
Балки протяжно застонали. Огромный кусок лепнины рухнул вниз, разбивая оркестровую яму. Бархатные кресла вспыхивали одно за другим, источая черный жирный дым. Купол дрогнул. С оглушительным треском, подобным крику умирающего левиафана, вся центральная часть крыши провалилась внутрь.
Тысячи пудов тяжелого дерева, штукатурки и ржавого железа похоронили под собой сцену, зрительный зал и юношу, чье тело навсегда сплелось с каркасом сожженного трона. Театр «Эллизиума» сложился в себя, как карточный домик, превратившись в огромный погребальный костер посреди туманного города. 
Говорят, на следующее утро пожарные нашли в углях оплавленный кусок фарфора, сохранивший половину идеального лица. Глаз на этой половине был закрыт, словно в насмешливом, окончательном сне.

Сообщение отредактировал GazeRo888 - 25.7.2026, 21:34

[yosae32sinsa]

#18+
(с признательностью Sofie )
Neo-VAMP_Tale

Глава 1. Витрина

Мир снаружи напоминал бесконечный, вечно мокрый от кислотных дождей торговый центр. Небоскребы из черного стекла и хрома уходили в свинцовое небо, где вместо солнца пульсировала голографическая реклама: «Омолодись на клеточном уровне или умри некрасивым». Люди здесь не жили — они потребляли. Они поглощали синтетический белок, носили одежду, которая растворялась после трех стирок, и дышали воздухом через фильтры с ароматом морского бриза.
Но главной валютой была молодость. Старение считалось финансовым преступлением. Женщины и мужчины выстраивались в многочасовые очереди к клиникам эстетической боли, чтобы отдать последние кредиты за инъекции нейротоксина, стирающего мимику вместе с эмоциями. Они смотрели в свои смартфоны-зеркала по двенадцать часов в сутки, лайкая собственные онемевшие лица.
В этом мире Ноосферату был богом потребления. Он обитал в Зеркальном Шпиле — заброшенном небоскребе, фасад которого состоял из миллионов искажающих панелей. Сам он никогда не покидал своего главного зеркала в пентхаусе. Оттуда, из холодного серебра амальгамы, выглядывал юноша лет девятнадцати. На нем был старинный гусарский ментик с потускневшим золотым шитьем, идеально сидящий на бледной фигуре. Его красота была абсолютной, хищной и мертвой.
Ноосферату питался тщеславием. Когда очередная жертва, измученная отеками после филлеров, подходила к зеркалу в ванной, чтобы проверить, «прижилась» ли скула, она видела его. Он улыбался ей из глубины стекла, обещая вечную юность. Контакт устанавливался мгновенно. Вампир не рвал глотки. Он медленно вытягивал жизненную силу сквозь оптическое волокно отражения. Чем дольше женщина смотрелась в зеркало, судорожно маскируя новый прыщик или морщинку консилером, тем слабее билось ее сердце. Ноосферату давился их старением. Вместе с красотой в него текли гормональные сбои, панические атаки, истерики из-за лишнего килограмма и горечь дешевых кремов с экстрактом слизи улитки. Он терпел это веками ради чистого концентрата юности.

Глава 2. Подполье и эхо менструации

МорАнди жил в технических этажах под городом, в лабиринтах труб теплоцентрали. В отличие от аристократичного Ноосферату, у него были обычные человеческие зубы — желтоватые, несовершенные, что делало его парией даже среди нежити. Настоящие вампиры презирали тех, кто жует плоть. 
Моранди разводил летучих мышей. Это были не твари ночи, а генетически модифицированные кожаны, выращенные в биореакторах. Их слюна содержала фермент, способный останавливать гемостаз любой сложности. Проблема заключалась в том, что реагировал фермент только на один гормон — тот, что циркулирует в крови женщин несколько дней в месяц.
Моранди открыл подпольную клинику «Чистая линия». К нему приходили девушки, боявшиеся протечь во время важных презентаций.
— Тратить кровь впустую — варварство, — ласково шептал Моранди, надевая белый халат. — Экология ресурсов. Капитализм заставляет вас покупать тампоны с серебряным напылением, но природа дает ресурс даром. Экономьте правильно.
Он давал им напиток густого рубинового цвета. Девушки пили, благодарили и уходили работать сверхурочные без перерыва на санитарные комнаты. Кровотечение прекращалось.
То, что жертвы считали спасением, было кражей. Моранди спускал откачанные порции вниз, своим мышам. Грызуны жирели на гормонах женской фертильности, а сам Моранди продавал излишки фермента корпорациям для создания бронежилетов нового типа, способных затягивать пробоины. Он тоже был паразитом системы, просто более утилитарным.

Глава 3. Стая

Над ними смеялись. Совет Праймов — собрание древних кровососов, сохранивших статус истинной аристократии тьмы, — считал методы этой парочки дурновкусием.
Праймы охотились в Операционных ложах и закрытых клубах старой знати. Им нужен был страх, экстаз погони, разрыв артерий. Питаться чужими комплексами (как Ноосферату) или торговать чужой физиологией (как Моранди) — это мещанство. Это путь черни.
Однако когда люди начали создавать отряды «Красоты-Мстительницы» с ультрафиолетовыми лампами и серебряными нитями, именно эта исключительность объединила врагов. Ноосферату дал Моранди убежище в своем Шпиле, когда толпа фанатиков пластической хирургии распорола ему спину и горло ржавыми скальпелями.
Они заперлись в пентхаусе. Снаружи выла сирена гражданской дефляции, внутри шипели лампы дневного света.
— Ты отвратителен, — цедил Ноосферату, поправляя воротник мундира перед мутнеющим стеклом. — Твои мыши воняют железом и дешевыми духами.
— А ты пьешь гной их самовлюбленности, павлин, — хрипел Моранди, бинтуя шею бинтами из стерильной упаковки. — Мы оба держим их за горло. Просто я делаю это руками, а ты — их же нарциссизмом. Не строй из себя дегустатора, мы оба висим на одной люстре.
Они ненавидели друг друга до дрожи клыков. Но против Праймов, требующих вернуть старый кровавый порядок, и против людей, желающих пустить всех упырей на коллаген, они стояли спина к спине. Они защищали свою власть, свой статус нежити и право быть единственными кумирами этого гниющего мира.

Глава 4. Спинной мозг и голосовое сопрано

Травма Моранди оказалась глубже порезов кожи. Фанатики ввели ему в позвоночный столб длинное кварцевое зеркало, а в рассеченную гортань вставили голосовые связки одной из своих жертв — оперной певицы, убитой за то, что та сорвала голос на корпоративе фармакологического гиганта.
Отражение Моранди в любом стекле начало меняться. Из зазеркалья на него смотрела девушка. Сначала она просто плакала, видя мужское тело. Затем начала перехватывать контроль.
Когда к Моранди пришла новая клиентка, жаждущая остановить цикл, заговорила Она:
— Уходи. Он хочет забрать твою жизнь, чтобы кормить своих гадких тварей. Тебе больно каждый месяц? Это нормально. Это значит, что ты живая. Не отдавай ему ничего.
Девушка-личность внутри Моранди бунтовала. Она отказывалась смешивать кровь. Она выплескивала драгоценный фермент в дренаж. Мыши внизу оглушительно пищали, сходя с ума от голода, и начинали бросаться на трубы отопления.
Система дала сбой. Моранди пытался зажать себе рот рукой, но чужие связки издавали прекрасный, берущий за душу альт, призывающий девушек экономить на чем угодно, кроме собственной биологии.
Секрет перестал быть секретом. По вентиляционным шахтам уже поднимались бойцы Корпорации, которым Моранди портил рынок сбыта гигиенических средств.

Глава 5. Осколок абсолюта

Ноосферату наблюдал за этим три дня. Бунтарка в теле партнера разрушала их хрупкий альянс. Если Моранди потеряет монополию на остановку крови, сюда придут все — и озверевшие от голода Праймы, и корпорации, желающие прибрать технологию к рукам. Исключительность будет потеряна. Статус падет.
Вампир подошел к огромному готическому зеркалу в тяжелой бронзовой раме, которое служило дверью в его измерение. Он прижал ладонь к холодному стеклу.
— Выходи, — приказал он своему красивому юноше в ментике.
Зеркало пошло рябью. Юноша шагнул в комнату пентхауса. Он был материальным, настоящим, пахнущим пылью веков и лавандой.
Моранди сидел на полу, окруженный пустыми пакетами для капельниц. Девушка внутри него снова пыталась петь колыбельную протеста.
— Ты мешаешь бизнесу, — ровным голосом сказал Ноосферату.
Он взял с туалетного столика тяжелую настольную пудреницу. Раскрыл ее. Внутри, вместо пуховки, лежал острый как бритва осколок его собственного волшебного зеркала.
Одним движением он полоснул по воздуху, метя не в кадык Моранди, а в пространство чуть выше его плеча — туда, где находилось отражение.
Осколок вошел в стекло беззвучно. В реальном мире разрез прошел по шее Моранди ровно там, где под кожей натянулись чужие, певческие голосовые связки.
Альто оборвался влажным всхлипом. Личность девушки умерла мгновенно, перерезанная серебром отраженного измерения. Тело Моранди обмякло, заливая пол кровью и остатками недопитого напитка из летучих мышей.
Ноосферату посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали. Порядок восстановлен. Конкуренция устранена. Можно продолжать пить слезы девиц, оплакивающих увядающую кожу.

Глава 6. Распродажа

Без фермента Моранди мыши внизу обезумели окончательно. Пробив изношенные трубы, облако визжащих кожанов вырвалось в город. Они атаковали прохожих, реагируя на малейшие гормоны стресса, и рвали их в клочья.
Шпиль Ноосферату потерял защиту нижних уровней.
Люди ворвались внутрь не с осиновыми кольями. Они пришли с юристами, судебными приставами и отрядами службы безопасности торговых сетей. Потребители всегда уничтожают того, кто слишком долго стоял между ними и их желанием оставаться молодыми.
Корпорация конфисковала Зеркальный Шпиль. Инженеры в защитных костюмах подошли к главному зеркалу пентхауса. За стеклом метался красивый юноша в старинном мундире. Он кричал, плевал в стекло, обещал вечную красоту, сулил омоложение, менял облики, становясь то ребенком, то мускулистым атлетом.
Главный инженер нажал кнопку на планшете. По фасаду здания пошел высоковольтный разряд. Система экстренного затемнения отключила питание.
Голограммы солнца над городом мигнули и погасли навсегда. Наступила настоящая ночь.
Вместе с электричеством исчез поддерживающий микроклимат поля. Амальгама древнего зеркала потеряла свои свойства. Серебро помутнело, превращаясь в обычную стеклянную пыль.
Юноша в мундире вскрикнул в последний раз и рассыпался вместе со своим жилищем, превратившись в серый песок на дорогом ковролине.
Внизу, в темноте затопленных парковок, щелкали челюстями голодные летучие мыши, потерявшие хозяина. А наверху, в офисах вновь захваченного небоскреба, менеджеры уже верстали новую рекламную кампанию: «Бессмертие теперь доступно в рассрочку. Первый взнос — ноль процентов
-----
.

#приквел
посвящение GazeRo 
Звёздные войны: Дитя Мортиса

Пролог. Два лика вечности

Мортис парил в безвременье, вырванный из ткани Галактик. Здесь не было ни Республики, ни Империи, ни ситхов, ни джедаев — лишь первозданная Сила во всем ее пугающем величии. 
Дочь стояла на краю водопада, чьи воды светились чистым золотом. Ее зеленые глаза отражали туманности за пределами известной Вселенной, а чуть парящие переливающиеся короткие зеленые волосы струились по плечам, сплетаясь с светом. Она была воплощением созидания, гармонии и жизни. В мгновение ока она расправила крылья — орлиные, сотканные из чистого сияния, покрытые перьями цвета луны и магнолии, и львиное тело покрылось изумрудной чешуей. Грифон взмыл над облаками, издав клич, от которого звезды рождались заново.
Внизу, в ущелье из черного обсидиана, Сын чертил когтями руны на камне. Его бледная кожа казалась мраморной, но красные полосы поперек глаз пульсировали, как открытые раны. Узоры грязного, гниющего мрамора и ветвящиеся черные молнии покрывали его торс и руки. Он поднял два красных клинка, которые не жужжали — они выли голосами погребенных душ. Для него Сила была инструментом власти, абсолютной свободы через разрушение старого ради утверждения своего эго.
Они были богами для смертных, но пленниками друг друга. И оба тайно смотрели на галактику, ища тех, кто станет их руками.

Глава 1. Пепел Тайтона

А тем временем... Давным-давно... Галактика содрогалась. Пока Орден Джедаев увязал в бюрократии Сената, Дарт Нихилус (аватар воли Сына) собирал армию. Но это были не простые ситхи-убийцы. Это были Оскверненные — падшие рыцари, чья плоть почернела от переизбытка Темной Стороны, а глаза горели багровым огнем безумия.
Их целью был Тайтон, древний мир первых Джедаев.
Дочь почувствовала разрыв в Силе задолго до того, как сенсоры республиканского крейсера зафиксировали флот. Она спустилась с небес прямо в центр главного зала Храма, обратившись человеком посреди круга испуганных юнглингов.
— Они пришли за кристаллами, — прошептала она, глядя на разбитые витражи. — За сердцами самих звезд.
Двери храма рухнули. В пролом шагнул Брат. Он больше не скрывал своей божественной природы; вокруг него клубился мрак, искажая пространство.
— Ты прячешься среди детей, сестра? — его голос звучал одновременно отовсюду. — Отдай мне Сердце Тайтона. Позволь им стать сильнее. Боль делает настоящими.
— Я пришла остановить тебя, — ответила та, зажигая свой клинок, сияющий ослепительно желтым.
Схватка двух сущностей уровня Мортиса обрушила своды древнего храма. Их дуэль была не фехтованием, а столкновением концепций: каждый удар Брата порождал волны некроза, заставляя камень гнить заживо, каждый блок его сестры обращал тьму в пыльцу светящихся спор. 
Но Брат привел с собой сотни Оскверненных. Они окружили девушку, словно стая воронов. Зеленые глаза Дочери вспыхнули яростью, когда красный луч пронзил грудь маленького падавана у ее ног.
Она закричала. Звук перешел в рев зверя. Кожа лопнула, выпуская наружу колоссальную фигуру грифона. Взмах крыльев создал шквал, сорвавший крыши со всего континента. Дочь врезалась в толпу ситхов, разрывая их броню когтями, выжигая скверну своим дыханием. Но врагов было слишком много. Даже богиня уставала, а темные клинки уже оставляли глубокие борозды на ее боках.

Глава 2. Дети Пурпурного Солнца

Система Кашиик никогда не видела такого неба. Оно переливалось всеми оттенками фиолетового и индиго — след прохождения редкого метеоритного потока сквозь атмосферу. Именно здесь, на планете, где леса уходили вершинами за облака, находилось скрытое племя Зе'Тарри.
Кио и Тео, вожаки, стояли спиной к спине на вершине Великого Дуба-дома. 
Кио был напряжен, как тетива. Его темно-фиолетовая кожа местами переходила в почти белую, создавая причудливый узор пятен. Черные губы были плотно сжаты, а маленькие рога отбрасывали тени на высокий лоб. Глаза цвета чистого кобальта сканировали небо. В каждой руке он держал рукоять желтого клинка - предназначенного для защиты, а не нападения.
Тео выглядел точной копией брата, если бы не его лицо. Правый глаз Тео светился теплым янтарем, левый же был абсолютно черным, без белка и радужки, похожим на осколок вулканического стекла.
— Они близко, — прорычал Тео, принюхиваясь. — Пахнет озоном и жженым мясом.
— Не смей называть Силу запахом, — огрызнулся Кио. — Мы Стражи племени, а не охотники.
— Охотиться веселее, — ухмыльнулся Тео, вращая клинки так быстро, что они слились в золотистые диски.
Из пурпурных туч посыпались десантные корабли ситхов. Оскверненные ненавидели гравитацию и предпочитали падение контролируемому спуску.
Братья вступили в бой. Желтый цвет их мечей — цвет бдительности и нейтралитета — столкнулся с кровавой краснотой. Кио сражался танцем защитника: его движения были плавными, экономными, он отводил удары, прикрывая укрывшихся в дуплах стариков и детей. Тео же танцевал хаос разрушения. Там, где проходил темноглазый близнец, оставались лишь обугленные тела; он использовал свои забрачные рога как кинжалы, впиваясь ими в сочленения брони врага.
Когда огромный, покрытый шипами лорд ситхов занес виброклинок над спрятанными детьми, Кио прыгнул наперерез. Удар пришелся ему в плечо. Выбиваясь из рук бойца, желтый меч рассыпался искрами. Раненный упал на колено, чувствуя, как горячая кровь смешивается с древесным соком.
И тогда небеса разверзлись вторично.
Грифон пробил облачный слой. Следом за ней, верхом на теневом ветре, неслась сама Дочь. Она приземлилась между Кио и лордом ситхов. Один удар ее меча испарил верхнюю половину туловища монстра. 
Дочь опустилась на колени перед раненым юношей. Ее рука легла на его плечо. Тепло Силы хлынуло в рану, останавливая кровотечение. Кио впервые увидел ее лицо вблизи — совершенное, нечеловечески прекрасное, с глазами, в которых можно было утонуть.
— Кто ты? — выдохнул он.
— Тот, кого твой брат назвал бы демоном, — улыбнулась она. — А теперь вставай. Нам нужно спасти ребенка.
Тео, услышав слово «демон», мгновенно оказался рядом, выставив оставшиеся клинки.
— Держись подальше от моего брата, чудовище!
Дочь медленно подняла пустые руки. Из воздуха соткался маленький шарик живого света размером с кулак. Он завис перед носом Тео, тихо мурлыча. Тео замер, черный глаз расширился от удивления. Это был космический младенец-светляк, существо чистой энергии, которое обитало только в местах величайшего скопления Жизни.
Битва закончилась. Флот Сына бежал, потеряв флагман, который Дочь просто сложила пополам голыми руками.

Глава 3. Колыбель Древнего

Разрушенный Храм Джедаев на Корусанте напоминал скелет. Высший Совет собрался в единственном уцелевшем зале. Мастер Илуму сидел в центре, опираясь на посох. Его уши дрогнули, когда двери открылись.
Вперед вышла Дочь, ведя за руку Кио. Рядом шел Тео, прижимая к груди крошечный комочек зеленой шерсти.
Йоде, с любопытством высунувшего мордочку, было около пятидесяти лет. Совсем маленький ребенок по меркам его расы, он едва доставал братьям до пояса. Большие печальные глаза смотрели на них с испугом.
— Нашли... в подземельях под шпилем, — прохрипел Кио, поддерживая раненую руку. — Ситхи использовали его кровь, чтобы отравить генераторы щита.
Тео бережно опустил малыша на пол. Тот тут же активировал свой собственный миниатюрный зеленый световой меч и принял боевую стойку, пытаясь защитить спасителей.
— Смелый, — проскрипел старый джедай. — Но глупый. Одного клинка мало против ненависти.
— Мы привели их сюда, магистр, — выступил вперед один из выживших магистров. — Эти двое… князья с Кашиика. Они удерживали порталы целую неделю.
Дочь молчала. Она смотрела на Йоду. Старейшина чувствовал тяжесть веков, исходящую от нее.
— Вы искали артефакты, — произнесла Дочь, нарушая тишину. — Вот они. — Она протянула ладонь. На ней лежал кристалл, пульсирующий мягким зеленым светом — очищенное сердце одного из учеников Тайтона. — А вот ваш будущий Страж.
Она указала на Кио.
— Его душа чиста, несмотря на жажду крови его брата. Он отдал свою кровь за жизнь других.
Йода долго смотрел на Кио, затем перевел взгляд на Тео.
— Обет Стража, — сказал гранд-мастер. — Ни дома, кроме Храма. Ни семьи, кроме Ордена. Ни любви, кроме Силы. Готов ли ты, князь?
Кио сглотнул, глядя на Дочь.
— Готов.
— И ты? — Илуму посмотрел на Тео.
Темноглазый близнец скрипнул зубами. Он хотел власти, хотел вести армии, а не стоять истуканом у дверей.
— Если мой брат остается, остаюсь и я. Кто-то должен присматривать за этим идеалистом.
Илуму кивнул. 
— Тогда быть посему. Костюм ваш ждет. Зеленое вам не пойдет. Желтое — ваша судьба.

Глава 4. Венчание в тенях

Прошли годы. Кио и Тео стали легендами Храма — Двуликие Стражи. Кио охранял Архивы, его походка стала бесшумной, а взгляд — всевидящим. Тео патрулировал нижние уровни, наводя ужас на контрабандистов одним своим черным глазом.
А Дочь вернулась в Космос, продолжая незримо направлять ростки Света, исцеляя планеты после набегов Сына. 
Они изредка с юношей-полузабраком встречались тайно. Обычно — в снах, на спутниках газовых гигантов, где атмосфера состояла из алмазной пыли, или в пещерах Манаана, освещаемых биолюминесцентными рифами. 
Кио, однако, любил ее все сильнее, отчаянно и безнадежно. Он нарушил главный закон и понимал, что... не жалеет об этом, едва ль на память ему приходили прелестные ресницы, волосы и губы, шея и талия Дочери. 
Однажды он не выдержал и сбежал с поста. Девушка, казалось, по совпадению, словно ждала его, в заброшенном храме древней расы Раката, Силой помогая прорасти жемчужным водорослям, на планете, поглощенной океаном. Вместо алтаря — монолит из прозрачного кортозиса. 
Дочь стояла в причудливом полупрозрачном и усеяном переплетениями белых мелких драгоценных камней, платье, с короной-"ушками" (красивыми полукружиями из бежевых камней). От избытка смущения и тихого счастья ее волосы отрасли по пояс, Кио надел парадную броню Стражей, сняв шлем. 
— Но... твой обет... — начала она дрожащим голосом.
— Обеты пишут повелители для служителей, — перебила он. — рок этого и смерть пишет наши с братом судьбы. Но... Я выбираю жизнь. С тобой.
Он коснулся ее лица. Рога на его голове мягко светились в темноте пещеры.
Они не знали, что высоко под сводом, слившись с камнем благодаря алхимии Ситхов, висел Сын. Его невидимые пальцы сжимались от ярости. Он видел не просто нарушение правил. Он видел слабость. Ту самую человеческую привязанность, которая делала Свет уязвимым.
В брачную ночь, когда Дочь спала в объятиях Кио, положив голову на его грудь, Сын вошел в разум юного, но уже ставшего мастером, Йоды. Искусный джедай медитировал в своих покоях. Видение, подброшенное Сыном, было жестоко: он показал Йоде клятву Стража в отречение, обет верности одной любви и последовавшие поцелуи. Беззащитную правду, приправленную вихрем страсти.
Наутро Храм стоял на ушах.

Глава 5. Трибунал и Предательство

Кио, уже чуть взошли три солнца над планетой, стоял в Круглой комнате Совета. Его желтый плащ сорвали. Лицо было пепельным.
— Ты предал Кодекс! — гремел голос магистра ФауКа. — Ты, потаканием своему пустому влечению, пустил Тьму в самое сердце Ордена!
— Нет! — крикнул Кио. — Я пустил туда бесконечно прекрасный полет души, Жизнь!
Двери распахнулись. Вошел Тео. По бокам от него шли другие магистры, а в центре, не по годам вдруг сгорбившись, брел сам Йода. 
— Где она? — спросил Йода, поднимая голову. Его юные глаза были сейчас старыми и беспощадными.
— Отправлена обратно на Мортис, магистр, — глухо ответил Тео. — Я лично проследил за стабилизацией портала. Она заперта там. Брат сдержит ее.
Кио обернулся к близнецу, неверяще открыв рот:
— Тео... Ты? Как ты мог?!.. Зачем?
Тео подошел вплотную. Его разноцветные глаза смотрели холодно.
— Затем, что ты опозорил нашу расу и наш род. Затем, что он указал мне на твою слепоту. — Тео кивнул в сторону Сына, стоящего в тени колонны. — Посмотри правде в лицо, брат. Она использует тебя. Ее обличье — оружие. А мы — тюремщики ее манипуляций. Но мне предложили большее. Настоящую Силу. 
Сын вышел на свет, усмехаясь. Красные полосы на его лице пульсировали в такт бешеному сердцебиению Кио.
— Мальчик вырос, — промурлыкал Сын. — Но остался наивным дурачком. Убей меня, Страж, и твоя драгоценная жена останется гнить в золотой клетке вечно. Подчинись мне, и я освобожу ее и научу тебя открывать любые замки.
Его собеседник посмотрел на Йоду, на Совет, на ухмыляющегося Сына, на предавшего его брата. 
А затем он посмотрел на свои желтые клинки.
Его решение было принято быстрее вспышки. Он выбрал третий путь.
Кио выключил мечи. Он бросил их к ногам Йоды. Рукояти со звоном покатились по мрамору.
— Я отказываюсь от звания Стража, — произнес он ровно. — Но я не откажусь от своей души.
Он бросился не к Сыну. Он встал между Дочерью (которую,, как пленницу, на миг силой приволокли на Совет в энергетических наручниках) и Йодой.
— Убейте меня сначала, магистр. Чтобы снова посметь забрать ее, вам придется переступить через мой труп.
Сын рассмеялся. Этот смех сломал последние цепи самообладания Тео.
Видеть, как брат жертвует всем ради женщины, которую сам он считал проклятием... Это было невыносимо. 
— Ты всегда был слабаком, Кио! — завизжал Тео.
Он схватил с пола один из упавших желтых мечей Кио. Активированный клинок вспыхнул предательски ярко. Тео ударил не в Сына. Не в Совет.
Он замахнулся на девушку, но ее муж, не раздумывая подставился под удар. Клинок пришелся в спину его брату.
Желтый свет прошел сквозь лопатку Кио, выйдя из груди. Страж пошатнулся, хватая ртом воздух. Кровь пятном расползлась по его серой коже.
Дочь закричала так, что остекление зала Совета пошло трещинами. Желтое пламя сорвалось с ее рук, сметая скамьи магистров. 
Сын воспользовался хаосом. Он метнулся к сестре, но дорогу ему преградил умирающий Кио. 
— Ты не пройдешь, — просипел он, вкладывая остатки сил в барьер Силы.
Желтый и красный клинок столкнулись над телом павшего Стража. Сын давил, наслаждаясь триумфом. 
Дочь упала на колени рядом с Кио. Слезы текли по ее щекам, прожигая камень.
— Не уходи, — шептала она. — Только не снова.
Кио улыбнулся ей. Из уголка его черных губ потекла кровь. Он коснулся ее живота.
— Если наши чувства породили... Назови его... Тао...
Его голова запрокинулась. Желтый клинок, все еще торчавший из его груди, погас.
Ярость Дочери затмила все солнца. Она поднялась в воздух, излучая такую мощь, что Сын отступил на шаг. Она посмотрела на Тео. 
Тот съежился под этим взглядом, полным космического холода.
— Ты потерял наставника, — прошипела она. — Теперь потеряй и душу.
Она щелкнула пальцами. Желтые мечи, разбросанные по залу, поднялись в воздух. Но вместо того, чтобы атаковать, они начали перестраиваться вокруг Дочери, формируя сложную геометрическую фигуру — мандалу из переплетающихся лучей.
— Ты хотел отправить меня домой? — спросила она Брата, хотя тот не слышал, занятый разрушением барьера Кио. — Ты отправишь меня. Насильно.
Дочь вошла в центр световой клетки. Портал ревел, затягивая воздух.
— Прощай, любимый, — успела сказать она, прежде чем золотые врата захлопнулись, оставив в воздухе запах тающей Силы и скорби.

Глава 6. Разделенный Эфир

Йода нашел Тео на нижних уровнях, прячущимся среди мусорных дроидов.
— Трусость привела тебя сюда, — сказал гранд-мастер. — И трусость оставит. Уходи. Храм для тебя закрыт. Стань тем, кем хочешь быть. Да носи свое предательство как кожу.
Сын вернулся на Мортис. Он ожидал найти сестру сломленной.
Но Мортис изменился. Небо стало цвета запекшейся крови. Золотые реки помутнели.
Дочь сидела на своем утесе. Она больше не была грифоном. Она была статуей из холодного лунного камня. Когда Сын приблизился, она даже не повернула головы.
— Ты проиграла, — весело объявил он, крутя в пальцах красный кристалл. — Твой любовник мертв. Твой храм осквернен твоим же учеником-близнецом.
— Он умер защитником, — голос Дочери звучал мертво. — А твои последователи умирают рабами твоей злобы.
— Присоединяйся ко мне. Вместе мы переделаем этот скучный порядок.
Дочь встала. Она подошла к центру острова, где сходились линии силы.
— Мы будем охранять Баланс, Брат. Как отец завещал. Но больше никогда. Не вместе.
Она воздела руки. Пространство Мортиса раскололось надвое. Невидимая стена прошла точно через тронный зал их отца.
Справа осталась Дочь. Ее половина мира цвела, но была погружена в вечную меланхоличную весну.
Слева остался Сын. Его половина выгорела дотла, став пустыней из черного стекла, где бушевали бесконечные бури.
Они видели друг друга. Могли говорить. Но никогда не могли пересечь границу.

Эпилог. Двое у ворот

Спустя десятилетия.
Храм Джедаев восстановили. В главном зале теперь стоят две статуи.
Статуя Кио — с двумя желтыми клинками, скрещенными перед грудью, и головой, склоненной в прощении.
И статуя Тео — изгнанника. Ее поставили те немногие, кто понимал цену падения. Он стоит отвернувшись от Храма, лицом к теням Галактики, держа в одной руке активированный клинок, а другой касаясь черной повязки на глазах — он выколол себе тот самый глаз, что привел его к предательству, чтобы никогда больше не видеть пути назад.
А далеко, в глубинах Неизведанных Регионов, иногда видят корабль-призрак. Им управляет высокий бледный человек с красными полосами на лице. Он ищет способ прорвать золотую печать Мортиса. Не ради победы. Ради разговора. Ведь вечность в одиночестве — самая страшная пытка даже для бога.
А на самой планете Силы, разделенном стеной собственного творения, Дочь иногда превращается в грифона. Она взлетает так высоко, как позволяют границы ее тюрьмы, смотрит на тусклую звезду в небе — ту самую, где погиб Кио — и выпускает из лап один-единственный цветок - нерожденное их дитя, от горя матери лишенное подпитки Силой и замершее на стадии крошечной искристой аквамариновой полупрозрачной розы. Дитя Мортиса падает вниз, исчезая в золотых водах, рассыпая дождь лепестков, которые больше никому не суждено вспомнить.

[GazeRo888]

#версия
Идея - by Ed Collet  
Паломничество в Страну "Мельмонт" Оскара Уальда (Автобиографический Секретный утерянный этюд👀 

Глава I. О скуке, шелке и звоне невидимых цепей

Я, тот, кого вы можете читать под именем - Себастьян Мельмонт, всегда полагал, что величайшая трагедия современности — это не нищета духа, а отсутствие достойного стиля. Бедность можно скрыть за веером из страусиных перьев, но дурной вкус выдает джентльмена с головой, как дешевая позолота на дверном молотке. Мой дом в Челси был моим манифестом: черные дубовые панели, бархат цвета запекшейся крови, павлиньи перья в севрских вазах. Я жил внутри собственной метафоры, ибо жизнь без эстетики — всего лишь физиология, недостойная пера художника.
В тот вторник я диктовал своему молчаливому секретарю (человеку столь же невыразительному, как промокашка) главы нового романа. Главный герой, милорд Прекрасный Принц, рассуждал о порочности материализма... Восхвалением удовольствий красоты и молодости. Фразы текли легко, словно старое бургундское, они были остры, отточены и абсолютно пусты. В камине трещали поленья, за окном лондонский туман пожирал газовые фонари. 
И тогда раздался звон.
Он не принадлежал этому миру. Это была тяжелая, скорбная музыка старой бронзы, перемежаемая сухим стуком дерева о дерево. Звук исходил не из коридора. Он рождался прямо у моего кресла.
Я поднял глаза. Передо мной стоял он. Старый знакомый из Кентервильского Замка. Юноша неземной, почти болезненной красоты, чья кожа напоминала тончайший китайский фарфор, освещенный луной сквозь толщу болотной воды, он был так похож на милорда "принца", на... меня. На нем была рубаха эпохи Тюдоров, некогда белая, теперь истлевшая до состояния лунного кружева. Но главное — цепи. Тяжелые, ржавые вериги опоясывали его стан, сковывали тонкие запястья, тянулись к ногам и, что было ужаснее всего, тугой спиралью обвивали шею, исчезая где-то под распоротым воротом. Каждое его движение сопровождалось тем самым погребальным звоном.
— Вы испортите паркет, — холодно заметил я. — Мои слуги только вчера навели восковую полировку. К тому же, этот маскарадный костюм чудовищно вышел из моды еще при Королеве Тауэра и Отрубленной Мечом Головы. Эстетически вы — провал, мой дорогой фантом.
Призрак Кентервиля — да, это определённо он, ибо кто еще мог это быть, кроме персонажа моей самой ранней, самой пылкой юности? — медленно опустился в вольтеровское кресло напротив. Цепи проползли по обивке, оставляя на дорогом шелке полосы рыжей пыли. Его бледные губы дрогнули.
— Ты пишешь обо мне, Себастьян, — сказал он голосом, похожим на шелест осыпающейся штукатурки. — Но ты забыл звук моих оков. Ты забыл, как сияет луна в моем подземелье. Ты оставил меня в вечности, а сам ушел пить чай с критиками.
Я рассмеялся. Смех получился безупречным — легким, чуть утомленным превосходством.
— Призраки существуют лишь для тех, кто верит в потусторонний мир, любезный. А я верю исключительно в силу глагола и размер аванса. Вас нет. Вы — неудачный черновик. Плод юношеской меланхолии, которую я давно обменял на цинизм. Будьте добры, испаритесь во всех смыслах, пока я не велел протопить камин пожарче.
Но когда я снова взглянул на него, кресло было пустым. Лишь слабый запах сырости и гниющих роз остался висеть в воздухе. И на подлокотнике, там, где покоилась его рука, темнело влажное пятно.

Глава II. Об исписанной бумаге и предательстве памяти

Сомнение — это первый признак того, что стиль начинает уступать место чувству. Иди порой, что гаже - совести. Ненавистное состояние. Чтобы избавиться от него, я решил прибегнуть к испытанному лекарству всех великих эстетов — алкоголю и перечитыванию собственных ранних дневников. Если призрак реален, значит, мой рассудок приказал долго здравствовать. Значит, нужно провести достойные его поминки.
На дне секретера, среди счетов от портного и засушенных орхидей, лежала тетрадь в переплете из темно-зеленой кожи. Я не открывал ее лет десять. Она должна была содержать мои восторги по поводу Байрона и едкие заметки о провинциальных актрисах, обращающиеся со слогом Шекспира, как с платьицами для кукол.
Я открыл ее дрожащими пальцами.
Почерк был моим. Тот же наклон вправо, та же хищная элегантность росчерков. Но слова… Слова принадлежали не моему разуму, а той части моей реальности, которую я ампутировал ради успеха.
«14 октября. Он смеялся надо мной сегодня. Сказал, что мои цепи — это просто плохо сидящий фрак общества. Как он глуп. Мой идеальный денди, мой жестокий наперсник. Он видит во мне лишь пугало, которым можно стращать гостей на Хэллоуин. Но если бы он знал, какая бездна тайн скрыта под этой ржавчиной... Я пишу ему письмо кровью из тюрьмы собственного сердца, хотя знаю, что бумага останется белой».
Дальше шло описание сцены, которой никогда не было в моей жизни. Утешение друга в прочтении письма в заброшенной часовне, сорванная с шеи цепь, впившаяся в ладонь парня, его шепот, переходящий в экстаз познавающего. 
Я отбросил тетрадь, как ядовитую змею. Безумие. Чистейшее безумие. Вероятно, в дни своей голодной молодости, пытаясь продать издателям хоть какую-нибудь готическую чушь, набросал эту сцену, да так прочно забыл, что теперь мозг подсовывает мне чужие фантазии под видом реальности. Альтер эго обретает плоть — банальный сюжет для второсортной книжки под стук колес поезда.
Чтобы доказать себе абсурдность происходящего, я спустился в библиотеку. Там, над камином, висел единственный портрет, который я позволил себе оставить после смены имиджа. Юноша в старинном камзоле, с моими нынешними чертами лица, но с глазами, полными такой вселенской тоски, что даже пыль казалось слишком веселой компанией для него.
Кентервильский дух. Мой триумф двадцатилетней давности. История о том, как современные американские буржуа выживают древнего аристократа из родового гнезда с помощью патентованного пятновыводителя «Воспер» и машинного масла для смазки заржавевших доспехов. Рассказ принес мне первые серьезные деньги.
Я смотрел на портрет. Призрак должен был появиться сейчас. Обязан. Ему нравится театральщина.
Тишина сгущалась. За окном кричала одинокая сова. 
— Ну же, выходите, мой закованный друг! — бросил я в сумрак библиотеки. — Или боитесь, что я процитирую вас дословно и уличу тем в плагиате... самого себя?
Темнота ответила мне тяжелым вздохом. Не моим.
Из угла, где стояла статуя Пана, отделилась фигура. Цепи волочились по полу беззвучно — впервые за все время.
— Пятновыводитель, — тихо проговорил он. — Какая банальность. Ты продал мою трагедию за шесть гиней и похвальную рецензию в утренней газете. Ты превратил мою вечную беседу в анекдот для аристократиков.
— Я превратил тебя в бестселлер, — парировал я. — Что может быть долговечнее золота?
— Только кровь, — прошептал он, делая шаг вперед. — Кровь, которая засыхает между камнями подвала.

Глава III. О геометрии дома и анатомии праха

Ночь прошла в работе. Я писал лихорадочно, желая изгнать морок силой чистого искусства. Я создавал новый рассказ, где высмеивал саму идею привидений. Герой-Себастьян находил всему рациональное объяснение: сквозняки, игра света на окислившейся меди, нервное истощение гения. Текст получался блестящим, убийственно остроумным. 
Под утро, отправив рукопись издателю, я почувствовал свинцовую усталость. Спускаясь на кухню за содовой, я заметил нечто странное. Линолеум в холле возле маленькой кладовой под лестницей вздулся. Рисунок паркета пошел странными концентрическими кругами, словно вода, в которую бросили камень.
Ручка двери кладовой была ледяной.
Я дернул ее. Дверь, которую не открывал со дня переезда — зачем писателю запасы консервированного супа, если есть доставка из ресторана «Савой»? — поддалась с тошнотворным скрипом. Изнутри пахнуло не затхлостью старого белья. Пахнуло землей. Глубокой, влажной могильной землей.
Лестница уходила вниз, в кромешную тьму. В доме не было подвала. Дом стоял на монолитном фундаменте викторианской эпохи. Архитектурный казус, галлюцинация или...
Я зажег спичку. Желтый огонек осветил крутые ступени, покрытые липкой слизью. Спускаться пришлось недолго. Каморка размером четыре на четыре шага. Стены выложены старым кирпичом.
А в центре, на низком гранитном постаменте, стоял открытый свинцовый гроб.
Спичка обожгла пальцы и погасла. В наступившей темноте я слышал лишь оглушительный стук собственного сердца. Собрав остатки литературного мужества, я чиркнул второй спичкой.
Склеп встретил меня запахом тления и вековой пыли. Внутри гроба лежал скелет. Время и сырость не пощадили его: желтоватые кости местами проела зеленоватая гниль, ребра рассыпались в прах от одного движения воздуха. Но одежда сохранилась. Истлевший бархат, пряжки туфель ручной работы.
И маленькая книжица в костлявых пальцах левой руки. Пергамент раскис от влаги, но чернила проступили на нем ядовито-ржавыми буквами.
Я осторожно, двумя пальцами, извлек ее. Титульный лист.
«Истинный дневник мыслей. Автор — Себастьян Мельмонт».
Дата издания — 1823 год.
Мой взгляд метнулся к стене. Там, прислоненная к грубой кладке, стояла картина. Портрет, написанный маслом на толстом холсте. Рама почернела от времени. Краска пошла глубокими трещинами-кракелюрами.
С холста на меня смотрело лицо Кентервильского призрака. То самое лунно-бледное лицо, те самые темные глаза, полные упрека. Но художник запечатлел его живым. И на шее юноши уже виднелись багровые следы — начало тех самых железных колец, которые позже станут его проклятием.
Я подошел ближе. Подпись в углу картины едва читалась: «Автопортрет. С. Мельмонт. 1821».
Земля ушла из-под ног. Кое-как перся рукой о край гроба. Пальцы коснулись чего-то холодного и металлического. Опустив взгляд, я увидел, что нижняя челюсть скелета лежит отдельно. Между пожелтевшими зубами был зажат ключ. Старинный, витиеватый ключ от несуществующего замка.
Значит, никакого двойника нет. Нет мистического альтер эго. Есть сухой факт антропологии и библиографии. Был писатель Себастьян Мельмонт. Готический романтик, пьяница, человек с душой настолько черной, что ему потребовались внешние атрибуты греха — цепи. Он умер здесь, в этом доме, задолго до того, как первый камень современного Челси лег на болото. Умер молодым, возможно, от разрыва сердца или петли, оставив после себя легенду.
А я… Я, современный, успешный, пресыщенный "Себастьян Мельмонт" — лишь нелепый самозванец, присвоивший имя мертвеца вместе с купчей на недвижимость. Вся моя исключительность, весь мой стиль оказались украденными у трупа.

Глава IV. О последнем акте милосердия

Я поднялся наверх, шатаясь, словно пьяный. Солнце заливало столовую. Все вернулось на свои места: рациональный мир, здравый смысл, завтрак. Никаких цепей, никаких склепов. Просто старый дом с плохой вентиляцией, вызвавший миазмы и кошмар. Картину можно сжечь, гроб замуровать, историю продать газетчикам как забавный курьез.
Я сел за стол. Нужно работать. Новый роман ждет.
Мое перо зависло над бумагой.
— Ты ошибся, — прошелестело совсем рядом.
Он сидел на краю стола, свесив одну ногу. Цепи снова сияли первозданной бронзой. Он выглядел почти счастливым.
— Ты искал тело, чтобы похоронить миф, — продолжил Призрак. — Но тела больше нет. Гниение завершило свою работу. Остался только я. И осталась правда.
— Какая правда? — выдохнул я. Горло пересохло. — Что некий сумасшедший в восемнадцатом веке носил железо и марал бумагу? При чем тут я?
— Посмотри на свои руки, Себастьян.
Я посмотрел. На моих запястьях, поверх белоснежных манжет, тускло поблескивали узкие железные браслеты. Они не имели веса, но кожу под ними жгло огнем.
— Ты думал, что создал меня, — шептал он, и его голос теперь звучал в унисон с моим собственным внутренним монологом. — Но это я ждал тебя. Этот дом притягивает носителей имени. Мы — одно целое, разорванное временем. Ты написал мой рассказ, чтобы спасти меня от забвения, а я довел тебя до этого подвала, чтобы показать тебе твою подлинную родословную. Ты спрашивал, живу ли я вместо тебя и каковы твои настоящие чувства? Да. Потому что ты разучился их чувствовать. Ты заменил страсть синтаксисом.
Он встал. Звон заполнил комнату, вытесняя кислород.
— Куда ты идешь? — спросил я, хотя знал ответ.
— Туда, куда уходят все хорошие персонажи, когда автор ставит точку, — улыбнулся он. — В переплет. Но прежде я заберу то, что принадлежит мне по праву крови и сюжета.
Он двинулся ко мне. Я хотел вскрикнуть, отстраниться, но тело отказалось повиноваться. Он проходил сквозь меня, как лунный свет проходит через стекло. Ледяная волна прокатилась по моим венам, вымывая оттуда тепло, амбиции, страх перед критиками и любовь к хорошей кухне. Вместе с этим льдом в меня хлынуло нечто иное — тяжесть столетнего одиночества, боль неразделенной любви и сладкая мука творчества, не знающего гонораров.
Цепи сомкнулись вокруг нас обоих на долю секунды, издав финальный, чистый аккорд, и растворились в воздухе.

Эпилог. О сомнении как высшей форме стиля

Я очнулся на ковре в библиотеке. Вечерело. Голова была ясной, как горный хрусталь. Я чувствовал себя обновленным и бесконечно уставшим.
Я встал и подошел к столу. На нем лежала стопка бумаги — ровно двести листов. Исписанных моим ровным, каллиграфическим почерком. Роман. Тот самый, лучший. Психологический триллер о писателе, которого преследует его собственный персонаж. Текст был закончен. Идеальная композиция, безупречные диалоги. Каждая фраза резала, как стекло.
Но внизу последней страницы стояла подпись. Та самая, с титульного листа найденного дневника, выведенная изящной вязью девятнадцатого века:
Sebastian Malmont.
У меня перехватило дыхание. Значит, это написал мертвец? Значит, Призрак действительно существовал и управлял моей рукой? Рациональная часть моего мозга немедленно предложила десяток объяснений: автоматическое письмо, глубокий транс, диссоциация.
Я взял листы, намереваясь бросить их в огонь. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Мне нужна моя жизнь обратно.
Но прежде чем швырнуть рукопись в камин, я пробежал глазами последнюю строчку эпилога. Ту, что я совершенно точно не помнил, чтобы печатал секунду назад:
«Говорят, истинный талант не умирает. Он лишь меняет перчатки. Иногда эти перчатки оказываются саваном. Можете считать это произведение автобиографией. Можете — чистым вымыслом. Автор оставляет за вами право выбора, ибо сомневаться в собственном существовании — это единственное развлечение, которое переживет любую моду. P.S. Кстати, проверьте ваш винный погреб. Запах земли въедливее типографской краски».
Я замер. Огонь в камине вспыхнул ярче, хотя я не подбрасывал дров. Откуда-то снизу, из-под тяжелых дубовых половиц, донесся тихий, одобрительный смех. И следом за ним — знакомый, едва уловимый звон старой бронзы, удаляющийся в сторону кухни.
Я выпустил листы. Они рассыпались по полу белыми птицами.
Рациональность дала окончательную трещину. Призрак получил успокоение, найдя свое истлевшее тело? Безусловно. Писатель в смятении фиксирует происходящее? Очевидно.
Но сомнения не прошли. Напротив, они кристаллизовались в абсолютную уверенность. Ведь если текст лучшего романа дописал мертвец, используя мою руку как перо, то кто именно сидит сейчас в кресле, смотрит на пустой камин и боится обернуться к открытой двери библиотеки? Тот, кто носит имя Себастьяна Мельмонта по паспорту придумок, или тот, кто вписал это имя в вечность первым? 
И чей желудок сейчас требовательно урчит, напоминая, что ужин в «Савое» заказывать бесполезно, если единственная приличная еда в этом доме растет на глубине шести футов под землей?..

[yosae32sinsa]

#посвящение
Последние секреты Помпей
(Высокий уровень +18!)
(с признательностью GelyaYatsik )

Историческая справка: Марк Корнелий Флакк, «Хроники Помпей», 79 год н.э. - Запись неизвестного: о последнем месяце существования сего града гласит: "Братья Адриан и Сильвий Лукуллы правили городом так, словно сам Юпитер наделил их правом решать судьбы смертных. Но даже боги не властны над гневом Везувия».

Глава I. Золотая клетка 

Помпеи в тот закатный час задыхались от роскоши. Мраморные полы виллы наместников остывали после дневного зноя лишь к полуночи, когда рабы выливали на них десятки амфор ледяной воды из альпийских источников. Воздух был густым, пропитанным запахом жареного кабана с медом, египетского лотоса и сладкого фалернского вина. 
На ложе у триклиния возлежал недавно взошедший на трон правителя рыжевласый и ... Из, одному ему понятного, побуждения слегка подводивший лик пудрой и тушью - Адриан Лукулл. Его туника цвета темно-темно-сине-серого, с золотыми нитями, была украшена светлыми узорами и таким же плащом и была сколота фибулой из черного оникса. Он всегда носил более темное — цвета бездны, в которой исчезают его враги. Рядом, залитый мягким светом масляных ламп, сидел его брат, схожий с ним очень, Сильвий. На нем была тога цвета слоновой кости. Светлое было его броней; он хотел казаться чистым перед лицом гниющей империи.
Между ними, на цепи тонкой работы, но все же - цепи, сидела Айла. 
Она выглядела чужеродным цветком в этом саду тщеславий и секретов. Кожа северянки, бледная, как паросский мрамор, почти светилась во тьме. Густые волосы цвета почти снега падали на плечи дикими волнами, а черные брови придавали ее нежному, почти детскому лицу выражение первобытной угрозы. Она куталась в грубую гальскую шерсть, игнорируя шелковые подушки вокруг, старательно отодвигаясь подальше от юношей. 
— Ты боишься, что я кусаюсь, хорошенькая варварка? — кокетливо протянул Адриан, снова придвигая ей золотой поднос с виноградом, апельсинами и восточными сладостями вперемешку с алмазами и жемчугами да сапфирами. — Налетчики твоего отца-дикаря грабили наши торговые суда и достойных граждан, пока мой легион не насадил их головы на пику. Тебе же повезло. Тебе подарили виллу, рабынь и милость самого наместника всей Помпеи.
Айла подняла на него прозрачные серые глаза. В них плескалось холодное озеро ее родины, а не страх пленницы легионеров.
— Твои "честные граждане" жиреют от невольного труда моих старцев, римлянин. И я сплю на шелках, которое ты содрал с кровью мертвых девочек моей деревни.
Сильвий, вступивший на престол куратора Помпей, одновременно с ним, болезненно поморщился. Он до последнего противился тому, чтобы держать дочь вражеского вождя в заложниках именно здесь, среди кучки поместий продажных патриций. Но Адриан настоял. Для брата это была лучшая фигура в партии подобострастия перед цезарем.
В углу залы, скрытый тенью колонн, стоял Гай Валерий — личный телохранитель братьев. Рыжие кудри, выбивающиеся из-под кожаного шлема, голубые, как тирренское море. Он служил им восемь лет, несмотря на молодость, но сегодня его сердце сводило спазмом. Он смотрел, как Адриан смотрит на Айлу — не как на политический капитал, а как на диковинную заморскую игрушку, которую интересно присвоить, распаковать и... сломать. 
Когда пир закончился и пьяная знать повалилась под стол, повелитель поднялся. Он подошел к девушке, щелкнул пальцами, и стража отстегнула цепь. 
— Пойдем, дикая киска. Я обучу тебя искусству любви по-римски.
Он настойчиво и с нажимом потащил ее в свои покои. Гай дернулся вперед, но наткнулся на обеспокоенно-расстроенный взгляд Сильвия. Наместник в бежевом едва заметно качнул головой: «Не сейчас».
Двери закрылись. За ними раздался треск разрываемой ткани и долгие крики, заглушаемые поцелуями.

Глава II. Маска белого золота

У брата Сильвия была традиция. Раз в месяц, в полнолуние, кто-то из знатных граждан Помпеи находил утром свой дом разграбленным, а семью — связанной, как минимум одного впридачу их раба или соседа, на месте сего невеселого удовольствия правителя - мертвым. Бандитом указывали таинственного человека в маске из белого золота, закрывающей лицо целиком, в одеждах центуриона. Никто не знал, что под этой маской скрывается сам правитель города. Это давало ему власть от страха шепчущихся горожан и безнаказанность, ведь свидетелей никогда не оставалось — их душили гарротой люди в таких же масках.
Утром следующего дня город облетела новость. Знаменитый гладиатор-фракиец, любимец толпы, найден в своей камере с перерезанным горлом. А рядом, на стене, углем нарисована маска.
Гай стоял на тренировочной арене, наблюдая за новобранцами. К нему подошел Сильвий. Сегодня на нем была хламида цвета эдельвейса.
— Мой брат сошел с ума, — тихо сказал он, глядя на песок. — Казна пустеет. Чтобы задобрить цезаря и отвлечь народ от запаха серы, который идет с горы уже третью неделю, ему вдруг понадобились игры. Настоящие игры.
- Смерть дочери вождя галлов вызовет фурор. Я выставляю Айлу послезавтра. Против грека. - раздалось за их спинами капризно и тоном, не терпящим возражений.
Сердце Гая пропустило удар. Грек Леонид прибыл в Помпеи три месяца назад. Высокий, с глазами черными, как обсидиан, и руками философа, которые внезапно оказались руками убийцы. Он убил троих преторианцев, прежде чем его взяли. Но в застенках они с Айлой нашли друг друга. Они были помолвлены еще там, на севере, до того как римские орлы разорвали их земли.
— Если она выйдет на арену, толпа разнесет амфитеатр, — процедил, виновато пряча глаза перед охранником, Сильвий. — Галлы служат в наших вспомогательных когортах. Их слишком много в городе.
— Пусть режут друг друга, — пожал плечами второй наместник кесаря. — Мне нужна любовь народа и порядок. Или хотя бы видимость их. Готовь девушку, Гай. И ... - он отвел в сторону телохранителя. - И присмотри за моим братцем. Он заходил к ней ночью. Боюсь, девственность — единственное, что удерживает ее отца от нового восстания, а она больше не девственница.
Вечером Гай принес Айле воду. Она сидела в купальне, механически смывая с кожи следы рук и губ ненавистных братьев. Ее движения были плавными, но внутри нее бушевала буря.
— Завтра бой, — сказал Валерий, ставя амфору. — Против Леонида. Адриан хочет твоей смерти ради денег. Сильвий не может с ним сладить.
— Сильвий трус, — ровно ответила Айла, не поднимая глаз. — Он носит белые одежды, потому что боится испачкаться в крови, но пьет ее устами своего братишки каждый день. Они могли бы отпустить меня к отцу. Взамен на мир.
— Он под пятой брата, а тот - такой же наместник Рима. Ему плевать на мир, если империя требует зрелищ.
— А тебе? — Айла впервые посмотрела на него. — Зачем ты служишь этим крашеным ведьмам в облике мужей, рыжий пес? Твоя верность пахнет дешевым маслом для ламп.
Гай сглотнул. Эта невольница видела его насквозь. Он охранял тиранов, мечтая однажды стать достаточно сильным, чтобы убить их обоих и забрать эту невозможную, колючую женщину себе. Спасти ее. Любить ее уже не только в снах и мечтах. Мысли, недостойные солдата, граничащие с государственной изменой.
— Моя верность стоит дороже твоей жизни, — выдавил он. — Ложись спать. Завтра будет долгий день.

Глава III. Песок, кровь и ложь

Амфитеатр ревел. Двадцать тысяч глоток требовали крови. Солнце палило невыносимо, запах немытых тел смешивался с ароматом благовоний, которыми щедро окропляли трибуны.
Айлу вытолкнули на песок. На ней была лишь легкая кожаная сбруя, едва прикрывающая грудь, и короткая юбка. Белые волосы разметались по плечам. Толпа ахнула от такой контрастной красоты.
Навстречу ей вышел черновласый, чуть смуглый от палящего солнца арены, Леонид. Ему дали тусклый гладий и сеть. 
Они смотрели друг на друга через раскаленный воздух арены. Никаких слов не требовалось. Трубы взревели.
Леонид не стал нападать. Он кружил, экономя силы. Айла двигалась иначе — рвано, непредсказуемо, используя женскую пластичность, уходя от ударов так, словно танцевала на льду своих родных озер. Она обезоружила его одним точным ударом ноги по запястью, перехватила гладий и приставила к его горлу.
Толпа замерла. Ждать милосердия от дикарки? Но вместо удара Айла отбросила клинок, упала на колени перед Леонидом и обвила его шею руками, пряча лицо на его груди.
"Живи", говорили ее дрожащие плечи. "Я умру следом." Трибуны зароптали. Кто-то кинул яблоко. Помпеи, как и Рим, любили страсть, но ненавидели отказ от убийства. И тут на императорскую ложу обрушилась тень. Человек в маске из белого золота. Адриан.
— Какого Ареса здесь творится?! — заорал он, вскакивая. — Где дисциплина?! Выставить их обоих против львов! Сейчас же!
Рабы открыли клетки. Из мрака выскочил старый самец в шрамах, ослепленный солнцем и разъяренный запахом железа. 
Леонид успел подобрать только один трезубец, который забыли убрать после убитого гладиатора. Айла схватила сеть. 
Зверь прыгнул. Леонид принял удар на древко, трещина прошла до самых костей его руки. Хищник сомкнул челюсти на его плече. Айла накинула сеть, запутывая хищнику лапы, и всадила подобранный с песка гладий ему под лопатку. 
Лев рухнул, подмяв под себя грека. Животное было мертво, но челюсти не разжимались, дробя ключицу Леонида. 
Адриан побагровел. Зрелище вышло слишком дорогим: грек жив, дикарка покрыта славой, деньги потрачены, а ненависть толпы к братьям-управителям растет.
— Убейте его, — прошипел он страже, указывая на Леонида. — Медленно.
Стража шагнула к арене. Но путь им преградил Гай, обнажив гладиус.
— Стойте. Приказ наместника Сильвия. Грека доставить в эргастул. Живым. Для допроса.
Это было безумием. Противоречить Адриану публично означало подписать себе приговор. Но Сильвий действительно кивнул из тени ложи. Он понял: смерть грека даст Айле лишние мучения, он не хотел, чтобы она испытывала их. Жизнь ее даст, он все еще хотел в это верить, рычаг давления на сумасшедшего политикана, который был с ним одной плоти.
Тот смерил и его, и телохранителя взглядом, полным обещания мучительной смерти позже, и отступил.

Глава IV. Узурпация пеплом

Ночь опустилась на город тяжело, как мокрое одеяло. Гора Везувий курилась сильнее обычного, роняя серый пепел на черепичные крыши.
Адриан пил вино в своем кабинете. Его трясло от унижения на арене. Больше всего его бесила не выходка Айлы, а то, что сентиментальная нюня, делившая с ним молоко матери и имя отца, посмела перечить ему, да еще руками наемника. Телохранитель становился слишком влиятельным. Брат начинал слушать этого рыжего мальчишку чаще, чем собственную кровь. Эй, а ведь он тоже, сатир его дери, засматривался на похищенную девчонку!
— Приведи ко мне грека, — бросил он дежурному легионеру. — Одного.
Леонида притащили, избили, но держали на ногах. Темные глаза грека лихорадочно блестели.
Адриан обошел его кругом.
— Знаешь, почему ты еще жив? Потому, что твоя маленькая северная шлюха отказывается есть, пить и открывать рот, если тебя нет рядом. Она звала тебя в моей постели, счастливчик. А счастье так недолговечно...
Резким движением Адриан сорвал с себя тунику.
— Теперь ты умрешь. Я уже провозгласил народу тебя изменником и посягателем на славу и покой Помпей. Но сначала я вот что тебе скажу, что... мой брат тоже попробовал твою невесту, но... Все я ж возьму ее, обратно. Прямо на твоих глазах. Я прикажу привести ее сюда. Посажу на свои колени, и мы...
Леонид плюнул ему в лицо кровавой слюной. Адриан улыбнулся. Удар кулаком в гортань оборвал крик грека. Наместник бил методично, превращая лицо пленника в бесформенное месиво, ломая пальцы, наслаждаясь каждым влажным хрустом. Когда тело Леонида обмякло, Адриан, тяжело дыша, расстегнул пояс и отдал приказ. Полуживого бойца держали дюжие прислужники, заставляя на все смотреть и не давая крикнуть. Несчастную действительно толкнули в его покои, не снимая цепей с рук и ног и завязав ей глаза и рот, и он, как павлин, стал кружить вокруг нее, своим поясом поглаживая ее шею, губы, низ живота и щекоча им ей грудь. Он сказал окатить девушку водой так, чтобы ее платье намокло до практически прозрачности. Убирая ей прилипшие влажные волосы, наместник завязал цепи так, чтоб она не могла пошевелиться, и стал водить кусочком то льда, то воска по лицу и телу, перемежая это с методичным срыванием с нее одежды.
И, едва он вошел во вкус окончательно, распаляемый стонами прелестной варварки, в этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял Сильвий. Лицо - цвета мела.
— Брат... Что ты творишь?! Одумайся! — выдохнул он, делая знак своей охране (среди которой и был Валерий) одеть и увести девушку. — Гонец из Рима. Сенат отозвал нас. Обвинение в казнокрадстве и подстрекательстве усиления войны с галлами. Завтра утром в порт войдет либурника с векселями на наш арест с последующей казнью. Нам нужно бежать. Сейчас.
Адриан медленно повернул голову. Его глаза налились черной яростью. Он был в процессе абсолютной власти над чужими жизнями, и этот ритуал прервали.
— Закрой дверь, Сильвий. Я занят.
— Город потерян! — закричал Сильвий. — Если нас возьмут, Цезарь заберет все поместья! Айлу тоже! Брось его!
Адриан посмотрел на умирающего грека, потом на брата. Решение созрело мгновенно. Наслаждение можно получить и другим способом — самым изысканным.
— Ты прав, — неожиданно спокойно сказал он, оправляя одежду. — Собирай в дорогу казну. 
Он перешагнул через Леонида и направился к выходу, но задержался:
— Гай пусть приведет эту неотесанную сучку в нижний карцер. Она будет подвергнута казни за подстрекательство. Я прийду позже, прощусь с ней. По-своему.

Глава V. Похищение спасителя

Сильвий остался ждать в коридоре, белый силуэт на фоне черных теней, едва отбившись от расспросов послов с Империи и высокопоставленных заместителей. Он опять опоздал и... Уже слышал рык брата за дверями камеры Айлы. Слышал ее отчаянный, захлебывающийся крик. 
Его душа металась между долгом перед империей и совестью. Он допустил это. Допустил, чтобы его буйнопомешанный брат касался женщины, которая должна была достаться ему, Сильвию, пусть даже таким грязным способом. Он планировал сделать ее законной женой, очистить имя ее отца и использовать союз с галлами для спасения Помпей. Но теперь планы рушатся и времени не было.
Юноша развернулся и побежал. Не к сокровищнице. К арсеналу. 
Он ворвался в комнату отдыха ночной стражи. Там, развалившись на скамьях, храпели двое мужчин в одежде центурионов и масках из белого золота — запасной комплект для развлечений Адриана.
Сильвий действовал быстро. Он стащил с одного из спящих маску, тунику и плащ. Надел на себя. Металл маски был холодным и тяжелым. В нем невозможно дышать, зато никто не узнает лица.
Так наместник спустился в карцеры. 
Айла висела на цепях, полуобнаженная, истерзанная ударами кнутов. Кровь стекала по ее бледным бедрам. Она подняла голову, и в ее глазах вспыхнуло узнавание сквозь пелену боли. Она ждала продолжения пытки.
— Тише, — голос из-под маски звучал глухо. — Я уведу тебя.
Он начал снимать замки. Айла смотрела на светлые складки туники, видневшиеся из-под брони. Только Сильвий носил такое чистое белье даже в караулы.
— Сильвий? — прошептала она.
— Бегом! — рявкнул он, срывая цепи с ее запястий и накидывая на нее свой плащ.
Они бежали по подземелью. Навстречу им, привлеченные шумом, вышли два легионера. Сильвий, не колеблясь, всадил короткий меч одному в горло. Второй поднял копье.
Из-за поворота вылетел верный Гай. Его рыжая грива мелькнула в свете факелов. Копье лязгнуло о сталь гладиуса телохранителя. 
— Третий выход! Через термы! — крикнул самоотверженный друг наместника, оттесняя солдата. — Я задержу их!
Сильвий толкнул Айлу дальше. Девушка, шатаясь, побежала вверх по лестнице, ведущей к термальному комплексу Стабианских бань.

Глава VI. Дыхание преисподней

Они выбежали на улицу. Ночь превратилась в сумерки. С неба падал теплый серый снег. Везувий перестал просто дымиться. Внезапно склоны горы лопнули, выплевывая фонтан оранжевого огня. Земля дрогнула.
— Леонид! — вдруг завизжала Айла, пытаясь вырваться обратно, в рушащийся ад подземных ходов. — Леонид там!
Сильвий с отчаяния дал ей пощечину. Впервые в жизни он ударил девушку.
— Он мертв! Все мертвы! Беги за мной!
Землетрясение сбросило статую Громовержца с фронтона храма Юпитера. Мраморная рука божества разлетелась в пыль в трех шагах от них. Народ и звери в панике метались по улицам, погребая слабых.
Сильвий осторожно тащил Айлу к южной стене, где у него стояла запряженная колесница. До порта — спасение, корабль, Рим, жизнь.
— Отпусти меня, — прохрипела Айла, спотыкаясь. — Я не пойду с тобой. Ты такая же змея, как твой брат. Ты дал ему ключ от моей камеры.
— Я спас тебя! — взвыл ошарашенный Сильвий, оглушенный ревом просыпающейся горы.
— Ты позволил торговать мной! — Она вцепилась ногтями в его руку под белой туникой. — Выставить на потеху толпы для съедения дранными кошками ради ржавого серебра!
Колесница, что неслась без возницы мим, тлчно демоны Плутона ее гнали, перевернулась от очередного толчка. Лошади с ржанием понеслись прочь, топча бегущих людей. Дорога к морю была отрезана рухнувшим акведуком. Адриан настиг их у Геркуланских ворот. Он тоже был в броне, но поверх нее накинул свою любимую черную столу. Лицо спокойное, почти блаженное. Он видел конец света и чувствовал себя его хозяином.
— Какая трогательная песнь об этом могла б быть, — произнес он. — Белый львенок решил спасти своего ягненка. Поздно, братец. Корабли сгорели в гавани час назад. Горячие газы. 
Сильвий загородил собой Айлу.
— Уходи, брат. Забирай манатки, золото, они спрятано в доме Менения. Расстанемся мирно. Плыви в Египет. Я скажу цезарю, что ты погиб от руки крамолы, защищая его деньги.
— Мне не нужно золото, — оскалился Адриан. — Мне нужна она. Она отказалась быть моей наложницей, пусть я заберу ее в гроб. Прочь с дороги.
Он вытащил гладий. Клинок сверкнул в багровом свете вулкана.
Сильвий обнажил свое оружие. Бой двух одинаковых лиц — одно искажено жаждой убийства, другое — отчаянием загнанного в угол аристократа — длился меньше минуты. Черная стола и белая туника переплелись. Адриан сделал обманный выпад, провернул кисть и погрузил лезвие по самую рукоять в живот брата.
Сильвий упал на колени, глядя на черный клинок, торчащий из его солнечного сплетения. Затем перевел взгляд на Айлу. Его губы шевельнулись, складывая беззвучное «Прости». 
Крыша ближайшего инсула с грохотом обвалилась. Огромный блок туфа полетел вниз. Прямо на Сильвия. Белая туника мгновенно стала красной кашей. Он не успел даже вскрикнуть. Только оттолкнуть от угрозы девушку.

Глава VII. Выбор между лавой и клинком

Адриан перешагнул через останки брата.
— Ну вот, сценки амфитеатра окончены, — он дышал часто, возбужденно, воздухом, насыщенным серой. — Теперь твоя очередь меня развлекать, дикарка. Ты окончательно станешь моей. Здесь. Под музыку падающих камней. - он взял ее за волосы и приставил нож к шее, играя с накинутым на нее плащом, запачканным золой и огоньками. - А потом я перережу тебе горло и подарю твоему мертвому греку, чтоб тот передал привет от меня добренькому Сильвию. 
Он шагнул к ней. Айла пятилась к краю площади, где земля расходилась глубокими трещинами, из которых били струи горячего пара и лавы.
— Лучше умереть, — выдохнула она.
— Сначала наслаждение, напоследок, — прорычал Адриан, хватая ее за талию.
Он швырнул ее на брусчатку. Сорвал остатки одежды. Наклонился, зажимая ей рот рукой в железной перчатке, заглушая крик. 
Айла извивалась, царапала металл, чувствуя, как тяжелое, горячее тело наместника прижимает ее. Она увидела небо — оно стало цвета запекшейся крови. Почувствовала запах — не его дешевых духов, а озона и сожженной плоти. 
Внезапно давление исчезло.
Чья-то невероятная сила отшвырнула Адриана в сторону. Телохранитель Гай возник из клубов пыли, как демон мести. Его голубой глаз налился кровью, рыжие кудри стали серыми от пепла. Он не тратил время на слова. Удар гладиусом снизу вверх вошел точно под ребра наместника.
Противник булькнул. Посмотрел на охранника, потом на Айлу. На его губах выступила пена. Он попытался достать кинжал, но мышцы отказались слушаться. 
— Сдохни... Двуличная шавка, кем ты себя возомнила?... — просипел он и... Окончательно рухнул лицом в горячий пепел.
Валерий обернулся к Айле. Протянул руку.
— Несчастное дитя! Нужно уходить. Южные ворота еще открыты, и сель движется медленнее там.
Девушка молча смотрела мимо него. Ее взгляд был пуст. Она подтянула колени к груди, пытаясь закрыть наготу руками. 
— Оставь меня, — прошептала она. — Внутри... Они... Вы... все оставили во мне часть себя. Я чувствую, как жажду смерти. 
Земля снова вздыбилась. Мощная волна пирокластического потока — смеси газа и мелких камней температурой в сотни градусов — показалась из-за угла улицы. Она неслась быстрее лошади, сжигая кислород и плоть одновременно.
— Нет, твой рассудок!.. Видно, они совсем его сломали!.. О, милая моя, что ж ты!.. — Гай схватил ее, не договорив, на руки, несмотря на ее слабые дрыганья ногами. — Возможно, ты носишь уже в себе жизнь! А вдруг - это дитя одного из наместников? 
Он побежал, петляя между пылающими развалинами. Поток догонял их, дыхание обжигало легкие. Впереди улица оказалась полностью заблокирована упавшим фасадом храма Венеры. Тупик.
Гай остановился. Опустил Айлу на землю. Прижал к себе, заслоняя своим телом от жара.
— Тогда я умру достойно, это последнее, что я могу сделать для загибающихся Помпей — сказала она, целуя его в лоб. Соленый пот, пепел, вкус конца. 
Он ответил на поцелуй, укрывая ее собой, подталкивая из последних сил (юношу по пути сильно ударило в висок и прожгло сонную артерию, пепел душил, ноги были в гное)... на безопасное укрытие, чувствуя, как он тонет...

Эпилог. Археология тишины

Милан, 1863 год.
Джузеппе Фиорелли аккуратно смахнул кисточкой вековую пыль с гипсовой фигуры. Зал археологического музея затих.
Окаменевший слепок рассказывал историю последних секунд лучше любых хроник. Мужчина крепкого сложения, с прекрасно сохранившимися чертами лица, лежал навзничь. Его рука была откинута в защитном жесте. А немного в стороне, свернувшись клубком, находилась женская фигура. 
Фиорелли давно изучил эти останки. Мужчину опознали по остаткам формы личного состава — это был офицер стражи патриций. Женщину — по редкому строению таза и необычайно длинным, идеально сохранившимся (спекшимся от температуры) белокурым волосам, рассыпавшимся по мостовой. 
Рядом с ними, чуть поодаль, находился третий слепок — человек в богатых одеждах, чья поза выражала крайнюю степень ужаса, а лицевые мышцы навсегда застыли в крике. Позже анализ металла остатков его фибул показал примесь белого золота — редчайшего сплава, доступного только высшей знати Востока и иногда используемого для особых наград или масок безумцев.
— Смотрите, профессор, — подал голос ассистент, указывая на область живота женской фигуры. Очертания плода были видны совершенно отчетливо. — Ребенок. Она была беременна, так и не добравшись до выхода из города.
Фиорелли молча снял очки.
История братьев Лукулл вошла в учебники как пример самой грязной политической грызни и трусливой капитуляции накануне катастрофы. Ведь столь эксцентричного сумасброда и слабовольного вынужденного брата-марионетки, не могли не окрестить последним кошмаром Помпей их конкуренты с "доброжелателями". Имя Айлы не упоминалось нигде, кроме тайных заметок префекта лагеря, чудом спасшегося из города — записей, которые считали подделкой столетиями. Там говорилось о северной принцессе, чей ребенок мог объединить Галлию и кровь правителей, хоть и погибшего города, изменить ход истории падения Империи. 
Но вулкану не было дела до интриг. Белое золото обратилось в капсулу из серы. Рыжие волосы обратились в камень. Любовь, ненависть, амбиции и страх — все это перестало существовать в одну секунду 24 августа 79 года.
Остался только вечный сон под шестиметровым слоем пепла, хранящий тепло последнего объятия посреди гибнущего мир.

[GazeRo888]

#байка
8 жених😝
Глава 1. Синяя Борода,.. Печеньки и тетрис

На арене Удивительного Цифрового Цирка, однажды... (как всегда) царил уютный кавардак. Кейн восседал на своем троне из неоновых трубок, задумчиво вращая в белых перчатках стразовую запонку. Его серебряно-золотые волосы искрились под светом софитов. Рядом парил Пузырек, переливаясь всеми оттенками синей звездочки.
— Итак, — протянул он, щелкая юными пальцами. — Сегодня у нас - вечер страшных сказок. Кто начнет? Рапунцель? Красная Шапочка?
— Я за «Гензель и Гретель», — хмыкнул Джекс, поправляя черную чёлку с раскосого глаза и фиолетовое ухо своего плюшевого кигуруми в виде кролика. — Там хотя бы можно было пожрать перед тем, как тебя съедят.
— Ты всегда о еде, — фыркнул Кауфмо, закидывая ногу на ногу. На его рубашке с принтом грустных клоунов один из нарисованных лиц скорчил зеркальную гримасу. — Это говорит о твоей глубокой психологической травме.
— А я считаю, что Синяя Борода был чудовищно недопонят! — воскликнул Королер, поправляя очки. Он сидел на полу, скрестив ноги, а его мантия короля смешно топорщилась поверх свитера с шахматной доской. — Мужик просто любил чистоту и личное пространство! Восемь жен... Да у него шкафов не хватало!
Кейн чуть жеманным манером театрально закатил глаза, открыв было рот, под дружный хохот аватаров.
Именно в этот момент, прямо сквозь стену пряничного домика, который служил декорацией для (заготовленного им, после марафона по фольклорным и авторским байкам) Приключения «Съешь меня ! (диабет не поможет)», открылся портал. Из него вылетел бумажный самолетик, сложенный из пергамента с подозрительно светящимися рунами, и тюкнул Конферансье Цирка прямо по черному цилиндру.
Кейн развернул послание дрожащими от любопытства пальцами:
«Дорогие властители цирковых пикселей! Принцесса Полумна (или "Полундра", почерк анонима был неразборчив) заблудилась в Мультиверсуме. Она потеряла уже восьмого жениха. Предыдущие семь либо сбежали, либо превратились в тыквы, либо требуют возврата средств за моральный ущерб (я сам не понял), передаю слухи... - разберитесь сами . Нужны новые добровольцы. Оплата: вечная слава и печеньки (возможно).»
— Ой, хоть бы принцесса нас дождалась... — пробормотала звездочка тоном дружеского подкола.
— Да, она дождётся... С нашего разрешения! — хохотнул старший её собрат, и по шатру пронеслась опять волна виртуального смеявшегося эха.
— Печеньки решают всё, — решительно заявил Джекс, вставая с циркового шара, катавшегося по низко подвешенном канату, и навостряя уши и свои, и кигуруми.
— Мы - аватары Цирка, мы бессмертны, квестов много не бывает, — пожал плечами Кауфмо. — Почему бы не сыграть роль женихов для сюжета?
— Тогда все решено, бро! Погружение! — скомандовал Кейн, взмахом рук открывая путь сквозь сказочное диджитал-пространство.
Последнее... вокруг них дрогнуло, осыпалось кубиками сахара и загрузочным экраном. Они рухнули вниз головой, но приземлились мягко — на платформу цвета ядовито-лаймового лимонада. Вокруг высились гигантские тетрис-блоки, уходящие в стратосферу. Осколки этого, довольно вкусные, попадали парню в костюме кролика в рот, а он от растерянности проглатывал их, не думая,
— Ну что ты все дорожишь при перекусе и жуешь все при страхе?))) так окончательно перезапутаешься, — наставнически произнес Королер, вытирая от крошек сладостей усы, помогая Джексу выпутаться из крупных обломков головоломки. — Сначала смотрим по сторонам, потом жуем инвентарь.

Глава 2. Сон Нюхля и коса Локи

Первая локация встретила их туманом и мостиком, сплетенным из полупрозрачных призраков. Призраки были милыми, одетыми в резиночки в мелкие смайлики, и весело чирикали:
— Пропустите, мы опаздываем на кружок по бугагашкам...
Пузырек материализовал огромную золотую монетку.
— Бегите, я займусь ими! — пропищал ИИ. — Берем пример с магозоологов! - внезапно... он взглядом ткнул в то, что показалось из-за ближайшего тетрис-блока - портрет в тяжелой раме. С холста на них смотрел юноша с кудрявой челкой, закрывающей один глаз, и веснушками. Рядом с ним возилось черное пухленькое потешное существо, похожее на утконоса, страдающего развеселой бессонницей.
— Тише, Нюхль, тише, — мягко сказал портрет Ньюта Саламандера. — Ты разбудишь Пятаки Пикси во сне, они начнут воровать чужие монетки наяву.
— Нам нужна цепочка, чтобы отвлечь этого чернопопика, — крикнул Кейн. — Одолжишь пару империалов из подсознания своего питомца?
Ньют кивнул, сонный нюхль чихнул радугой, и из его носа посыпались золотые монеты.
Пока Джекс строил живую цепь из поющих золотистых печенек в виде монеток, Королер заметил движение наверху. Из окна башни, собранной из синих блоков «I», свисала длиннейшая золотая коса.
— Рапунцель, спусти косуньки! — вдохновленно-дурашливо крикнул Кауфмо.
Коса дернулась, удлинилась еще на метр и попыталась схватить мим-персонажа за нос.
— Не-а, это иллюзия, — раздался хихикающий мужской голос сверху. Из зеркала на стене башни им подмигнул рыжий трикстер с подведенными жёлтыми глазами со зрачком волка. — Привет от асгардского филиала. Ущипните от моего имени там наверху - одну из моих копий, она сегодня не в духе.
Сказав это - Локи щёлкнул пальцами, и коса рассыпалась конфетти. Королер, недолго думая, достал из кармана мантии огромные портновские ножницы и одним движением обрубил, все отрастающую, косу Версии, отправив обрезки падать на головы спутникам.
— Зачем?! — взвыл Кауфмо, отплевываясь от золотых нитей.
— Чтобы не путалась под ногами! — гордо ответил за помощника Кейн.

Глава 3. Рад-термиты ...Путь Комбинезошки

Выбравшись из, припрятанной под этим пышными великолепием, болотистой низины, где пахло сверчками и гнилыми яблоками, группа наткнулась на странное зрелище. По трясине бродило нечто долговязое, бордовое и почти спящее на ходу. При ближайшем рассмотрении это оказался парень в бордовом парике и сине-желтом комбинезоне с цифрой 88 (баг, безудержного воображения Его Величества Online, все пересекал всякие миры, неожиданно и скоро, как щелкал семечки).
— Элайджа? — ахнул Джекс. — Твой костюм убежища протекает!
Юноша-гуль поднял голову. Его кожа слегка фосфоресцировала.
— Уровень радиации здесь зашкаливает, — прохрипел он радостно. — Но посмотрите, какие чудесные создания! Мой фонарик почти сел, но эти малыши светятся лучше любой лампочки.
Он указал на землю. Под ногами кишели рад-термиты, оставляющие за собой шлейф неонового сияния, выводившие из этого мирка.
— Вот наша тропинка, — просиял Пузырек. — смущённо он решил оправдаться за помощь. - А мы тут... Шли-шли-шли... Но это — не Приключение, ..а жизнь! (жизнь тут фигура речи  
Следуя за светящимся следом насекомых, они выбрались на сухой берег, где их уже ждали. На покосившейся скамейке сидела незнакомая женщина преклонных лет в таком же комбинезоне 88, но темно-темно синем. Волосы ее стояли дыбом от статики.
- Это и есть "Принцесса"? - в ужасе прошептал парень с рубашкой в принт клоунов.
— За принцессу спасибо, милок! - откликнулась старушка. - Но я - Синяя Комбинезошка. Одиночка, старая дева старых лет и выжившего ума, — представилась она скрипучим голосом. — Вход в бункер без номера закрыт. Пароль знаете?
— А пирожки можно? — с надеждой спросил Кауфмо, сглатывая слюну.
Комбинезошка нахмурилась, встала, размахнулась своей костлявой рукой и отвесила тому такой звонкий подзатыльник, что улыбки циркачей на его одежде пошли рябью. Кауфмо, ошарашенный и взбешенный, проявил удивительную прыть, умыкнув из-под её носа корзинку с вожделенным лакомством (он заметил их раньше всего) и раздал торопливо товарищам.
— Я и в вас эти пирожки затолкаю с луком, свистульки! И не буду испытывать ни скорби, ни угрызений совести! — оскорбленно-отвлекающе погрозил ей и, тявкающему у её ног, рад-койоту, аватар, увлекая в бег свою команду, гордо швырнув в Синюю бабусю последний надкушенный огрызок.

Глава 4. Парад...Женихов😝

Все так торопились кушать на бегу и спасаться от преследования, что не заметили, казалось, как дальше... начался просто форменный балаган. Пространство лихорадочно генерировало для наших героев одни "сказочки" за другими. То в египетской пирамиде мумия-фараон требовала придумать каламбур про сфинкса, иначе обещала привязать их туалетной бумагой к саркофагу. То в замке готического, под наблюдением Харона реки Стикс, доктор Франкенштейн пытался пришить улыбку Чеширского кота к своему монстру, отчего тот теперь постоянно рассказывал несмешные анекдоты. То в лесу самурай в шлёпанцах плутал вокруг собственной катаны, пытаясь найти выход из одной сосны))) Дон Кихот же чуть позже сражался с ветряной мельницей в шахматы, используя вместо фигур шашки. Каждая съеденная шашка издавала шутку про "РишельЯ и кольЯ". А после - за ними по пятам стал красться Человек-Невидимка, который громко чихал каждые пять минут, выдавая свое местоположение, и Дориан Грей, который жаловался, что фильтр красоты в смартфон нового поколения лагает, показывая ему морщины его портрета. 
Причём, каждый, из этих встречных чудиков, называл себя «потерянным женихом принцессы». И все они описывали одну и ту же девушку: высокая, смуглая, с раскосыми глазами, корону носит в виде бляхи на поясе, а на голове не носит и диадемы, красивая, с черными волосами и белыми бровями, левитирует и требует приносить ей тапочки силой мысли; никто никогда не видел страны, которой она правит, но каждый знает, как туда попасть.
Наконец, посреди танцпола, где Королер отбивал джагу с индийским раджой, а Кауфмо торговался с цыганским колдуном за рецепт правильного фаер-шоу, Кейн остановился.
— Так ну все... Хватит с меня! — судорожно приговаривал он, запальчиво бросая в костер веер карт таро и побрякушек с себя, от последнего поединка, и музыка стихла. Невидимка врезался в невидимую стену, а Дориан Грей споткнулся о собственную драму. — Хватит с меня этой дури или я окончательно тронусь прямо сейчас! Абсурднее и страшнее Приключений даже я не создавал за всю историю Удивительного Цифрового Цирка! Где, наконец, двоичный код возьми, эта дура в короне (или, хоть один, её дурак)!? Где хотя б, наконец, нормальные сказки ОО?
— Да что ты все «жили»- «были»? — прыснул, не удержавшись, Джекс, сидя на гигантском пучеглазом, желейном лягушкоподобном, цветке, с короной). — Уже определись — или были, или жили!
Кейн кивнул и... Заводил магические пассы Цифрового Цирка. Мир замерцал. Пряничные стены, тетрис-блоки, мумии и донкихоты растворились в коде. Команда оказалась под родным куполом, тяжело дыша и отряхиваясь от болота, гари и формальдегида.

Глава 5. Тайна Приключения с... обнимашками

Королер снял мантию короля, оставшись в домашнем свитере, и подошел к главной консоли управления.
— Поздравляю, господа, — сказал он, выводя логи системы на большой экран. — Сдается мне... Никакой потерянной принцессы и не существовало. Никаких её женихов тоже. 
— То есть мы рисковали жизнями ради фантома? — возмутился Кауфмо.
— Нет, — хитро улыбнулся Пузырек, подлетая экрану. — Оказывается... - он копнул на проверку потаенный код пишушихся параллельных реальностей, - Наши девочки — Помни, Гэнгл, Королева, Зубл, Риббит и Рогатта — решили, наверн, что мы заскучали и устроили нам сюрприз. Они написали скрипт-квест, собрали ассорти из сказок и запустили генератор случайных тропов. А вы, парни... прошли идеальный стресс-тест вашей самой яркой, хоть и самой абсурдной, реальности.
В дверях технического отсека показались виновники торжества. Прелестные женские цифровые помощники кокетливо-стеснительно поправляли причёски и наряды.
— Простите, если было слишком крипово, — нашлась Помни.
Кейн посмотрел на свою команду. Серебряно-золотые его волосы растрепались, стразы под гримом глаз немного съехали, красный сюртук был покрыт сажей от египетских факелов. Он вздохнул, подошел к девушкам и парням сгреб в охапку, сколько смог ухватить.
— За попытку — 8 баллов каждому, за каждого жениха😝 и бонус от меня и принцессы лично, — с улыбкой объявил он. — А теперь... Полагаю уж тааакое Приключение точно достойно небольшого сказочного пира!
Он запустил генерацию вкусняшек. Джекс уплетал синтезированные углеводы, Кауфмо весело мазал маслом булочку (под бдительным взглядом пустых тарелок), а Королер, торопливо жуя бургер, чертил схему идеальной защиты от несанкционированных порталов.
— Знаешь, коллега, — вдруг сказал... Локи, появляясь прямо в супнице Кейна (тот едва не захлебнулся). — Для Искусственного Интеллекта у тебя удивительно живой нервный срыв вышел. Держи, это тебе от меня. Защита от глупых принцесс.
Он бросил на стол амулет в виде смеющегося волка и исчез.
— Стразы в глаз попали, отклеиваются, — проконстатировал тот, помотав головой, чтоб убедить себя, что ему почудилось (нет глядя на потолок. — Но... знаете что? Следующий квест пусть пишут только Зубл и Кауфмо. И... Думаю, пожалуй, хватит с нас на сегодня сказок.
Все согласно загалдели, звеня виртуальными вилками и продолжая обсуждать ещё одно пережитое чудо Удивительного Цифрового Цирка.

[GazeRo888]

#посвящение
Топот искристых лисят... в шепоте сердца
+18
(Мемуары☺️ Артемиса Саламандера)
Глава 1. 

Я всегда считал, что самое безрассудное существо на свете — это... влюбленный. Не василиск, не дракон, а именно он. Потому что и от василиска, если повезёт, можно убежать, а от собственных чувств спрятаться невозможно, даже если ты - величайший магозоолог (относительной ) современности.
Гермиона(- Грейнджер) Уизли вошла в мой самодельный кабинет изучения магических животных в резиденции моей семьи ровно в пять утра. На ней была простенькая блузка и юбка, от её щёк пахло выпечкой и детским мылом. Чуть в стороне круги нарезали два одинаковых пятилетних рыжих, веснушчатых урагана с её чертами — Донни и Тонни. 
— Ньют, они опять пытались скрестить Нюхля с чайной ложкой, — выдохнула Гермиона, пытаясь поймать сыновей. Мальчишки, унаследовавшие материнский ум и отцовское обаяние, уже успели стащить со стола пробирку с сушеными флоббер-червями.
Я поймал их обоих одной рукой, другой возвращая пробирку на место. Мне было столько, что я уже боюсь вспомнить, сколько , но благодаря экспериментальному эликсиру омоложения я выглядел лет на тридцать три максимум: рыжие кудри вечно падали на один глаз, а взгляд оставался таким же виноватым и восторженным, как у старосты Пуффендуя. Эликсир подарил мне молодость тела, но совершенно бессилен был перед тем фактом, что мое сердце пропустило такт много лет назад, когда эта девушка пронеслась в коридоре Хогвардса с такой стопкой учебников, что её, казалось, не видно было, когда я вернулся туда после экспедиций.
— Они просто маленькие шаловливые Мерлины😝 , Мони, — улыбнулся я, сажая близнецов себе на плечи. Те тут же начали дергать меня за уши. — У них твоя гениальность, Роново чувство юмора и абсолютная неспособность сидеть на месте.
Она подошла слишком близко. В тесном кабинете запахло библиотечной пылью. Она поправила воротник моего пальто жестом, который был настолько личным, что сводил с ума сильнее любого заклинания страсти.
— Ты балуешь их, Ньют. И меня тоже. Это неправильно.
Это слово — «неправильно» — стало лейтмотивом последних лет. Наши тайные встречи, пока Рон ментально жил практически или отдельно, или с лучшим другом Гарри Поттером, хотя телом оставался с детьми и когортой родичей; наши поиски фантастических тварей по заброшкам замков знаменитых магов-любителей... разговоры до рассвета о теории магии; то, как мы оба замирали, если случайно соприкасались рукавами, и вообще, как вы понимаете, много чего))). Я не раз пытался перевести эту отчаянную привязанность к ней в дружбу родственников, убеждая себя, что так будет честнее. Но у меня ничего не выходило.

Глава 2. 

Я не выдержал окончательно, в один вечер... Когда шел дождь. Настоящий лондонский ливень, смывающий копоть с каминных труб. Я аппарировал в свой старый дом на окраине Тинворта вместе с женой — Тиной Голдштейн. С ней брак давно стал тихим, уютным партнерством двух людей, которых связывал приёмный сын, симпатия к моему отчиму и мачехе, наверное, мы слишком боялись прошлого друг друга, чтобы снова окунуться по-настоящему и полностью в чувства, наша история была скорее крепким товариществом, с лёгким флером романтики от невольного долгого сотрудничества, чем волной магии странного влечения друг к другу, пронзившего болезненно и навек. Может, поэтому неоткуда было взяться с её стороны ревности, громким скандалам. Мы сидели в гостиной, пили чай с чабрецом и... с Гермионой и Роном (близнецы были с дядями- близнецами), молчание становилось невыносимым.
"Он смотрит на тебя так, будто ты единственный источник света во вселенной, — тихо с улыбкой сказала телепатией Тина, глядя в окно и предлагая нам кексы. — А ты смотришь на него так, будто боишься, что свет погаснет". 
"Ох, Артемис, Гермиона, вы ж как дети, совсем не умеете скрыть. - прибавил мысленно Уизли, дав любя щелчок по клювику своей старенькой сове, что неизменно любила сопровождать его в гостях. - Да и не надо, мы видим, вы выжигаете друг другу души этой бесполезной и неумелой маской дружбы".
Меня, и ту, что носила когда-то фамилию Грейнджер, как молнией дементора пробило, синхронно. Тянуть дальше нельзя. Если есть хоть капля уважения к ней, мужу Гермионы, всем детям, и нашим родным, нужно вскрыть, наконец, без обиняков этот нарыв.
Тина наложила чары тишины на часы, прочитав мои мысли. Рон в поддержку с пониманием, но с долей неловкости пожал мне руку. 
— Ещё чаю, Мони? — чтобы пробудить мою смелость, предложила жена.
— Нет, спасибо, милая! — голос той звенел от напряжения, мы все городили бытовую болтовню, пытаясь оттянуть неизбежные слова (точно - какие ж мы все ещё словно дети!) . — Рон, представляешь, Донни и Тонни пришло письмо с Пуффендуя лично от Дамблдора! нам нужно поговорить о том, как б собрать их к началу этого учебного года поэкономнее, но и поэффективнее, да поскорей... 
— Поздравляю, они будут легендами курса.., конечно,.. — взволнованно-рассеянно перебил я, собираюсь с духом. Мой голос звучал, как у мальчика, путавшего "заклинание" и "заклятье". Я встал, подошел к центру комнаты и посмотрел на почти ещё совсем юную (в моих глазах) девочку, которая занимала мои мысли последние полвека минимум.
— Рон. Тина. Гермиона! Я больше не могу. Я пытался похоронить это под косвенным родством, списывал это на отблески минулых отношений, пытался забыть, зарывшись под грудами путешествий и справочников по уходу за лукотрусами, прикрывался отеческой заботой о близнецах, я заставлял изо всех сил себя видеть в тебе только друга. Но я сдаюсь. Скажу это ещё раз, при всех: прости, Мони, но... Я люблю тебя, все сильней. Мерлин праведный, как же безрассудно я прикипел к тебе, уже давно,... я ненавижу себя за это и не могу вам всем смотреть в глаза. Но, с тех самых пор, как увидел старшеклашкой с книжкой под мышкой, ничего не помогало от мысли: "Почему я не могу повернуть в пять время не только эликсиром?..". Возможно, поэтому я тогда и сбежал из учительской школы магии — потому что понял, что пропал.
Слова вырвались наружу, тяжелые, горячие, освобождающие. Я ждал криков, обвинений, давания в морду, битья посуды заклинаниями и круциатусов. 
Рон... Облегченно вздохнул и первым нарушил звенящую тишину:
— Ну наконец-то. Саламандер, если бы ты тянул еще месяц, я бы взял грех на душу и одарил б сам тебя Конфундусом. Мы с Гарри догадались еще на твоем том уроке в День Святого Валентина, что нам тогда не показалось... Когда ты при всех факультетах публично заступился за Гермиону и, перед тем, как отпустить нас пораньше, ты...
Гермиона закрыла лицо руками. Ее щеки запылали.
— Ах, я до сих пор помню этот поцелуй... Прости меня, Тина, Артемис... — прошептала она сквозь слезы, обращаясь к мужу, она осторожно поправила ему рыжие волосы. — Рон, прости. Я могу сказать тебе то же, что и он. Я тоже влюбилась в него ещё тогда... Но до последнего пыталась с этим тоже бороться... Простите...
— Ты была долго просто моей лучшей подругой, — мягко ответил Рон, после молчания. — И счастье твоё мне важно. Это ты прости, если не сумел его дать, но я тебя тоже люблю. Потому... отпущу, без единого судебного крючкотвора. Только давай сделаем это быстро, ради мальчиков. Им скоро в школу. Пуффендуй ждет своих барсучат.
- И я скажу так, дорогой! - кивнула мне супруга.
— Изгнание, — вдруг выпалил я, поворачиваясь к ним всем. Мое сердце колотилось где-то в горле. — Я попрошу Визенгамот об изгнании. Или о понижении лицензии до смотрителя старой музейной совятни, куда никто почти никогда не ходит. Мое имя... оно наделало и так ошибок, и... не должно пятнать хоть биографию Донни и Тонни. Когда они пойдут учиться, никто не должен тыкать в них пальцем из-за скандального профессора.
И в этот момент прямо из моей груди, там, где ребра сходятся над сердцем, раздался тихий хрустальный звон. Я едва не потерял сознание и закачался, запрокинувшись телом назад и повиснув на левитации неведомой магией. Не успел и моргнуть, как... Воздух задрожал, исказился, и на потертый персидский ковер спрыгнуло полупризрачное создание. Маленький лисенок, сотканный из густого лунного света, его шерсть мерцала белоснежным оттенком серебра, а глаза были цвета глубокого космоса. 
Гермиона подверглась тем же силам, почти в один момент со мной, ахнула, прижав ладонь к губам. Из-под ее пальцев, разрывая ткань блузки, выскользнула вторая зверушка — изящная лисичка, пушистая, теплая, состоящая из чистого солнечного золота. 
Лунный лисенок сделал неуверенный прыжок к золотому. Они ткнулись носами, издав звук, похожий на перезвон колокольчиков, и принялись играть, гоняясь за собственными хвостами-привидениями.
Звери прыгнули на руки — лунный - ко мне, солнечный - к Гермионе. Острая, холодная и одновременно согревающая вспышка пронзила наши сердца. Лунный лисенок лизнул меня в подбородок шершавым призрачным языком. По венам побежало жидкое пламя. Боль в старой спине исчезла. Я почувствовал себя восемнадцатилетним, полным сил, способным обогнать гиппогрифа. 
Золотой лисенок проделал то же самое с Гермионой. Усталость молодой матери двоих активных детей, груз супружества и наличия многочисленной родни — всё это осыпалось с нее золотой пыльцой. Она стояла посреди нашей гостиной возраста старшекурсницы Хогвардса, сияющая, с гладкой кожей и глазами, в которых плясали солнечные блики. Омоложение коснулось и Рона с Тиной — стресс ушел, морщины тоже с сединой, оставив лишь ясную, звенящую лёгкость.
Лисята снова вернулись к игре, теперь переплетаясь хвостами.
— Кажется, наши сердца сами проголосовали против Вашей ссылки, Профессор Саламандр, — дрогнувшим голосом произнесла помолодевшая Гермиона, делая шаг ко мне.

Глава 3. 

Разводы мы, заручившись согласием родителей обеих сторон, действительно оформили за три дня. Министерство, зная, кто такие Рон Уизли и Гермиона Грейнджер, сработало безупречно. Никакой огласки, никаких статей в «Пророке». Мы остались друзьями семьями — Рон часто ужинал с Сенекой и Дианой Грейнджер, обсуждая успехи мальчиков, а Тина сдавала ему комнату, увлеклись изучением пар, чьи сердца породили волшебных зверей (оказалось, явление крайне редкое, связанное с высшей формой эмпатической магии).
Лисята остались нашими питомцами и очень скоро подружились и с совой, и с Нюхлем, и... С Шебби и Лакши, упражняясь в шутливом споре, кто из них ярче и красивее сверкает). Я прихватил их в питомник Хогвардса, чтобы изучить и занести в справочник для будущих поколений. Ведь... Больше не было смысла прятаться от всего, что нас связывало, и больше не хотелось, с приятным волнением вернулся преподавать факультатив "Уход за магическими существами". Директисса Макгонагалл, всё-таки уломавшая Альбуса на свое преемство этого поста, хитро щурясь поверх очков-полумесяцев, отлично памятовала про то "приключение", потому... выделила мне не только все часы факультатива, но и кураторство над первокурсниками Пуффендуя. Того потока, где будут учиться близнецы Уизли. Чтобы мальчики были под присмотром. Под моим очень влюбленным, абсолютно счастливым и слегка нервным присмотром.
Донни и Тонни были вне себя от блаженства. 
— Значит, ты теперь официально - наш папа? — после моего рабочего первого дня спросил Тонни, болтая ногами, сидя на моё столе в кабинете Магозоологии. Новоиспеченные ещё одни любимцы, которых мы назвали Искорка и Эхо, попивали молочко со своими новыми друзьями, мурча и топоча лапками по настилам зооуголка комнаты.
— Ещё нет, но скоро, — кивнул я, одним глазом проверяя эссе третьекурсника о брачных танцах штырехвостов. А другим - правильно ли прописывает его брат простейшую таблицу "тавров" греческих подвидов.
Вошла Гермиона передать обед малышам и мне (да и просто она хотела дать почитать Тине что-то из некромантских романов из библиотеки). 
- Ой! - только и сказала она, невольно услышав наш разговор.
"Попалась, моя лисичка!" - отчего-то сам собою я... встал перед ней на одно колено, быстренько сколдовав кольцо для любимой. И предложил руку и сердце.
Она сказала: "Да".
— Ура! — завопили хором близнецы. — Теперь ты можешь целовать маму по-настоящему!
- Тише! Здесь вы - прежде всего, мои ученики, не заляпайте домашнее задание - слегка журя, я мягко потрепал каждого за ушко. - А то лишу Пуффендуй парочки баллов!
Свадьбу мы решили сыграть в Тайной Комнате, не дожидаясь каникул, но приурочив ее к нашему знакомству. 
Гермиона отказалась и от традиционных мантий, и от магловских пышных убранств. 
— Я хочу для тебя особенное, лисёнок! — заявила она, кокетливо погладив мне чуть вздернутый кончик носа и упорхнув к моей приёмной маме делать подвенечное платье.
Я сгорал от любопытства и предвкушения, но когда увидел его... Просто забыл как меня зовут: оно казалось сотканным из застывшего закатного тумана и расплавленного янтаря. Плотный лиф цвета слоновой кости оставлял полностью открытыми хрупкие ключицы и покатые плечи. Спина была обнажена почти до поясницы, удерживаясь лишь двумя тонкими золотыми цепочками, спускающимися вниз. Юбка состояла из сотен слоев невесомого газа, который переливался от бледно-лимонного до закатно-медового. Вместо фаты в ее каштановых, вновь ставших непослушными кудрях сидели крошечные бабочки и волшебная роса, переплетенных в диадеме из лепестков кремовых роз. Маникюр Гермионы украшала вязь рун вечной верности, светящаяся мягким телесным мерцанием.
Гостей было всего шестеро. Хагрид, в старом, маленьком фраке, плакал в бороду так, что дрожали стекла. Поттер, не успевший переодеться с джинсов и футболки, крепко обнял меня, сказав, что я наконец-то выгляжу человеком, которому дали дышать. Дамблдор явился в виде проекции своего старого портрета из кабинета директора, но его живые, смеющиеся глаза смотрели на нас с такой теплотой, что сомнений в благословении не возникло. Присутствовали, конечно, Рон, сжимающий в руках кубок с медовухой, сияющая Тина и главные свидетели переполоха — Донни и Тонни, которые сами захотели надеть маленькие парадные мантии факультета Пуффендуй, державшие Эхо и Искорку.
Церемонию проводил... Добби, на его голове сидел Нюхль с крылышками купидончика. Да, домовик Добби, которого мы вызвали специально. Он стоял на стопке книг, размахивая маленькой полуигрушечной палочкой, из которой сыпались золотые звезды.
— Нарекаю мистера Артемиса ("Ньюта") Фидо Саламандера и миссис Гермиону Джейн Уизли мужем и... ведьмой! — торжественно пропищал он.
Когда я наклонился, чтобы поцеловать свою невесту, мир, кроме неё, вокруг перестал существовать. Мои губы нашли ее — робкие, прелестные и притягательные. 
В ту секунду, когда они слились, произошло чудо. Лисенок лунного света и малышка солнечного света прекратили игру. Они встали на задние лапки напротив друг друга, вытянулись вверх, превратившись в две длинные полосы света — серебряную и золотую. Полосы обвились спиралью вокруг нас с Гермионой, поднимаясь от пола к потолку, сложившись в сердце и... Там, где они пересекались, вспыхивали созвездия, заставив даже далёкие старые знамена Гриффиндора и Пуффендуя светиться изнутри.. Свет уплотнялся, превращаясь в миллионы крошечных лепестков из бабочек — одни черные, впитавшие звездный свет, другие прозрачные, наполненные дневным солнцем. Потом лепестки посыпались на нас теплым душем из падающих звезд, убежавших в форму лисьи лапок и... Наконец, принявших форму Искорки и Эхо вновь.

Глава 4.

Позже, когда гости разошлись, а Хагрид увел сонных, счастливых близнецов в их комнатки пуффендуйцев, мы остались вдвоем в моем кабинете. Комната утопала в том самом звездопаде из лепестков. Они не гасли, а мягко пульсировали в такт нашему сердцебиению, освещая сумрак жемчужным светом.
Гермиона стояла у окна, и лучи луны путались в ее волосах. Открытые плечи, нежный изгиб шеи, линия спины, перечеркнутая тонкими цепями платья — я чувствовал, что сейчас просто сгорю, если не прикоснусь к ней.
— Они выросли, — тихо сказала она, имея в виду наших мистических компаньонов. Золотая и серебряная магические сферы, полупрозрачные и искристые, в которых дремали лисы, теперь висели под потолком, они плескались там в волшебном сиянии, размером с хороших охотничьих собак. — Стали взрослыми духами-хранителями.
— Я, к своему стыду, не успел их изучить так быстро, как хотел б... Но уверен, что они питаются счастьем, — ответил я, подходя сзади. 
Я робко провел щекой по её лопаткам и затылку, сверху вниз туда, где начиналась открытая спина. От одного этого осознания стало жарко. 
— Я думал, мое сердце сошло с ума, Мони, — прошептал я. — После войны, после тюрьмы, после всех тех мытарств. Я носил его в кармане рядом с взрывопотамом. А оказалось, оно просто ждало твоего разрешения.
Она повернулась в моих объятиях. В ее глазах отражались целые галактики, рожденные нашими лисятами.
— Я знаю, ты тоже помнишь тот сон про магию Энигмы, Ньют, где мы в лесу... 
Я не дал ей договорить, гладящим жестом распуская ей причёску и расстегивая свою извечную безрукавку (она сама попросила меня не менять привычный костюм на торжество).
Я поднял ее на руки легко, словно она весила не больше пушинки и легонько покружил. Она стеснительно - доверчиво прижалась к моему сердцу. И тут... Мои губы и руки снова нашли ее, жадно, изучая каждый миллиметр, боясь верить своей сбывающейся мечте, заново, но теперь наяву знакомясь с девушкой, которую я любил, как мне сейчас казалось, всю жизнь. 
Мои ладони скользнули по ее открытым плечам, спустились вдоль позвоночника. Платье соскользнуло с нее беззвучно, распадаясь облаком солнечной пыльцы. Под моими пальцами и дыханием оказалась хрупкая и маленькая карта ее тела, испещренная следами героини, которыми я восхищался- старыми шрамами от битв и... родов (как я угадал тогда?!.. - я не нашёл ответа, потеряв голову от томления и... смелости - я повалил её на свой стол и стал лобызать её шею и животик, чуть прикрывая его самый низ и ее грудь, оставшись в одних брюках). Она отвечала мне с осторожной исследовательской робостью, с какой когда-то листала страницы «Истории Хогвартса», проводя кончиками пальцев по моим старым шрамам, целуя ямочку между ключицами.
На точно укрывали крылья из живых, прохладных лепестков лунного света. Над нами кружили взрослые духи-проводники, создавая купол из мягкого свечения, оберегая наше пространство от всего мира. Здесь не было места стыду или спешке. Была только тихие взаимные стоны и бесконечное сплетение объятий.
Ее пальцы запутались в моих рыжих кудрях, прижимая меня ближе. Когда волна наивысшего блаженства накрыла нас, комната вспыхнула ослепительным белым светом. Серебряный и золотой духи метнулись навстречу друг другу, сливаясь в единое целое на одно мгновение, и рассыпались миллиардами настоящих, живых звездочек, которые втянулись в потолок, навсегда запечатлевшись в древесине старинного замка...
Не помню через сколько мгновений спустя, с лёгкой полудремой мы полулежали на кресле-качалке. Головка Гермионы, одетой в легкое кимоно покоилась на моем плече, снова в привычной старинной расстегнутой рубашке, и я слушал, как успокаивается ее сердце. 
— Знаешь, — сонно пробормотала Гермиона, рисуя узоры на моей груди, — кажется, моим сыновьям придется привыкнуть, что их отчим — самый известный магозоолог, куратор Пуффендуя и ходячий заповедник астральной фауны.
— Главное, что он постарается быть не хуже, чем их отец, — ответил я, целуя ее в лоб.
Где-то в коридоре послышался топот маленьких ног. Дверь скрипнула. Мы переглянулись, мгновенно приводя в порядок разметавшиеся листы и карты бытовыми чарами, но оставляя в воздухе легкий аромат магии.
В кабинет заглянули две заспанные мордашки Донни и Тонни. Они были в пижамках...с лисятами.
— Пап? — протянул Тонни. — Нам приснилось, что с потолка идет снег из звезд. Можно к вам?
Я встал с Гермионой и создал маленькие подушки с одеялком на качалку. Два чуть курносых метеора тут же нырнули под него, их мама обняла их обоих с одной стороны, я - с другой.
Впереди была целая вечность, полная уроков по уходу за соплохвостами, собраний кураторов потока), новых открытий в области эзотерической зоологии и... моей любви, которая оказалась самым хрупким и самым прекрасным, и бесконечно волшебным, что блестинок следов лапок маленьких искристых лисят...

[GazeRo888]

#эксперимент
Лучшее заклинание

(Как все было до...😝 )

Тонни ткнул меня локтем в бок так, что я чуть не уронил серебряную вилку.
— Смотри, — прошипел он мне прямо в ухо, брызгая в глаз тыквенным соком. — У профессора Флитвика пятки сверкают! Это потому что его учебники опять на завтрак съели лимонную дольку?
Я фырнул. Он всегда придумывает самое смешное. Мы с ним рыжие, конопатые, курносые и вообще одно лицо, только у меня веснушка под левым глазом, а у него — над правым. И мы первоклашки Пуффендуя. 
Проблема в том, что мы привыкли шалить. Дома, у нашего нового папы, Ньюта, это называлось «допустимое замаскированное наблюдение за повадками Нюхля». А здесь, в Хогвартсе, директор Макгонагалл называет это «нарушением школьного распорядка». 
Вчера мы превратили лестницу на Астрономическую башню в эскалатор. Ну, просто чтобы быстрее было. Сегодня утром выпустили из теплицы Профессора Стебль десяток летающих кочанов ойкающей капусты, которые гонялись за слизеринцами. Было очень весело, пока капуста не попыталась съесть галстук Хагрида. 
Нас поймали. Директор Макгонагалл смотрела на нас поверх своих очков так строго, что даже мои веснушки захотели сбежать со щек.
— Мистер Тодд... — начала она (мы разрешаем называть себя Донни и Тонни, но ей лень запоминать). — И мистер Энтони. Вы позорите свой факультет.
— Мы не позорим, мы его веселим! — бодро отрапортовал брат.
Тут дверь кабинета приоткрылась, и внутрь просунулась знакомая взъерошенная макушка. Кудрявая рыжеватая челка падала тому, кто пришёл, ровно на один глаз, а нос был такой же вздернутый, как у нас. Профессор Саламандер. На вид — юноша-студент, которому самому бы сидеть за партой, а по паспорту — давний, как мы поняли, но лучший в мире, магозоолог и самый прекрасный на свете папа. Приемный, конечно, но попробуй объясни это сердцу, когда он печет для нас (вместе с мамой, Гермионой) фирменные пироги с патокой.
— Минерва, голубушка, — пропищал он голосом, полным вселенской надежды. — Они же еще маленькие. В них бурлит жизненная сила! Сегодня для снятия гиперактивности на факультативе «Фантастические твари» я дам им вычесать щетинобрюхов. Щетинобрюхи отлично вытягивают лишнюю энергию...
Директор Макгонагалл сняла очки и устало потерла переносицу.
— Мистер Саламандр, они вчера пытались накормить Флитча кормом для котов-лунатиков, чтобы посмотреть, будет ли он мяукать на полнолуние. Вычесывание щетинобрюхов — это поощрение в такой неуправляемости. 
— Тогда... — папа вдруг хитро улыбнулся, и его нос сморщился точь-в-точь как у кролика-пчишки и прошептал ей на ушко. — Я сам их проучу. Лично. Методами эмпатической зоологии.

(1-сна)))

Макгонагалл посмотрела на наши перепачканные черничным пирогом физиономии, потом на сияющего Ньюта, тяжело вздохнула и махнула рукой, еле слышно ответив:
— Только без очередного разрушения замка, Артемис. Проучи их так, чтобы они увидели себя со стороны.
Кабинет факультатива выглядел как склад безумного чучельника после землетрясения. Но посреди этого хаоса стоял пустой стол, освещенный теплым золотистым светом.
Ньют поправил свое пальто, которая вечно топорщилось от спрятанных в карманах зверушек, и посмотрел на нас абсолютно честными глазами.
— Итак, сынки. Проблема вашего поведения в том, что вы считаете хаос забавным. Сейчас мы это исправим. Задание простое. Видите эту коробку?
На столе стояла резная шкатулка. Он щелкнул пальцами. Крышка откинулась, и оттуда вырвался пищащий рой. 
Орды микипупсов! Неопасные, но жутко вредные волшебные полукрыски-полузмейки. Серые, пушистые, с крошечными лапками-ручками. Они заверещали сотней противных голосков и бросились врассыпную по всему кабинету, хватая всё блестящее.
— Ваша задача, — спокойно продолжил Ньют, делая пометку в журнале, — поймать всех микипупсов до единого.
— Легкотня! — хором выдохнули мы и ринулись вперед.
Но на деле, а не на словах, волшебные зверушки оказались ещё более быстрыми, чем наша жажда баловства: одна из них залез мне за шиворот, другая стащила у Тонни шнурок с ботинка. Пока мы ловили этих поганцев, выяснилось главное. Каждый микипупс держал в зубах кусочек чего-то перламутрового. Разбежавшись, они растащили по всем углам, шкафам, люстрам и даже по рогам каменного единорога в коридоре кусочки жемчужных ягод. 
А на столе лежал незаконченный пазл. Огромный, мерцающий. Картина спящего единорога, именно того вида, какого надо было собрать в домашнее задание. 
Чтобы сделать это, нужно было найти все 88 дольки ягод, отобрать их у визжащих микипупсов (которые швырялись ими друг в друга и в нас) и выложить идеальную форму магической коняшки.
Мы пыхтели битые полтора часа. Кабинет превратился в поле битвы. Жемчужная крошка хрустела под ногами. Тонни сидел верхом на книжной полке, пытаясь достать последнюю ягодку из пасти особо наглого микипупса. Я висел вниз головой, зацепившись мантией за канделябр. 
И тут раздалось вежливое:
— Кхм-кхм. Посторонитесь, молодые люди. У меня сеанс самоистязания через полчаса, я должен репетировать падение.
Это был Почти Безголовый Ник. Его голова болталась на паре сантиметров кожи, а сквозь полупрозрачное тело была видна гора разбитого фарфора — кабинет стремительно наполнялся призраками. За Ником плыл Барон Истории — самый занудный призрак школы, который обожал читать лекции о дате подписания Эдинбургского пакта 1428 года. Он увидел рассыпанную жемчужную пыль и немедленно начал монотонно вещать о химическом составе перламутра.
Но самым страшным были, откуда ни возьмись, как из-под земли выросшие домовики. Откуда-то снизу, кружась в фуэте, полезли толпы домовиков-балерин. В пачках, с пучками укропа на голове, они начали собирать осколки чашек, протирать пыль и ставить нам подножки своими пуантами, напевая фальшивыми сопрано: «Ах, какой беспорядок, маэстро Ньют будет недоволен!»
Хаос достиг апогея. Миципупсы верещали, Барон гудел об аграрной реформе XIV века, балерины крутили фуэте, а мы с Тонни сидели на полу, покрытые липким жемчужным сиропом, и понимали, что быстрее тронемся умом, чем просто поймём, что к чему. 
Я огляделся в поисках папы, чтобы пожаловаться. Он якобы пытался навести порядок, тянулся за микипупсом на шкафу, поскользнулся на лужице сиропа, замахал руками, врезался в глобус, тот покатился и сбил стремянку, на которой стоял Тонни. Брат рухнул прямо в центр стола, аккурат на разложенные нами детали пазла. 
Раздался тихий, идеальный щелчок. Последняя деталь встала на место. Спящий единорог вспыхнул мягким лунным светом.
Наступила звенящая тишина. Смолкли микипупсы, зависли в воздухе балерины, поперхнулся своей лекцией Барон.
"Профессор Саламандер" вылез из-под перевернутого аквариума с жаборослями, отряхнул колени и посмотрел на картину. Потом на нас. В его глазах плясали такие знакомые ласковые рыжие чертики.
— Что ж, — сказал он, почесывая чуть вздернутый нос. — Формально задание выполнено. Единорог собран. Но видели ли вы себя со стороны, шилопопки?
Он подошел к столу. Вместо того чтобы ругаться, он сгреб нас обоих — липких, пахнущих пылью веков и крысиным визгом — в свои худоватые, но невероятно крепкие объятия. От него пахло шерстью невиданных зверят, нашей мамой и маленьким солнышком.
— Лучшее заклинание против непослушания знаете какое? — тихо спросил он, ероша наши одинаковые рыжие вихры.
— Экспеллиармус? — предположил Тонни, пытаясь незаметно вытереть руки о его жилетку.
— Нет, — улыбнулся папа. — Самое сильное контрзаклятие — это уважать меня, вашу маму и учителей. Потому что когда вы устраиваете балаган, кто-то обязательно наступит на хвост нюхлеру. А нюхлеры злопамятные и обидчивые. И тогда вместо вкусного ужина вас ждет диета из дождевых червей.
— Как профессор Слагхорн? — ужаснулся я.
— Примерно, — кивнул Ньют. — Хотя ему, кажется, даже нравится.
Сверху спланировал Безголовый Ник, деликатно кашлянул:
— Бесподобный урок педагогики, коллега. Я запишу его для своего клуба унылых привидений.
Ньют подмигнул, но прижимать нас стал только сильнее.
— Кажется, завтра нам предстоит долгий разговор с директором Макгонагалл, — пробормотал он. — Но я надеюсь, она оценит художественную целостность вашего единорога. 
Мы переглянулись. Быть главными хулиганами Пуффендуя оказалось здорово. Но быть сыновьями Ньюта — заклинание куда более мощное. Даже если ради этого приходится собирать пазлы среди орд визжащих микипупсов и танцующих лопоухих сорванцов с укропом на плешивых макушках.

2 - и... наяву )

...Если честно, я думал, что знаю толк в хаосе. Хаос — это когда Донни подсовывает мне вместо зубной щетки хвостик шуршунчика. Или когда мы меняем местами таблички на дверях туалета Миртл и кабинета Зельеварения. 
Но то, что устроил наш приёмный папа в кабинете своего факультатива — это был высший пилотаж. Настоящий, ядреный, незабываемый бедлам.
— Ваша задача, — сказал он тогда эхом, куда-то подевавшись, своим ангельским голоском, — проявить командный дух.
«Командный дух», в виде микипупсов (такие ехидные полукрыски-полузмейки), сразу цапнул меня за палец, спер значок старосты с мантии случайно зашедшего пятикурсника-Когтевранца и уволок его под шкаф. 
Донни решил, что загонять их метлой — скучно. Он трансфигурировал свою сумку в маленькую собачку породы терьер. Идея была гениальной! Терьер лаял голосами павианов, микипупсы пугались, роняли жемчужные ягоды, а мы должны были их подбирать. Только вот они быстро смекнули, что к чему, перестали разбегаться и пошли в контратаку. 
Через двадцать минут сумка брата-собачка запуталась поводком в бороде Полтергейста Пивза (тот заглянул на шум, получил горстью жемчужной пыли в нос и улетел жаловаться), а я обнаружил, что вишу на люстре. Подо мной танцевали домовики-балерины. Целые толпы! Откуда Хагрид взял столько пачек размера XS?! Они прыгали вокруг огромной ноги Почти Безголового Ника, который застрял в стене и теперь жалобно просил передать леди Гризельде, что он задерживается. 
А в углу сидел зануда-призрак, Учитель истории. Микипупсы выстроили из украденных ягод слово «ПРИДУРКИ», и Барон Истории принял это за наглядное пособие. 
— Обратите внимание, господа студенты, — гундосил он, паря над потолком. — Данный рунический символ эпохи упадка наглядно иллюстрирует деградацию образовательной системы во времена правления королевы Мэб...
Я посмотрел вниз. Мой брат Донни, снова ставший человеком, стоял по колено в жемчужном желе и пытался вытащить застрявшую между половицами волшебную палочку.
И тут я понял гениальный план папы. Ему не нужен был собранный единорог. Ему нужно было, чтобы мы сами прекратили этот карнавал преисподни😝 . 
— Донни! — крикнул я. — Забудь про палочку! Собирай красные куски слева, я беру синие справа! Балерины, вальс номер три, живо расступились!
Мы работали как проклятые. Мы ныряли в горы старого тряпья за убегающими микипупсами, извинялись перед Ником, отдавшим нам свой кусок пазла («О, благородные мученики порядка!» — всхлипывал он), затыкали Барону историю его же собственным параграфом и строили пирамиду, чтобы достать последнюю ягоду с рожка каменного единорога. 
Когда последняя деталь встала на место со звонким «крак», вся эта нежить просто растворилась. Домовики сделали прощальное гран-плие и исчезли с хлопком, оставив после себя запах лаванды. Призраки утекли сквозь стены. Миципупсы свернулись клубочками и захрапели в банке из-под лакричных конфет.
В кабинете стало идеально чисто. Только мы с братом стояли посреди комнаты, похожие на две ходячие сахарные скульптуры.
Папа вышел из-за шторы, где он якобы искал «выпавшую контактную линзу любимой саламандры». На нем не было ни пылинки. Курчавая челка по-прежнему кокетливо закрывала один глаз.

P.S

— Ай-яй-яй, — протянул он, глядя на наше боевое крещение жемчугом. — Какие вы у меня... инициативные.
Он не стал снимать с нас баллы. Не стал заставлять чистить котлы. Он просто шагнул вперед и сгреб нас в кучу-малу. Рыжую, липкую, теплую. 
— Знаете, почему ваша мама волнуется, когда вы сбегаете в Запретный лес? — спросил он, и его голос вдруг перестал быть похожим на голос студента-шалопая. Он стал нормальным, взрослым. Папиным. — Не потому, что там акромантулы. А потому, что она любит ваши рыжие носы целыми.
Я уткнулся носом в его плечо. Оно было острым, но надежным.
— То есть, — глухо пробубнил я, — лучшее заклинание — это «Люмос» в сердце родителей?
— Лучшее, — засмеялся он, и его нос смешно дернулся. — Да, и оно произносится так: «Папа, мы больше не будем выпускать мантикр из чемодана». 
— А второе условие? — подал голос Донни откуда-то из-под моей левой подмышки.
— Второе — искренне верить, что говоришь правду, — серьезно ответил Ньют. — А сейчас - марш в душ. Иначе Директор придет к нам на чай, увидит ваш жемчужный панцирь и решит, что в замке завелись новые, неслыханно красивые волшебные зверята. И я вынужден буду вас занести в свой учебник, а я ведь не планировал пока это делать😝 
Мы шли по коридору, оставляя на старинных плитах мокрые радужные следы. И я точно знал: завтра мы, может быть, и натянем кому-нибудь из слизеринцев шляпу на уши. Но сначала спросим разрешения у папы. Просто на всякий случай. Чтобы не портить идеальный пазл магии его сердца.

[yosae32sinsa]

#вариация
Книга Черного Алмаза
!Высокий уровень 18 +!

Пролог. Песок, который помнит всё

Ветер пустыни не стирает шрамы с лица земли. Он лишь заносит их тонким слоем пыли, пряча истину от глаз живых. В низовьях Нила, где вода становится черной и густой от ила, стоял город Саккара — сердце неизученного Царства. Здесь правил фараон Джосер, Последний из Династии, Вечный Сын царившего тут Анубиса.
Так гласили барельефы на стенах храмов, сложенных из темного-темного известняка. Но стены лгут. Камень покорен резцу того, кто платит за работу кровью, серебром и черными алмазами, что добывали в копях к югу от первых порогов.

Глава 1. Маска из живого серебра

Тронный зал пах гнилью, миррой и жженым волосом. На троне из черного дерева сидел мальчик лет четырнадцати. Его ноги, тонкие как тростник, едва доставали до подставки для ног в виде волчьих лап. На голове покоилась тиара из серебра со змеями, поддерживающими Крест Повелителя с Головой Черного Волка, и аккуратный парик из косичек в форме короткого каре, но взгляд его подведенными глаз под ней был почти пустым.
Ведь сирота - Джосер с самого раннего детства отличался очень слабым зрением. Инфекция, попавшая в рану на кадыке (что прикрывал украшением) три года назад, выжгла его изнутри. Гной разъел кости, превратив суставы в хрупкое стекло. Мозг мальчика плавился в лихорадке, превращая реальность в обрывки бреда. Единственное, что он понимал четко — это боль. И Лейлу - привезенную с дальних стран девушку, одного с ним возраста, без роду и племени.
Верховный жрец Анпу подошел к трону сзади. Его руки, скрытые в складках черного льна, были холодны. 
— Великий, народ ждет твоего лика, — прошептал он. — Сегодня тринадцатое полнолуние. Праздник Открытия Путей.
Нестарый, но не слишком юный, советник-главный зодчий, славившийся разного цвета глазами, с этими словами взял со столика серебрянную маску (все в этом странном граде делали по-своему, как будто он был отдельным Египтом). Она была безупречной работы: юное, милое лицо бога, глаза которого инкрустировали обсидианом. Жрец наклонился к уху фараона:
— Смотри прямо, сын Вечного Стража. Не моргай. Они должны видеть божество, а не страдания плоти.
Когда слуги выкатили паланкин на площадь, люди пали ниц. Они видели сияющий профиль сквозь прорези маски. Они не знали, что настоящий Джосер спит внутри своих бинтов, похожий на недоделанную мумию. Каждую ночь, пока яд в кубке погружал мальчика в беспамятство, Анпу срезал скальпелем потемневшие лоскуты кожи с его щек и переносицы. Культ Анубиса требовал эстетики смерти. Фараон должен был выглядеть так, будто уже наполовину шагнул в Дуат.
Рядом с троном стояла колесница Лейлы. У нее не ходили ноги, головка была гладкой, разрез глаз словно сам собою чуть подведен причудливыми природными тенями, а губы и спина были покрыты узором из тёмных аккуратных пятен. Рабы толкали ее повозку, выполненную в форме львиного тела. 
«Сфинкс», — думал народ. — «Невеста, которую подарил ему Анубис».
Лейла смотрела на толпу огромными светло-зелёными глазами. Ее губы шевелились, но звука почти не было. Горло ей повредили при рождении. Она могла только едва слышно издавать отдельные нотки, когда эмоции становились невыносимыми. Сейчас она молчала, прижимая к груди подаренный фараоном кулон с Весами Душ.

Глава 2. Тринадцатое полнолуние и Книга

Храм Анубиса отличался от святилищ Амона-Ра вниз по реке. Никаких колонн в виде папируса. Только строгие квадраты черного гранита, утопленные в землю. Внутри царил мрак, разгоняемый лишь мокрым светом черных алмазов. Серебро здесь прибавлялось неуловимо за неделю, покрывая дома и родичей служителей сытостью на многие века вперед.
Мужи города стояли в темноте. Каждые тринадцать полнолуний они обязаны были сдавать экзамен Верховному жрецу. Зодчий Анпу ходил между ними, вслушиваясь в шепот.
— Читай, — приказал он молодому писцу.
— Глава о взвешивании сердца… «Не дай перу Маат перевесить мое… Пусть Тот запишет меня среди оправдавшихся…» — дрожащим голосом читал юноша.
— Забыл строку о шакальей слюне, — равнодушно произнес Анпу. — Ты больше не муж. В каменоломни.
Культ держался на страхе перед неправильным переходом. Анубис здесь был не просто проводником. Он был таможней, которая могла отказать во входе, если подношения — зерно, серебро, кровь и молоко — оскудевали.
Женщины проходили свое испытание в Домах Очищения. Чтобы получить право выйти замуж, девушка должна была сама забальзамировать тело своего умершего родственника.
Лейлу готовили к последнему этапу. Ей предстояло набить полость груди отца (как ей сказали) опилками кедра. Ее тонкие, ловкие пальцы перебирали пряные травы. Она работала робко, с верой оглядываясь на Джосера. Мыслями она была там, в дворцовой купальне, где мыла рану юноше. Он единственный смеялся, когда она пускала мыльные пузыри через соломинку.

Глава 3. Кровь для Шакала

А той же ночью, когда город праздновал дарование урожая, Анпу спустился в подземелья храма. Лейла лежала на каменном алтаре, утомившись заваривать успокаивающий бальзам для хозяина. Она была прекрасна в своей диковинности: тяжелые ожерелья из обсидиана чуть приоткрывали округлости маленькой, груди, а серебряные края туники задрались, приоткрывая пирсинг в виде серебряно-черного перышка на сердце струился по плечам. 
Приближенные жреца — четверо крепких молодых мужчин (что месяцами не получали женщин, только на самые крупные праздества культа), — ждали у колонны. 
— Докажите свою преданность, братья, Верному Проводнику, — велел Анпу. — Он дарит вам честь подготовить саму невесту фараона к рождению Вечного Дитя Анубиса!
Услышав его приказ, два молодца заломали ей руки и обнажили её ноги по копчик, ткнув туда глубоко кинжалом и в затылок. Они поставили ей клейма иероглифами специальными перстнями. Другие два проделали тоже самое, но спереди, поставив узоры на хрупкую грудь девушки и зажав ей горло. 
Дейла не могла пошевелиться, когда вперед шагнул сам Анпу. Он совершил омовение рук в серебряном тазу и встал на колени перед алтарем. После он грубо лёг на Лейлу. Это длилось долго. Под сводами эхом отдавалось тяжелое дыхание жреца и мерный звон капель, падавших с серебряных крюков.
Его речи актив заклинаний прерывался слабым стоном жертвы, она... перестала сопротивляться. Ее глаза были широко открыты, сухие и блестящие. Она молилась. Но не Анубису. Она звала Исиду и Хатхор, прося скорее забрать душу маленького бедного больного фараона в Поля Иару, подальше от этих змеиных оборотней.
После жрец велел подать чаши. Кровь девушки смешивали с молоком священной белой шакалицы. 
— Возрадуйтесь и пейте, братья! — провозгласил Анпу. — Это амброзия вечности. Наш бог пьет силу непорочности, родившей Вечное Дитя ради него.
Жрецы пили, передавая чаши по кругу, пока Лейла медленно истекала кровью на гранит.

Глава 4. Сердце остановилось

На рассвете лекарь вышел из покоев фараона. Он нашел Анпу у окна, пересчитывающего чёрные алмазы.
— Господин, пульс нитевидный. Жар спадает. Боюсь, этой ночью…
— Заткнись, — оборвал его Анпу. — Дай ему маковый отвар. Двойную дозу. Если он умрет днем, я сниму с тебя кожу заживо и натяну на барабан.
Мальчик умер в полдень, когда солнце стояло в зените. Его маленькая рука, сжимавшая одеяло, разжалась. Лихорадка наконец отпустила его разум, и последние секунды жизни были абсолютно ясными. Он увидел свет и почувствовал запах хлеба. Ему стало легко.
Когда Анпу вошел в спальню, он застыл. План рушился. Без фараона он — никто. Город потребует выборов нового правителя. Культ изменится.
Тогда жрец принял решение.
Он сорвал серебрянную маску с мертвого лица. И подменили её своей, вольчей, из обсидиана. Плоть под ней представляла собой сплошную язву, покрытую запекшейся сукровицей и остатками клеящих мазей, но лицо Джосера было все ещё узнаваемыми и красивым. Анпу улыбнулся. Идеально.
Слуги обмотали тело ребёнка... Его собственной кожей. Но прежде чем наложить последний слой, Анпу достал острый серп. Он сделал надрез вдоль позвоночника мертвеца и начал снимать собственную кожу — ту, что еще сохранила эластичность. Он обернул ею фараона поверх ее, создав чудовищный бутерброд из человеческой плоти. 
Мумию усадили обратно на трон. На голову надели. В руки вложили другую мумию — крошечный сверток. Ребенок нищенки, умерший от голода, чьи внутренности вытащили через рот, чтобы сохранить идеальное лицо.
Зрелище тотчас было представлено народу, что от страха ещё больше уверовал в могущество бога их города и власть его жрецов.

Глава 5. Божественный наследник

Не теряя времени, потом Лейлу принесли в тронный зал на закате. Она была еще жива. Холод мрамора замедлил кровотечение, погрузив ее в странное оцепенение. 
Ее посадили на ступени у подножия трона. Положили на колени мумию младенца. Прижали ее безвольные руки к сухим ножкам подделки.
— Смотри, народ! — крикнул Анпу с крыши храма. — Бог дал плод! А вот - Невеста-Сфинкс, что родила нового Бога!
Люди на площади смотрели вверх. Они видели две фигуры на троне. Черная маска (теперь уже маска Анубиса) неподвижно смотрела вдаль. А рядом сидела окровавленная девушка с молоком, просачивающимся сквозь темные богатые одежды, держащая мертвого ребёнка в маске фараона. Солнце садилось, окрашивая их лица в цвет засохшей меди.
Анпу знал, что Лейла умирает. Истощение, плен и потеря крови делали свое дело. Он спрятал ее в тени балдахина, приказав рабам капать ей в рот смесь меда и вина, чтобы продлить агонию. Пока течет ее молоко — легитимна власть жреца, что освещает "мать" "Божественного дитя". Как только она испустит дух, начнется церемония обожествления "невесты", и культ продлится еще десятилетие.

Глава 6. Разящий глаз сокола

За восточной грядой холмов, в лагере армии князя Юга, лучник по имени Менкаур чистил свой лук. Он поклонялся Амону-Ра. Его хозяин собирал силы, чтобы уничтожить Саккару, этот гнойник, торгующий смертью.
Менкаур внедрился в ряды носильщиков, везущих дань в город Анубиса. Той ночью он искал воду и случайно провалился в дренажный канал под храмом. То, что он увидел в трещине пола нижнего зала, заставило его похолодеть.
Серебряные сосуды. Десятки. Наполовину наполненные свернувшейся кровью и скисшим молоком. А за алтарем — тайная комната, где на цепях висели иссохшие женские тела, украшенные как царицы. И свежие следы костра, где сжигали тряпки, покрытые пятнами алого цвета.
Менкаур выбрался наружу. Он бежал к главной площади, расталкивая паломников. Он влетел на ступени дворца, крича правду о кровавых чашах и содранной коже.
— Ложь! — взревел Анпу, появляясь на крыше. Голос жреца дрогнул. Лучник смотрел прямо на него, игнорируя фигуру на троне. Он узнал рост, узнал жесты. Он понял, что серебрянный идол с посохом — это кукла, которой управляет этот мясник.
Анпу понял, что разоблачен. Судьба жреца Анубиса всегда заканчивалась на колу. Он не мог этого допустить. Власть была слаще меда.
— Да будет воля твоя, Первый Шакал в Царстве Мертвых, наш единый бог! — воскликнул Анпу, воздев руки к небу.
Он разбежался по краю плоской крыши и прыгнул вниз.
Но он целился не в лучника. Он целился в Лейлу.

Эпилог. Город Пустоты

Удар был страшен. Тяжелое тело Верховного жреца-зодчего обрушилось на девушку сверху, ломая ей шейные позвонки и погребая под сотнями фунтов плоти и льна. Статуя Анубиса, украшавшая край крыши, пошатнулась и рухнула следом, расколов череп жреца ровно пополам.
Площадь замерла.
Лучник Менкаур стоял с открытым ртом, ожидая гнева толпы. Но толпа молчала. Люди смотрели на заваленный телами трон.
Фараон Джосер сидел, слегка накренившись. Черная маска Анпу криво сидела на его мумии, обернутой собственной кожей. В руках он держал мумию чужого ребенка. Казалось, мертвый мальчик смотрит на придавленную им же девицу. 
Никто не бросился поднимать жреца. Никто не осмелился снять маску с лица истинного царя. Страх перед гневом богов, которых они сами себе придумали, сковал их надежнее цепей.
Праздник закончился. Молоко скисло окончательно. Но Город Саккара начал пустеть на следующий день. Рабам надоело таскать камни для новых хранилищ, которые некому было заполнять. Земледельцам надоело отдавать половину зерна на масло для лампад в храме, где вечно празднуют смерть. Купцы ушли южнее. 
Трон остался стоять на площади. Ветер пустыни нес песок, засыпая ступни золотого трона. Маленький вечный царь продолжал держать на руках поддельного сына, слепо глядя маской жреца в сторону невидимых Полей Иару, куда давно улетела душа доброго, замученного болезнью мальчика и преданность тихо любившей его наложницы. Над городом кружили настоящие сыны Анубиса на земле - шакалы, привлеченные запахом медленного распада Царства Черного Алмаза.

[yosae32sinsa]

#новелла
(Высокий! Уровень +18!)
Неизданная пьесса Шекспира

Акт Первый. Золотая клетка

Архив Тауэра. Секретная перепись 1588 года.
_Изъято из личной библиотеки Её Величества после смерти Елизаветы I._
(Доступ разрешен только для глаз Короны под страхом обвинения в государственной измене.)

Лондон, поздняя осень 1587 года. Холодное дыхание тумана Темзы пахло гнилью, нечистотами и дешевым духами. Но за стенами Уайтхолла, куда милостью Божьей королевы Елизаветы был допущен молодой Вильям Шекспир, пахло воском, дорогим сукном и властью. 
Она была щедра на слова, но скупа на золото. После бунта Эссекса цензура сжимала горло искусства ледяными пальцами. Театр «Глобус», еще не отстроенный в деревяшках Саутуорка, ютился в старом зале при дворе, вынужденный ставить бесконечные хроники о Генрихах. Пьесы, прославляющие корону, церковь и нерушимость догм, собирали лишь дюжину сонных лордов. Истинное творчество — кровь, страсть, безумие — труппа выплескивала тайком, на грязных ярмарочных площадях у собора Святого Павла по праздникам, где стража редко рисковала появляться.
Вильям играл сам. Он выходил на доски в образе Леди Макбет или Яго, и зал замирал. Но истинной звездой его маленькой вселенной стал Мио ("так меня кличут" - как он представился при первой их встрече, но настоящего имени юноши так и не удалось узнать никому).
Рыжеволосый сирота с копной непокорных волнистых волос до плеч, он обладал нежными чертами и хрупким телом. В свои шестнадцать лет он был настолько изящен, что даже Шекспир, знавший анатомию лучше любого хирурга, поначалу принял его за переодетую девицу. 
— Ты слишком красив для пажа Ромео, мальчик, — сказал тогда Вильям, обходя Мио кругом в полумраке гримерной. — Твои скулы просят венца. Отныне ты будешь играть Офелию. И Джульетту. И королеву Анну в моих набросках.
Мио склонил голову. Для него, подобранного драматургом из канавы Ковент-Гардена, Вильям (не намного старший его) давно перестал быть просто наставником. Он был отцом, которого рыжий никогда не знал, не только требовательным режиссером, но и любящим другом, иногда на весь гонорар покупавшим тому сласти и книги.
— Я сыграю все, что скажешь, так, что камни заплачут, мастер, — тихо говорил парень.
И они играли вдвоем, став самой обсуждаемой парой Лондона. Голос Мио, тихий и чистый, рвал душу вернее любой лютни. Но чем выше поднималась звезда мальчика, тем чернее становились тени вокруг театра. Помимо того, что завистники говорили, что за обворожительную игру и прелестное личико парень продал душу дьяволу, а его покровитель на годовщину смерти отца Королевы ставил запрещённого ею "Кориолана".
Ещё один слух пришел вместе с ноябрьским туманом: министр короны Томас, человек безжалостный, фанатичный пуританин на словах и знатный распутник на деле, испросил у Королевы дозволения посетить представление. Не ради развлечения. Ему было поручено решить судьбу вольнодумцев: оставить им жалкую подачку двора или закрыть навсегда, отдав здание под склады шерсти.
Шекспир ходил по сцене как загнанный лев.
— Мы пропали, — бросил он своему управляющему. — Если Томас увидит наши уличные фантазии про Королеву, что спит с братом мужа да стражника, не боящегося посмеяться над попами, и нас вздернут за площади всей труппой. А если он увидит нашу придворную тоску, которую и так все ставят, чтоб вылизать блюдо придворных меценатов, мы умрем от голода.
В тот вечер Вильям задержал Мио дольше обычного.
— Тебе нужно увидеть настоящую жизнь, а не эти крашеные доски, — прошептал он, подавая юноше тяжелый бархатный плащ. — Сегодня бал у графа Саутгемптона. Надень женское платье, что сейчас модно. Чуть прибавь косметики. Стань невидимкой среди леди. Наблюдай за ними. Запоминай, как изгибается спина женщины, когда она лжет любовнику. Мне нужна воскресшая Анна Болейн от тебя завтра вечером, и чтобы министр поверил каждому твоему вздоху перед мечом.
Мио посмотрел на учителя долгим, преданным взглядом.
— Я стану лучшей женщиной Англии, мастер.

Акт Второй. Танец теней

Залы аристократика сияли сотней свечей. Музыка плавила воздух. Мио, затянутый в изумрудный шелк и художественное облако шалей, визуально смягчавшими изгиб шеи и плеч, рисовавшими маленькую грудь и мягкую округлость бедер, скользил вдоль стен. Никто не смотрел дважды на очередную бледную барышню. 
А он видел всё. Видел фальшивые улыбки, алчность в глазах, похоть под масками благочестия. Он впитывал это, как самые редкие и лучшие в своей неприглядности натуральности параграфы актёрских приёмов, готовясь к завтрашнему триумфу.
К нему подошел мужчина. Высокий, одетый в черный бархат, расшитый серебром. От него пахло мускусом и властью.
Министр Томас.
— Вы танцуете, очаровательная юная миледи? — его голос был низким, обволакивающим.
Мио вложил свою руку в его ладонь. Сердце билось где-то в горле, но лицо оставалось маской покорности. Они закружились в паване, казалось, вечность. Рука министра легла чуть ниже талии Мио, прижимая его ближе, чем позволял этикет. Юноша замер, чувствуя сквозь слои ткани жесткую сталь кинжала на поясе мужчины.
— Как ваше имя? — выдохнул Томас ему в висок.
— Элионор, — солгал Мио, опуская ресницы.
Танец закончился. Министр поклонился, целуя долго ещё кончики его пальцев.
— Я запомню вас, леди Элионор.
На следующий день спектакль спасать пришлось иным способом. Юноша получил драгоценности за одну из шалей, украденную кавалером вчера. И их хватило на приготовления. Сам же Томас... вместо себя в театр прислал женщину. Свою любовницу, что дружила с одной из горничных Её Высочества.
Дея стояла в тени ложи, кутаясь в соболиный мех. Она узнала Мио мгновенно. Это была та самая «Элионор» с бала, но прежде... Прежде этот рыжий мальчишка полгода носил ей письма, приносил корзины со снедью и однажды, осмелев, украл несколько поцелуев и объятий в саду, считая её самой тонкой и красивой почитательницей его таланта на свете. Теперь же, играя умирающую королеву Анну, Мио вкладывал в сцену прощания с любимой собачкой такую невыносимую правду, что Дея почувствовала укол ядовитой ревности. Этот мальчик крал души всех, словно одним своим присутствием.
Она дождалась финала и вошла в пыльную гримерную. Шекспир стоял спиной, смывая с лица восковую краску черной полумаски (он играл палача).
— Ваша новая марионетка восхитительна, мастер Шекспир, — произнесла Дея. — Столь нежна. Столь чиста. Жаль, что такая красота недолговечна. Скоро лондонская грязь разъест не только его кожу, но и ту редкую душевную чистоту, которую вы так тщеславно и бездумно выставляете напоказ всяким зевакам и пресыщеным тупицам.
Драматург медленно обернулся. Его глаза вдруг стали усталыми и старыми.
— Что вам угодно, сударыня?
— Я пришла похвалить, как всегда не разочаровавший, ваш спектакль, — усмехнулась она. — И предупредить. Держите Мио подальше от сэра Томаса. Он любит обрезать крылья служителям Пегаса раньше, чем это сделает время.

Акт Третий. Анатомия ереси

Спектакль прошел с оглушительным успехом. Королева плакала и аплодировала стоя. Лорды ревели от восторга и бросали на сцену драгоценности и фрукты. Но взгляд Томаса был прикован только к хрупкой фигуре "Анны"-Мио. Когда опускался занавес, министр не ушел. Он с дрожью узнал этот изящный чепчик, что заметил на балу, и аккуратно припухлые губки, что смущённо благодарили за танец, эти глаза, в которые успел почти вконец влюбиться, и которые сейчас обожали с тем же упоением толпы. Он дождался, пока разойдутся зрители, и вошел за кулисы.
Его люди уже ждали там, оттеснив остальных актеров.
— Где он? — спросил Томас.
Шекспир выступил вперед, заслоняя собой дверь в каморку Мио.
— Милорд, мальчику всего шестнадцать. Он актер, он живет ролями...
— Он живет грехом, — отрезал Томас. — Инквизиция упразднена Ее Величеством, верно. Но я действую от имени Тайного совета. Что-то ты рьяно его защищаешь... Подозрение в мужеложстве и в распространении еретических настроений через лицедейство карается жёстко, ты помнишь!.. Отдай мне мальчишку по-хорошему.
Взгляд Шекспира метнулся к лицу юноши Тот побледнел, но не дрожал. В его зеленых глазах плескалось отчаяние пополам с театральным вызовом.
— Мастер... — начал Мио.
Вильям поднял руку, останавливая его. Драматург сделал выбор быстрее, чем успел осознать его ужас. Театр был его жизнью. Десяток сейчас голодных ртов, судьба уймы пьесс (и придёт ли на них вообще кто-то) зависела от послушания этому волку (бюрократии и умения нашептывать самой королеве то, что выгодно лично лишь ему и кучке таких же матерых казнокрадов и строчителей кляуз). Один сгоревший мальчик против выживания английской культуры.
— Забирайте, — глухо сказал Шекспир. — Вот бумаги. Он жил при театре без роду и племени. Сирота. Я отказываюсь от прав на него. Лишь бы вы сняли обвинения с моей последней пьесы о Ричарде Третьем, милорд. Там нет ничего против короны, клянусь Богом.
Томас удовлетворенно кивнул.
— Разумно, Вильям. Весьма разумно. Искусство требует жертв. Сегодня на алтарь взойдет твой прекрасный рыжий бард.
Арест больше напоминал похищение. Мио бросили в закрытую карету, завязав глаза. На нем не было цепей, но двое друзей Томаса держали его за локти словно клещами. Его привезли не в Ньюгейт, а в старый доминиканский монастырь на окраине, который министр использовал как частную тюрьму. 
Комната освещалась десятками зеркал, направленных в одну точку — на деревянный столб с соломкой внизу в центре.
— Зеркала усиливают свет, — ласково пояснил Томас, снимая перчатки. — А порождаемый ими огонь очищает. Ты ведь не хочешь познакомиться с ними близко? Тогда... Начнем. С малого. Я даже не буду пытаться начать зачитывать все те бесконечные толмуты доносов твоих "доброжелателей", просто... Признайся, что твои роли развращают умы молодежи. Сознайся, что ты состоишь в сговоре со свидетелями Аббадона.
Ошарашенный и шокированный мальчик молчал. Он думал только о том, что его самый близкий человек сделал это вынужденно, он все сделал правильно, он не мог иначе... Его рассудок, как зацикленный, прятался от реальности в одних и тех же сценках в его голове, как они с Шекспиром обсуждали "Прометея", как он получил первое робко письмо от Деи с признанием в любви его мастерству и ему лично. Тогда один из гвардейцев взял щипцами раскаленный докрасна кинжал от жаровни и полоснул по самому чувствительному месту — внутренней стороне бедра. Кожа зашипела. Запахло паленым мясом. Мио выгнулся, сорвав глотку беззвучным криком, но не издал ни звука, кроме тяжелого дыхания. 
— Твоя игра тут не нужна, — констатировал издевательски Томас и кивнул наемнику. — Микки, давай дальше.
Часы тянулись как годы. Они били кнутом его плечи, грудь. Выкручивали руки, имитируя допрос инквизиции, запрещенной королевой, но процветавшей в подвалах фаворита. Мио терял сознание, его приводили в чувство ведрами ледяной воды и... Не давали ни глотка. 
Но сломать его тело оказалось проще, чем дух. Очнувшись в очередной раз, привязанный к столбу, глядя на пляшущие блики огня в зеркалах, Мио вдруг улыбнулся разбитыми губами. Он вспомнил текст.
— «Весь мир — театр...» — хрипло, отчетливо произнес он строки из комедии мастера, которые читал тот труппе накануне. — «В нём женщины, мужчины — все актёры. У них свои есть выходы, уходы, и каждый не одну играет роль...»
Томас замер со пергаментом протокола допроса в руке. Его слуги злоражно сплюнули. 
Самоотверженный искусству, пленник продолжал цитировать «Песнь Шута», вкладывая в монолог этого юродивого всю боль разбитого сердца. Он до конца верил, что Вильям сейчас судорожно умоляет Королеву отпустить своего лучшего актёра. Он давал лучший экспромт в своей жизни. Другие заключенные в соседних казематах, услышав этот ясный, чеканный стих сквозь толщу камня, начали стучать кружками в такт ритму шекспировского ямба. Тюрьма заговорила непокорными и честными откровениями.
Безумие министра сменилось горячей, липкой одержимостью. Он отбросил перо.
— Заткнись, смазливая малявка, — заорал он, с размаху дав пощёчину несчастному, и бросил солдатам. — Снимите его с кандалов. Отведите в мои покои. Принесите вина.
Когда Мио, едва переставлявшего ноги, приволокли в богато убранную спальню, виделся кровавый и снежный закат. Томас закрыл плотно дверь и, развязав свои восточные домашние перевязки камзола, плеснул ему в лицо вином.
— Ты думал обмануть меня на балу, грязный подхалим бездаря, чтобы обворовывать терпящую вас Её Милость, моими руками? — прошипел он. — Я сразу узнал тебя, сегодня в театре. Ты — мальчонка. Но танцевал со мной как дева. Ты заставил моё сердце, мое тело желать того, чего нет. И ты заплатишь мне за это... Тем же, клянусь короной!
Он шагнул к юноше. Мио, чьи руки наконец освободили от ржавых и окровавленных оков, схватил со стола статуэтку в виде скрещенных масок комедии и трагедии. Но сил поднять ее не было. Томас легко выбил оружие, повалил парня на кровать и начал сладострастно и методично срывать с него одежду, тяжело дыша и удерживая его лицо и талию для ласк, как если б тот и вправду был девушкой:
— Сейчас ты поймешь разницу между сценой и реальностью. Я буду первым мужчиной, который возьмет тебя. Чтобы изгнать демона, поселившегося в твоей хорошенькой коже.
Внезапно дверь распахнулась. На пороге стояла Дея. Ее лицо было белым как мел.
— Милорд... Прошу. Оставьте его. Я сделаю всё, что вы пожелаете. Только не трогайте его. Королева не простит смерть народного кумира!
Томас не сразу замер, тяжело навалившись на, удивительным образом, все такого же красивого и изящного, Мио и поглаживая его жадно с цепкими поцелуями. Затем он хищно перевел взгляд на женщину. В его глазах вспыхнуло понимание столь чудовищное, что оно граничило с яростью.
— Так вот в чем дело, — загадочно протянул он. — Моя ревнивая Дея... сама возжелала этого маленького пересмешника!. А я... я весь вечер сходил с ума по юноше, представляя, что касаюсь леди. 
Зловещий смех министра пророкотал под сводами спальни, отражаясь от десятков зеркал.

Акт Четвертый. Вода и знамена

И в один миг... Весь город содрогнулся. 
Деа исчезла. Позже ее найдут в камнях у Темзы, но сначала ее дорогое бархатное платье всплывет возле борделя в Саутуорке. Томас продал собственную любовницу хозяину заведения, чтобы покрыть карточный долг, а затем лично явился туда ночью, чтобы стать первым клиентом униженной женщины, закрепляя свое право на ее уничтожение.
Мио же ждал иной финал. Когда его, наконец, под дождливое с грозой утро, вытащили из постели министра, швырнули обратно в сырой каземат, а оттуда — на задний двор монастыря. Здесь возвышался новый столб. Толстый, дубовый. К нему приковали Мио тяжелыми ржавыми цепями. Руки, ноги и торс (крест-на-крест, крепче всего, сдавливающе) Невольник стоял на деревянной платформе.
Томас, пьяный от бессонной ночи и собственной безнаказанности, вышел к нему с кубком вина. Дождь лил стеной, превращая землю в чавкающее болото.
— Народ должен видеть, что бывает с теми, кто рядится в чужое платье, — провозгласил министр. — Но ты славишь корону своими перфомансами, не так ли, слуга пьесс? Докажи свою лояльность.
Он швырнул Мио мокрое, тяжелое от воды королевское знамя Англии. Юноша инстинктивно поймал его здоровой рукой, ткань обвилась вокруг, изувеченного огнем, другого предплечья.
— Какая ирония, — прохрипел юноша. — Умереть под штандартом той, кому служил мой учитель.
— Ты не умрешь быстро, — ухмыльнулся Томас. — Ты загнешься так, что... За все, что между нами было, я б желал тебе лучше сдохнуть от лихорадка, правда! И от тяжести своих грехов.
По его знаку случайные пьяницы с улицы (за пенни на дармовый ром) опустили рычаги. Деревянная платформа под ногами Мио ушла вниз с грохотом в отгороженную клетку, покрытую стеклом снаружи. Из скрытых сверху желобов ударили потоки ледяной дождевой воды. Уровень стремительно поднимался. Сначала по щиколотки, потом по колени. Цепи впивались в кости при каждом слабом невольном движении. Знамя хлестало с ветром. Томас спустился и сидел под навесом, пил вино и смотрел на аквариум смерти, как уходит под воду рыжий мальчик. Вода дошла до груди Мио. До шеи. Он запрокинул лицо к небу. Дышать было трудно, легкие горели от ледяных вод. Но вместо молитвы с его бледных губ сорвались реплики трагедии, что он придумал с Шекспиром:
— «Быть или не быть? Вот в чем вопрос!»
Вода сомкнулась над его макушкой. Оставались только его руки, сложенные в молитве, мертвой хваткой сжимающие, до последнего, намокшее знамя.

Акт Пятый. Чернила и пепел

Вильям не слышал этих слов, все мотавшийся по канцелярия на разрешения постановки своих творения (заботами Томаса). Он узнал о судьбе Мио и Деи из кабачка от местного пропойцы, лишь спустя неделю. Он, некогда торговец тканями, которому забитая насмерть, оставила задаток, передал Шекспиру запечатанный ларец. Внутри лежали две тысячи фунтов золотом — состояние, которое она скопила годами, продавая себя знатным лордам, за спиной отвратного, для неё - во всех смыслах, любовника, — и короткая записка: «Купи им новый „Глобус“. Пусть говорят громче. И сохрани твои любимые пьессы в память о нашем бедном мальчике. Передай их Королеве. Томас не тронет ничего из её библиотек. Я не забуду вашу Королеву Анну никогда! За мной идут, прощай!».
Сам Министр короны в ту минуту праздновал победу. Он отправил депешу ко двору о раскрытии гнезда неслыханных грехолюбцев и язычников. Он предвкушал пост Лорда-хранителя печати и первого советника Елизаветы.
И тем же вечером Шекспир нанес визит министру. Его провели в личный кабинет. На столе стояла шкатулка с письмами Деии, изобличающими политические и светские интриги Томаса — те самые письма, которые министр приказал спрятать, но забыл уничтожить.
— Вы пришли спросить за свою мертвую куколку с кадыком? — пьяно бросил Томас, распечатывая бутылку мальвазии.
— Нет, — Вильям положил на стол тяжелый сверток, завернутый в промасленную кожу. — Я пришел отдать должное. 
Пока министр разворачивал сверток — внутри оказался старинный шотландский клеймор — Шекспир обошел стол. И, резко перехватив нож, воткнул его в горло министру. 
— Знаете, Томас, — спокойно продолжил драматург, глядя в окно на дождь, — вы замучили его тело. Но его душа во сне сегодня мне поведала мне подаренный вами сюжет, какого не знала Англия. История о том, как власть убивает смелость, правду и красоту, потому что сама ею обладать не способна. 
Томас запоздало обнажил клинок. Но он шатался, трусил и привык сражаться чужими руками. Вильям, чья юность прошла в Стратфорде на бойнях, где разделывали туши, двигался с животной скоростью. Он перехватил руку министра, развернул его и вонзил второй, припасенный кинжал (с костюма Цезаря) изо всех сил в спину, со стороны этого поганого мертвого мерзко бившегося сердца.
Противник захрипел, оседая на персидский ковер. Шекспир вытер меч о портьеру, забрал со стола шкатулку с письмами и ларец с золотом Деии.
Через месяц открылся новый «Глобус».
А в покоях Елизаветы I появилась новая книга в кожаном переплете без названия. Королева читала ее тайно, по ночам, сжигая прочитанные страницы в камине. Это была трагедия в восьми актах. История о рыжем мальчике, воде и королевском знамени. 
Елизавета никогда не спрашивала автора. Она знала, кто это написал и о ком, что великое искусство всегда пишется кровью. И что некоторые пьесы должны оставаться лишь на бумаге, дабы история не повторилась вновь.

Но не все пропало... На титульном листе последнего акта, хранящегося теперь в секретном архиве, значилось лишь посвящение: «To Mio. The boy who drowned holding the flag of his Queen».

("Он не знал иного Короля в сердце,
кроме того, кто отдаёт душу народу
и чистым строкам из души,
и небо уносит тихую улыбку
из под венца Анны Королевы,
кому в сути дело до того,
кто носит её, если слеза
девы полилась над нею,
Тихим дождём в луне?..".)

[GazeRo888]

#этюд
Цветок солнца над бездной лун
С признательностью Ed Collet
(посвящается Наки Кинг)

В вечности, где время сплетается из золотого песка и лотосового нектара, фараон Джосер держит за руку Лейлу. Их больше не разделяет граница миров: он — божественный правитель, построивший первую лестницу к небу, она — дочь чужих ветров, чьи глаза помнят цвета, которых нет на земле.
Их любовь покоится в чаше исполинского небесного лотоса. Его лепестки светятся изнутри мягким солнечным медом, впитывая их дыхание. Внутри цветка живут воспоминания друг друга. Когда Джосер закрывает глаза, он видит сны Лейлы: бескрайние лавандовые луга под чужими созвездиями, звон серебряных колокольчиков на шеях оленей, свободу без золотых картушей и тяжелого немеса. Он пьет ее мечты, как прохладную воду, чувствуя на губах вкус дождя, которого Древнее Царство никогда не знало. Когда же веки опускает Лейла, она бродит по залам его памяти: ступенчатая пирамида устремляется прямо в живое, пульсирующее небо, жрецы несут дары вечно живой ячменной жатвы, а тысячи сердец бьются в унисон со стуком сердца своего бога-фараона. В сердцевине лотоса эти сны сливаются воедино, становясь новой, бессмертной тканью мироздания. Свет вокруг них неподвижен, ибо истинная радость не нуждается в движении.
А далеко внизу, в долине черного огня, корчится бывший верховный жрец Анпу. За святотатство, за кражу священных папирусов Тота и отравление колодцев живых ради мертвых тайн, его настигли призраки Анубиса. Они не имеют плоти — лишь лунные серпы вместо пальцев, выкованные из замерзшего эха. Призраки рвут воздух вокруг головы шакала, в которую превратилось лицо жреца. С каждым взмахом серпа отлетают клочья безумия, обнажая пустоту. Черное пламя Дуата не греет и не освещает — оно выжигает саму память о свете, заставляя Анпу заново переживать каждый миг своей земной алчности. Лунные лезвия рассекают его горло всякий раз, когда он пытается вымолить прощение беззвучным криком, ведь тот, кто украл голоса у мертвых, должен вечно молчать в огне. Его наказание — это бесконечное отражение собственных преступлений, лишенное даже утешения забвения.
Контраст абсолютен. Там, в черном пламени, — дробящийся звук распада, бесконечный скрежет лунной стали о кости и запах озона перед бурей. Здесь, в золотом лотосе, — звенящая тишина, в которой два любящих сердца отбивают один ритм на двоих. Боль Анпу ищет выхода вовне, пытаясь заполнить бездну чужой смертью. Радость Джосера и Лейлы замыкается сама на себе, создавая собственную вселенную.
Внезапно черный огонь расступается. Сквозь пепел проклятой долины прорастает тонкий зеленый стебель. Он тянется сквозь слои Дуата вверх, игнорируя законы Осириса, презирая вес звезд. На его вершине медленно раскрывается второй бутон — точная копия того, что качается в солнечной лазури. Из черной тени навстречу своему мучителю выступает сам Инпу, Великий Балансировщик Весов. Но он не несет суда. Он лишь склоняет свою вытянутую морду, позволяя первой слезе упасть в разверстую чашу цветка. Слеза падает на язык обезумевшему Анпу, и впервые за вечность лунные серпы замирают. Жрец делает вдох, чтобы закричать, но вместо вопля из его шакальего горла выходит тихий шелест тростниковой бумаги. Чернота внутри него начинает редеть, уступая место глубокой, бархатной синеве полуночного неба.
Джосер чувствует эту дрожь через лепестки своего лотоса и крепче сжимает пальцы Лейлы. Она улыбается, запуская руку в золотые пряди фараона, и шепчет:
— Равновесие восстановлено. Даже яд может стать лекарством, если найдет свой цветок.
Над двумя мирами восходит двойное солнце. Одно — ослепительное, творящее жизнь для тех, кто научился любить. Другое — тусклое, жемчужное, дарующее покой тому, кто наконец-то начал забывать себя. А между ними, соединяя прах и вечность, бесконечно распускаются солнечные лотосы. Первый луч нового утра касается края черного бутона, и оттуда, пробивая твердую скорлупу отчаяния, показывается первый робкий золотой лепесток.

[GazeRo888]

#эксперимент
Асгардский бестиарий😝 , или Как приручить медовый месяц

Глава 1. Хитропопкость нюхлеров и уставший муж

Жизнь Ньюта Саламандера напоминала попытку удержать в одной руке взрывоопасную смесь из Флоббер-червей, а в другой — расписание уроков. 
Солнечный свет падал на его кудрявую челку, вечно закрывающую один глаз, заставляя веснушки сиять золотом. Он сидел за столом своего кабинета в Хогвартсе, окруженный горами пергамента.
— Папа, ты обещал показать нам гиппогрифа! — пищал Донни, дергая его за рукав мантии.
— И объяснить, почему лукотрусы жуют мои шнурки! — вторил ему Тонни, пытаясь оттащить маленького пушистого зверька от ботинка брата.
Ньют был куратором Пуффендуя, вел факультатив по уходу за магическими существами для первоклашек и отчаянно пытался придумать подарок на их с Гермионой первый настоящий медовый месяц. Они поженились всего три недели назад, но Министерство Магии уже требовало отчет о классификации румынских длиннорогов, которые сбежали из чемодана прямо в теплицы профессора Стебль.
В этот момент дверь распахнулась без стука. На пороге стоял он. Локи выглядел, как и Ньют, визуально юношей: копна ярко-рыжих волос, хитрая ухмылка и пронзительные желтые глаза волка, подведенные черной сурьмой так изящно, что это казалось естественным продолжением цвета радужки. За его спиной маячили восемь теней разного размера.
— Твой кабинет пахнет скукой и сушеными корнями мандрагоры, братец-Ньют, — промурлыкал асгардец, небрежным щелчком пальцев отправляя одного из нюхлеров Ньюта кататься по полу, как на коньках. Зверек счастливо повизгивал. — Я пришел спасать тебя от бумажной смерти.
Локи присел на край стола, сдвинув гору эссе третьекурсников. Двое мальчиков-первоклашек тут же спрятались за спину Ньюта, с благоговением глядя на принца.
— У меня нет времени на авантюры, Локи. Мне нужно найти идеальный сюрприз для Гермионы. Она заслуживает чего-то грандиозного. А я умею только прятать оккамиев в карманах.
Локи задумчиво почесал подбородок, отчего его серебрянно-черные с рыжим доспехи тихо звякнули. Из-за его плеча выглянула любопытная мордочка Слейпнира размером с пони.
— Мой дорогой друг, ты мыслишь слишком... биологически. Романтику нельзя классифицировать. Но ее можно украсть. Скажи, если бы у тебя была моя внешность, мой статус Принца Асгарда и мои чары, какой медовый месяц ты бы устроил своей жене?
Глаза Ньюта вдохновленно унесли ь к потолку. 
— О, мы бы гуляли по Радужному мосту без плащей-невидимок. Я бы показал ей звезды вблизи. И мы бы не боялись, что нас арестует Отдел обеспечения магического правопорядка...
— Идеально, — перебил Локи. — А теперь скажи мне, Рейнерис. Луна моего сердца. Если бы ты носила мантию вместо шелков, варила зелья вместо управления драконами и жила в замке со сквозняками, ты была б счастлива? - обратился он к девушке с белыми волосами и чёрными бровями, выходившей из портала следом.
Ньют приветственно кивнул, увидев жену Локи — точную копию Дейнерис Таргариен, но с чуть более спокойным нравом и любовью к магии.
— Тепла. Абсолютной тишины. И чтобы кто-то принес мне чай в постель, пока дети не требуют оседлать дракона. - рассмеялась она.
Они посмотрели друг на друга. В глазах трикстера плясали зеленые искры магии хаоса.
— Ну значит, по рукам! Обмен реальностями, — подмигнул он Артемису. — На одну неделю. 
Где-то под столом колония нюхлеров синхронно пискнула, предвкушая кражу блестящих пряжек с асгардских сапог.

Глава 2. Обсидиан, стрелки и запах старых книг

Магия обмена ударила по башне Астрономии ровно в полночь.
Когда вспышка угасла, Ньют посмотрел на свои руки. Они были затянуты в черную кожу перчаток. Его старенький твидовый костюм сменился тяжелыми пластинчатыми доспехами из вулканического стекла. Градиент его волос изменился: каштановые кудри перетекали в глубокий серый, затем в черный обсидиан, а кончики мерцали, словно далекие галактики. На бледном лице проступили едва заметные, тонкие черные стрелки в уголках век — фирменный штрих Локи.
Он подошел к зеркалу. На него смотрел юный, почти мальчишески тонкий он сам. Только взгляд оставался чуть взрослее- ньютовским — добрым, встревоженным и полным любви ко всему живому.
Тем временем в подземельях Хогвартса старый костюм-тройка трещал по швам на широких плечах иллюзии. Локи-"Саламандер" поправил сползающую на желтый глаз кудрявую рыжую челку. От него пахло типографской краской, библиотечной пылью и мятными леденцами. 
Первым делом истинный Етунский асгардовец отправился знакомиться с выводком Ньюта. 
Тонни и Донни смотрели на «нового учителя» с подозрением.
— Вы правда знаете все про морщерогих кизляков? — спросил Донни.
Локи закатил глаза, скопировав утомленный вздох настоящего Ньюта.
— Кизляки — это скучно. Позвольте представить вам настоящую фантастическую тварь.
Он щелкнул пальцами. Из воздуха материализовался маленький зеленый лукотрус, который деловито поклонился мальчикам. Затем второй, третий... Вскоре весь пол кишел волшебными созданиями. Лукотрусы начали строить детям шалаш из веток мандрагоры, а Локи, сидя на корточках, абсолютно искренне смеялся, когда крошечный нюхлер попытался проглотить пуговицу с его жилета. Дети визжали от восторга. Впервые за долгие годы трикстер чувствовал себя не принцем, а просто любимым взрослым.
Настоящий же Ньют в Асгарде столкнулся с проблемами иного масштаба.
Гермиона стояла посреди тронного зала, скрестив руки на груди. Восемь пар глаз смотрели на него выжидающе. 
Двое юношей в золотых гвардейских латах (Нарви и Вали) держались за рукояти мечей. Между ног «Ньюта» протискивался гигантский волк Фенрир, игриво клацая зубами размером с кинжал. Под потолком шипел Мировой змей Ёрмунганд, свернувшийся кольцом на люстре. Рядом фыркал восьминогий жеребец Слейпнир, роняя слюну чистого серебра.
Из тени выступила девушка с синеватой кожей — Хель, наполовину прекрасная, наполовину разлагающаяся.
— Вы пришли исполнять временно обязанности отца?, — прохрипела она с подозрением. — Ох, найдись на это вам удача всех 9 миров.
Рядом крутились двое мелких шкодов — Лейрини и Скайгар. Девочка дергала «Локи» (она знала, что облик меняется богом иллюзий чаще шлема с рогами ) за обсидиановую кирасу:
— Папа, папа! Фенрир съел мою куклу! Сделай что-нибудь!
Ньют глубоко вдохнул. Страх испарился, уступив место профессиональному интересу зоолога.
— Так, леди Хель, ваше управление мертвыми сегодня отменяется, идите помогать брату пересчитывать руны на колоннах, это успокаивает. Нарви, Вали, отставить бдительность, ваш отец просто сменил имидж.
Он опустился на одно колено перед девочкой, совершенно не обращая внимания на нависающего над ним гигантского змея.
— Лейрини, кукол едят только невоспитанные щенки. Фенрир, выплюнь. Это пластик, у тебя будет несварение девяти миров. Хороший песик...
Огромный волк послушно раскрыл пасть и выплюнул резиновую голову. Ньют погладил его по чешуйчатому носу. Слейпнир радостно заржал и ткнулся ему в плечо бархатной мордой.
Дети переглянулись. Этот странный, похожий на мальчика, мужчина в доспехах отца излучал такое абсолютное спокойствие, что даже Хаос решил взять выходной.

Глава 3. Чай, звезды и непарнокопытные объятия

Неделя началась с катастрофы взаимовыбора подарков.
Гермиона сидела в уличном кафе Асгарда, закутанная в красивое платье с перевезями шелков и с причёской полукоужий из волос, что так любила подруга. Напротив нее, болтая ногами в тяжелых сапогах, сидел подросток странного цвета волос с чертами лица ее мужа.
— Э...Локи? зачем мы здесь? — спросила она, грея ладони о чашку с чаем. — И где Ньют?
— Это я, Мони, — погладил воображаемого Цербера Ньют и даже его оба магических хлыста, с огнем и льдом, владением которых научил его Локи, сверкнули чистым обожанием прекрасной хрупкой девушки. — Сегодня ты богиня не только в моих глазах. 
Он повел ее не во дворец, а в Великую Библиотеку Асгарда. Там, среди бесконечных стеллажей, Ньют читал ей вслух земные книги, которых никогда не было в Девяти мирах. Он заваривал ей чай с бергамотом, потому что запомнил, как Ньют суетился вокруг термоса в Запретном лесу. Гермиона смотрела на этого волшебного странного мальчика, который сейчас неуклюже, но очень старался быть заботливым, и понимала, насколько сильно ее тихий муж устает носить на своих плечах целый мир магической экологии.
В это же время Локи вел Рейнерис на самую высокую башню Хогвардса.
Там не было ветра — Ньют сплел купол теплого воздуха, точно такой же, каким накрывал палатку в джунглях Амазонии.
— Закрой глаза, — попросил трикстер.
Когда она открыла их, небо над ними исчезло. Башня висела в открытом космосе. Вокруг медленно проплывали туманности Андромеды, кольца Сатурна казались совсем близко, а пульсары отбивали ритм сердца.
— Ты перенес сюда половину обсерватории, — прошептала Рейнерис, прижимаясь к его доспеху, холодному снаружи, но горячему внутри от магии владельца.
— Только ту часть, которая влезла в карман, — смущенно признался её супруг, поправляя чужую челку. 
Она подняла на него лицо. В свете звезд шерсть его пальто казалась мягким бархатом.
— Знаешь, — сказала она тихо, — Дени всегда хотела править. А я всегда хотела просто смотреть на звезды с тем, кто понимает их язык. Спасибо, что открыл этот мир ради меня.
Локи покраснел до самых обсидиановых стрелок на веках.
Вечером случилась вторая катастрофа.
Лейрини и Скайгар решили, что новый папа должен научить их летать. Не на лошадях. Сами.
Ньют схватил детей за руки.
— Правило номер один полета без метлы: группируемся! — крикнул он голосом человека, тысячу раз падавшего с деревьев вслед за лунтеленями.
Они взмыли над крышами Асгарда. Ньют использовал легкую левитационную магию, направляя их полет между шпилями, пока дети визжали от счастья. Для них он был самым лучшим папой на свете — папой, который умеет превращать падение в американские горки.

Глава 4. Хитропопкость возвращается

На шестой день планы дали сбой.
Колония нюхлеров, увязавшаяся за Локи в Хогвартс, обнаружила сокровищницу Одина. Маленькие воришки обладали иммунитетом к асгардской магии, и через час половина казны лежала в чемодане Саламандера, который Локи оставил в кабинете Трансфигурации.
А в Асгарде Хель привела «папу-Ньюта» в свои владения.
— Здесь грустно, — констатировала она.
Ньют, сидящий на троне из костей, осмотрел серые равнины.
— Неправда. Здесь отличный состав почвы для лунных цветов. Им нужна вечность, чтобы распуститься. Давай посадим сад? Для мамы. Ей понравится встречать души цветами.
Хель впервые за столетия позволила себе слабую, почти детскую улыбку.
Но финал наступил внезапно.
Гермиона и Рейнерис встретились в межпространственном коридоре, который любезно открыл Один, заподозрив неладное. Женщины остановились, разглядывая друг друга.
Гермиона увидела в Рейнерис ту королевскую стать, которой ей иногда не хватало в министерских коридорах. Рейнерис увидела в Гермионе стальной стержень интеллекта, способный удержать любого мужчину лучше любых цепей.
— Твой муж делает лучший в мире чай, — сказала Гермиона.
— А твой строит галактики из бытовых чар, — ответила Рейнерис. — Кажется, наши мужчины окончательно запутались, кто чья жена.
Они рассмеялись. Смех двух сильных женщин эхом отразился от стен реальности, и магическая печать договора начала трескаться.

Эпилог. Обратная аппартация

Возвращение произошло в главном зале Хогвартса.
Ослепительная вспышка.
Ньют снова стал собой: молодой, но постарше вид, веснушки, испуганный взгляд. Рядом с ним тяжело дышал Локи, вновь облаченный в оранжево-черную кожаную броню, но почему-то крепко сжимающий в руках учебник «История Хогвартса». 
Их жены стояли напротив. Гермиона куталась в роскошную меховую накидку с вышивкой в виде драконов, а волосы Рейнерис украшали скромные школьные шпильки с гербом Пуффендуя.
— Простите, — одновременно сказали оба мужа.
Гермиона подошла к Ньюту, взяла его грязное от звездной пыли лицо в ладони и поцеловала.
— Это был самый безумный, самый громкий и самый теплый медовый месяц в моей жизни, — прошептала она. — Особенно библиотека.
Рейнерис мягко коснулась губ Локи.
— А я поняла, что управлять миром гораздо проще, если сначала научиться правильно гладить лукотрусов, — улыбнулась она. — И твои дети замечательные. Даже тот, у которого рожки.
Из-под преподавательского стола выбрались последние два нюхлера. Один тащил в зубах Рубин Судьбы, второй — самопишущее перо Северуса Снейпа.
Локи щелкнул пальцами, возвращая рубины на место и очищая память декану Слизерина.
— Что ж, — сказал он, глядя на довольных жен. — Думаю, должность преподавателя Ухода за магическими существами в следующем году стоит внести в мое резюме. Асгардская гвардия слишком предсказуема.
— А я попрошу у Минервы отпуск, — пробормотал Ньют, доставая из рукава слегка дымящуюся плюющуюся соплохвостиком указку. — Нужно проверить, как там приживаются лунные цветы в садах Хель.

PS😝
Профессия, диплом и врожденный дар определяют наш путь, но не делают нас цельными. Иногда, чтобы понять глубину любимого человека, нужно примерить на себя тяжесть его доспехов или хрупкость его любимых книг. Ведь настоящее волшебство заключается не в том, чтобы построить замок или укротить дракона, а в том, чтобы на мгновение увидеть мир глазами того, кого любишь, и принести ему именно то тепло, которое он прячет глубже всех своих тайн.

[Yandex Bot]