[X] Помощник

[yosae32sinsa]

(возможно иногда
совместно с GazeRo888 )

-
#даркроман
КРОВАВЫЕ ЗЕРКАЛА
Только +18!
ЧАСТЬ I: РОЖДЕНИЕ ИЗ ПЕПЛА
Глава 1: Пробуждение в тумане

Лондон. 1888 год.
Туман стелился по булыжным мостовым, как молочная кровь из перерезанного горла. Газовые фонари мигали, словно умирающие звезды, отбрасывая дрожащие пятна света на мокрые камни. В переулке Уайтчепела пахло гнилью, мочой и смертью — запах, который Майкл Лэнгдон знал слишком хорошо.
Он открыл глаза.
Первое, что он почувствовал — холод. Не просто холод воздуха, а ледяное прикосновение чего-то потустороннего, что скользило по его коже, как пальцы мертвеца. Второе — боль. Резкую, разрывающую, словно его тело собирали из кусков, которые не совсем подходили друг другу.
Третье — память.
Она возвращалась фрагментами, осколками разбитого зеркала, каждый из которых резал сознание. Огненные ритуалы. Кровь на алтаре. Крики жертв, которые он сам выбирал. И лицо отца — Змея, Сатаны, того, кто создал его из грязи и величия.
«Ты — мое орудие, Майкл. Ты — мой меч, которым я перережу горло этому миру.»
Майкл с трудом поднялся, опираясь о стену. Его руки дрожали — не от холода, а от ярости. Он снова умер. Снова был воскрешен. Снова оказался в чужом времени, в чужом теле, в чужой жизни, которую не выбирал.
— Ненавижу, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, словно из горла вырывались не слова, а пепел. — Ненавижу тебя.
Он посмотрел на свои руки. Молодые, сильные, с длинными пальцами — пальцами, которые умели убивать и ласкать с одинаковой легкостью. Золотисто-рыжие волосы, прилипшие ко лбу, обрамляли лицо с миндалевидными глазами и вытянутыми скулами. Красивое лицо. Слишком красивое для монстра.
Майкл знал этот переулок. Он видел его во снах — кошмарах, которые Змей посылал ему, чтобы напомнить о его природе. Уайтчепел. Логово самого известного убийцы в истории человечества.
Джек Потрошитель.
И, судя по звукам, доносившимся из-за угла — сдавленному женскому крику, звуку разрываемой ткани, грубому мужскому смеху — он был здесь. Сейчас. Прямо за этой стеной.
Майкл мог уйти. Мог закрыть глаза и позволить этому случиться. В конце концов, какое ему дело до одной проститутки в викторианском Лондоне? Он — Антихрист, сын Сатаны, существо, рожденное для разрушения. Ему ли беспокоиться о чужой жизни?
Но что-то в этом крике — отчаянном, яростном, полном сопротивления — заставило его замереть.
Он узнал этот голос.
Не буквально. Но интонацию. Тембр. Что-то в нем напоминало...
Майкл тряхнул головой, отгоняя наваждение, и двинулся к углу. Он двигался бесшумно, как тень, как змея в траве — уроки, вбитые в него с детства, уроки темной академии, где его учили быть идеальным хищником.
За углом открылась сцена, которую он видел сотни раз в своих видениях.
Женщина — молодая, с рыжеватыми волосами, выбившимися из-под дешевой шляпки — прижата к стене. Ее платье разорвано, обнажая бледную кожу и маленькую грудь. Мужчина в темном пальто и цилиндре, надвинутом на глаза, одной рукой зажимает ей рот, другой — тянется к внутреннему карману.
Майкл увидел блеск металла.
Нож.
Джек Потрошитель. Легенда, которая еще даже не успела стать легендой. Человек, который войдет в историю как воплощение чистого зла.
Майкл почувствовал, как его губы растягиваются в улыбке. Не доброй. Не злой. Просто... заинтересованной.
Игра началась.

Глава 2: Танец с дьяволом

Джек Потрошитель не слышал, как Майкл подошел. Не почувствовал его присутствия — что было неудивительно, учитывая, что Майкл умел становиться невидимым для обычных чувств. Он был тенью. Он был кошмаром. Он был тем, что скрывается за гранью восприятия.
— Прекрасный вечер для убийства, не так ли? — произнес Майкл, и его голос прозвучал мягко, почти ласково.
Джек резко обернулся. Его глаза — темные, безумные, с расширенными зрачками — впились в лицо Майкла. Нож в его руке дрогнул.
— Кто ты? — прошипел он. — Убирайся, или я...
— Или ты что? — Майкл склонил голову набок, и его золотисто-рыжие волосы блеснули в свете далекого фонаря. — Убьешь меня? Боюсь, это будет... проблематично.
Он сделал шаг вперед. Джек отступил, но женщина — проститутка, чье имя Майкл еще не знал, но чье лицо уже казалось ему знакомым — воспользовалась моментом. Она рванулась в сторону, пытаясь вырваться, но Джек схватил ее за волосы и дернул назад.
— Стой на месте, шлюха, — прорычал он.
Майкл наблюдал. Он мог вмешаться. Мог убить Джека прямо сейчас — быстрым, чистым движением, которое даже не оставило бы следов. Но что-то в нем — что-то темное, что-то любопытное — хотело посмотреть, как это развернется.
— Знаешь, — сказал он, обращаясь к Джеку, но глядя на женщину, — я много слышал о тебе. О твоих... работах. Говорят, ты настоящий художник.
Джек замер. В его глазах промелькнуло что-то — гордость? Тщеславие?
— Ты... знаешь, кто я?
— Конечно, знаю. — Майкл улыбнулся, и в этой улыбке было столько тьмы, что даже Джек — убийца, психопат, монстр — почувствовал холод. — Я знаю всех монстров, которые ходят по этой земле. Вопрос в том... знаешь ли ты, кто я?
Джек молчал. Его хватка на волосах женщины ослабла.
— Я — тот, кто мог бы научить тебя, — продолжил Майкл, подходя ближе. — Тот, кто показал бы тебе, как делать это... правильно. Как превратить убийство в искусство. Как заставить мир содрогнуться от твоего имени.
Он остановился в шаге от Джека. Их глаза встретились.
— Но сначала, — Майкл наклонился, и его голос стал шепотом, — я хочу посмотреть, как ты работаешь.
Джек колебался. Что-то в этом юноше — этом слишком красивом, слишком спокойном, слишком уверенном юноше — пугало его. Но что-то другое — темное, голодное — хотело показать себя. Доказать, что он достоин внимания этого странного незнакомца.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Смотри.
Он повернулся к женщине, поднимая нож. Она зажмурилась, готовясь к боли, к смерти...
И Майкл ударил.
Не Джека. Себя.
Он выхватил из рукава тонкое лезвие — красное, как кровь, как стекло, как осколок зеркала — и провел им по своей ладони. Кровь брызнула на лицо Джека, на платье женщины, на стены переулка.
Джек отшатнулся, выронив нож.
— Что за...
— Смотри, — произнес Майкл, и его голос изменился. Теперь в нем звучала сила — древняя, темная, нечеловеческая. — Смотри, что я покажу тебе.
Кровь на его ладони загорелась. Не огнем — чем-то другим. Красным светом, который пульсировал, как сердце, как жизнь, как смерть.
Женщина открыла глаза. И закричала.
Но не от боли.
От видения.
Майкл знал, что она видит. Он посылал ей образы — быстрые, яркие, жестокие. Ее собственное тело, разрезанное ножом. Ее внутренности, вырванные и разложенные на мостовой. Ее лицо, застывшее в гримасе ужаса.
Джек тоже видел. Его лицо побледнело, руки затряслись.
— Это... это то, что я...
— Это то, что ты собирался сделать, — сказал Майкл. — Но я покажу тебе кое-что другое.
Он повернулся к женщине. Ее глаза были широко открыты, полны слез, но в них больше не было страха. Было что-то другое. Ярость.
— Ты, — прошептал Майкл, обращаясь к ней. — Ты видела, что он хотел с тобой сделать. Теперь... сделай это с ним.
Он протянул ей нож Джека.
Женщина смотрела на лезвие. На Джека. На Майкла.
А потом — с быстротой, которой невозможно было ожидать от измученной, полураздетой проститутки — она схватила нож.
Джек не успел даже вскрикнуть.
Она ударила его в живот. Раз. Два. Три. Она резала его так, как он собирался резать ее — быстро, жестоко, без пощады. Кровь брызгала на стены, на ее лицо, на ее грудь.
Майкл наблюдал. Его сердце билось чаще — не от возбуждения, не от удовольствия. От чего-то другого. От чувства, которое он не мог назвать.
Правильно. Так правильно.
Когда Джек Потрошитель — человек, который войдет в историю как воплощение зла — упал на мостовую, истекая кровью, женщина повернулась к Майклу. Нож дрожал в ее руке. Ее лицо было залито кровью.
— Кто ты? — прошептала она.
Майкл подошел к ней. Осторожно, медленно, он взял нож из ее руки и отбросил в сторону.
— Тот, кто дал тебе шанс, — ответил он. — Тот, кто увидел в тебе... что-то.
Он посмотрел на ее лицо. На рыжеватые волосы. На миндалевидные глаза. На шею и маленькую грудь, вздымающуюся от тяжелого дыхания.
Она была похожа на нее. На Мисти Дэй.
Майкл почувствовал, как что-то сжимается в его груди. Что-то, что он давно похоронил.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Элизабет, — ответила она. — Элизабет Струд

Глава 3: Кровь и страсть

Он не должен был этого делать.
Майкл знал это. Знал, что каждое прикосновение к этой женщине — к этой бледной, окровавленной, дрожащей женщине — было ошибкой. Она была не Мисти. Она была просто тенью, отражением, случайным совпадением.
Но когда она посмотрела на него — с благодарностью, со страхом, с чем-то, что он не мог определить — что-то в нем сломалось.
— Ты спас меня, — прошептала Элизабет. — Почему?
Майкл не ответил. Он не мог. Слова застряли в горле, как кость.
Они стояли в переулке, среди крови Джека Потрошителя, и мир вокруг них замер. Туман сгустился, поглощая звуки города, оставляя их двоих в коконе тишины.
Элизабет сделала шаг вперед. Ее рука — тонкая, холодная, испачканная кровью — коснулась его щеки.
— Ты не такой, как другие, — сказала она. — Я видела... я видела, что ты показал мне. Ты мог убить меня. Мог позволить ему убить меня. Но ты...
— Замолчи, — прошептал Майкл.
Он не хотел слышать это. Не хотел думать о том, что сделал. Не хотел признавать, что в нем — в Антихристе, в сыне Сатаны, в монстре — осталось что-то человеческое.
Элизабет не замолчала.
— Ты спас меня, — повторила она. — И теперь... я принадлежу тебе.
Она поцеловала его.
Ее губы были солеными от крови и слез. Ее тело дрожало, прижимаясь к нему. Ее руки скользнули под его пальто, касаясь кожи.
Майкл мог оттолкнуть ее. Мог уйти. Мог оставить ее здесь, среди трупов и тумана, и никогда не вспоминать.
Но он не оттолкнул.
Он ответил на поцелуй.
Это было не нежностью. Не любовью. Это было чем-то первобытным — голодом, который он подавлял слишком долго. Яростью, которую он не мог выразить словами. Тоской по кому-то, кого здесь не было.
Он целовал Элизабет, но думал о Мисти. Он касался ее тела, но представлял другую. Он занимался любовью с тенью, с призраком, с отражением в разбитом зеркале.
И когда все закончилось — когда они лежали на холодной мостовой, среди крови и грязи, — Майкл почувствовал что-то, чего не чувствовал уже много лет.
Стыд.
— Ты плачешь? — спросила Элизабет, касаясь его щеки.
Майкл отвернулся.
— Нет, — соврал он. — Это дождь.
Но дождя не было.
Глава 4: Приют ясновидящих

Элизабет привела его в место, которое называла «Приютом». Майкл ожидал увидеть что-то банальное — дешевый бордель, подпольный кабак, убежище для отбросов общества.
Он ошибся.
Приют оказался старым театром, заброшенным и полуразрушенным, но внутри него кипела жизнь. Свечи горели в канделябрах, отбрасывая дрожащие тени на стены. Люди — мужчины и женщины в странных одеждах, с амулетами на шеях и символами, вырезанными на коже — двигались в ритме, который Майкл не мог уловить.
Ясновидящие.
Он чувствовал их силу. Слабую, примитивную, но настоящую. Они не были шарлатанами — они действительно видели то, что скрыто от обычных глаз.
— Здесь я живу, — сказала Элизабет, ведя его через толпу. — Здесь я нашла убежище, когда... когда все остальное рухнуло.
Майкл кивнул, но его внимание было сосредоточено на другом. На людях, которые смотрели на него. На шепоте, который пронесся по залу, когда он вошел.
— Кто это?
— Он... он чувствуется иначе.
— Сила... такая сила...
Женщина — высокая, с седыми волосами и глазами цвета пепла — вышла вперед. Она остановилась перед Майклом, изучая его лицо.
— Ты, — произнесла она. — Ты — тот, кого мы ждали.
Майкл поднял бровь.
— Правда? И кто же я?
Женщина улыбнулась. В ее улыбке было что-то хищное.
— Ты — тот, кто видит будущее. Тот, кто может изменять его. Тот, кто... — она запнулась, и ее улыбка исчезла. — Тот, кто несет тьму.
Майкл рассмеялся. Смех был холодным, резким, лишенным веселья.
— Ты даже не представляешь, насколько ты права.
Он повернулся к толпе. К этим людям, которые смотрели на него с надеждой, со страхом, с благоговением. К этим ясновидящим, которые думали, что нашли своего спасителя.
— Вы хотите знать будущее? — спросил он. — Хорошо. Я покажу вам.
Он поднял руку. Красное стекло — осколок зеркала, который он всегда носил с собой — блеснуло в его пальцах.
— Но сначала... я расскажу вам о том, кто правит этим миром. О том, кто дергает за ниточки. О том, кто лжет вам.
Он говорил о Змее. О Сатане. О своем отце.
Он рассказывал им о том, как Змей манипулирует людьми, как он обещает ложные пророчества, как он играет с судьбами, как с шахматными фигурами.
— Он говорит вам, что будущее предопределено, — произнес Майкл, и его голос эхом разнесся по залу. — Но это ложь. Будущее — это река, которую можно повернуть. Судьба — это нить, которую можно оборвать. И тот, кто говорит вам иное... тот, кто хочет, чтобы вы верили в неизбежность... тот ваш враг.
Толпа молчала. Они слушали. Они верили.
Майкл чувствовал их веру — теплую, живую, питающую. Она текла в него, наполняя силой, которую он не чувствовал уже давно.
Вот оно. Вот что значит быть богом.
Он улыбнулся. На этот раз — искренне.

Глава 5: Мисти Дэй и воскрешение

Тысячи миль отсюда, в другом времени, в другом мире, Мисти Дэй стояла над телом мертвой девочки.
Она была красива — эта девочка. Золотистые волосы, фарфоровая кожа, губы, сложенные в подобие улыбки. Она умерла от лихорадки — быстро, мучительно, в возрасте двенадцати лет.
Мисти не знала ее историю. Не знала, что эта девочка — Элизабет Бáтори, будущая «Кровавая графиня», — станет одной из самых жестоких убийц в истории. Не знала, что она будет купаться в крови девственниц, пытать слуг, убивать без счета.
Но сейчас она была просто ребенком. Ребенком, который умер слишком рано, слишком несправедливо.
Мисти не могла этого вынести.
Она опустилась на колени рядом с телом. Ее руки — тонкие, бледные, с длинными пальцами — коснулись холодной кожи. Ее губы зашептали слова, которые она знала с детства. Слова, которым ее научила бабушка. Слова, которые могли вернуть жизнь туда, где ее не было.
— Вернись, — прошептала она. — Вернись ко мне. Вернись к жизни.
Зеленый свет — цвет болот, цвет жизни, цвет надежды — заструился из ее пальцев. Он окутал тело девочки, проникая в каждую клетку, каждую вену, каждое дыхание.
Элизабет открыла глаза.
— Где я? — прошептала она.
Мисти улыбнулась. Слезы текли по ее щекам — слезы радости, слезы облегчения.
— Ты жива, — сказала она. — Ты снова жива.
Но что-то было не так.
Мисти почувствовала это слишком поздно. Когда девочка села, когда посмотрела на нее — не с благодарностью, не с нежностью, а с чем-то холодным, голодным — Мисти поняла, что совершила ошибку.
— Ты вернула меня, — произнесла Элизабет, и ее голос был не детским. Он был глубоким, древним, полным тьмы. — Зачем?
Мисти отшатнулась.
— Я... я хотела помочь...
— Помочь? — Элизабет рассмеялась. Смех был резким, как разбитое стекло. — Ты вернула меня к жизни, но не вернула мою душу. Ты оставила меня... пустой.
Она встала. Ее маленькое тело двигалось с грацией, которой не должно было быть у ребенка. Ее глаза — темные, бездонные — смотрели на Мисти, как на добычу.
— Ты знаешь, что нашептывали, пока я была во мраке, что я сделаю теперь? — спросила она. — Ты знаешь, сколько крови я пролью? Сколько жизней я заберу?
Мисти покачала головой. Ужас сковывал ее движения, ее мысли, ее дыхание.
— Нет... я не знала...
— Нет, Знала, ЗНАЛА, - капризно топнула ножкой, ввизгливо повторяя, Элизабет. — Ты же ведьма, ты должна была все знать, и, значит, знала, кто я. Ты знала, что я стану. Но ты все равно вернула меня. Потому что ты — глупая, наивная, слабая колдунья, которая думает, что может спасти всех.
Она шагнула вперед. Ее рука — маленькая, детская — коснулась щеки Мисти.
— Ты не можешь спасти всех, — прошептала она. — Но ты можешь стать первой. Ты подойдешь мне, ведь... Тот, кто шептал мне в огне, говорил, что один, его сынок, только во мечтах успел пощекотать тебе твои нижние губки - она помешанно совсем не по-детски хохохтнула, дико сделав выпад на ведьму.
Красное зеркало вспыхнуло.
Майкл появился из ниоткуда — из воздуха, из тьмы, из другого измерения. Его глаза горели яростью, его руки были покрыты кровью.
— Отойди от нее, — произнес он. - Сама ты ведьма, кто позволил тебе болтать?!
Элизабет обернулась. Узнавание промелькнуло в ее глазах.
— Ты, — сказала она. — Сын Змея. Я слышала о тебе. А, вот он, милочка! - обернулась она к Мисти.
— Заткнись, малолетняя мразь!!! А я о тебе, — ответил Майкл. — Кровавая графиня. Убийца. Монстр.
— Монстр? — Элизабет улыбнулась. — Мы все монстры здесь. Разница лишь в том... кто из нас признает это.
Она бросилась теперь на него. Сам Отец, кажется, вселился в нее.
Майкл был быстрее.
Он схватил ее за горло, поднял над землей. Ее маленькие ноги бились в воздухе, ее руки царапали его лицо.
— Ты вернулась не для того, чтобы убивать, — произнес он. — Ты вернулась для того, чтобы умереть. По-настоящему.
Красное стекло блеснуло в его руке. Он вонзил его в сердце девочки.
Элизабет Бáтори — Кровавая графиня, которая еще не успела пролить ни капли крови — рассыпалась в прах.
Мисти смотрела на это, не в силах пошевелиться.
— Ты... ты убил ее...
— Я спас мир от нее, — ответил Майкл. Он повернулся к Мисти, и его лицо было холодным, как камень. — Ты воскресила бы монстра. Я убил его. Мы квиты.
Он шагнул к ней. Мисти отступила.
— Ты не должна была этого делать, — сказал он. — Ты не должна была вмешиваться. Слушать ее.
— Я хотела помочь! — крикнула Мисти. — Я хотела...
— Помочь? — Майкл рассмеялся. Смех был горьким, полным боли. — Ты помогла отцу отпустить на волю еще одного монстра. Еще одного убийцу. Еще одного...
Он замолчал. Его глаза — миндалевидные, золотистые, полные тьмы — встретились с ее глазами.
— Уходи, — прошептал он. — Уходи и не возвращайся.
Мисти покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Я не уйду. Я не оставлю тебя.
— Почему?
— Потому что... — Мисти сделала шаг вперед. Ее рука коснулась его щеки. — Потому что я вижу в тебе что-то. Что-то, что ты сам не хочешь видеть.
Майкл закрыл глаза.
— Ты ошибаешься, — прошептал он. — Во мне нет ничего хорошего.
— Есть, — настаивала Мисти. — Ты спас меня. Снова. Ты убил монстра, сам сказал. Ты...
— Я убил ребенка! — крикнул Майкл. — Я убил девочку, которую ты вернула к жизни!
Они стояли молча. Между ними — прах Кровавой графини, кровь на руках Майкла, слезы на щеках Мисти.
— Я не знаю, кто ты, — прошептала Мисти. — Но я знаю, что ты не зло. Ты... ты что-то другое. Что-то, что борется.
Майкл открыл глаза. В них была боль — древняя, глубокая, бесконечная.
— Я не борюсь, — сказал он. — Я просто... существую.
Он отвернулся. Ему больно было слушать ее после того, что он сделал, что, каким-то проклятым образом, узнала эта мертвая стерва. Красное зеркало вспыхнуло, и он исчез.
Мисти осталась одна. Среди праха. Среди крови. Среди тишины.
И где-то в глубине ее души — в том месте, где жила надежда — что-то дрогнуло.

Глава 6: Ковен и предупреждение

Майкл вернулся в Лондон. В Приют. К Элизабет Струд — женщине, которая была похожа на Мисти, но не была ею.
Он нашел ее в подвале театра, где она практиковала ритуалы, которым он ее научил.
— Ты вернулся, — сказала она, поднимая глаза. — Я думала, ты не вернешься.
— Я всегда возвращаюсь, — ответил Майкл. Он сел рядом с ней, глядя на свечи, на символы, на кровь.
— Что случилось? — спросила Элизабет. — Ты выглядишь... иначе.
Майкл молчал. Он думал о Мисти. О ее глазах. О ее прикосновении. О ее словах.
Я вижу в тебе что-то.
— Ничего, — сказал он наконец. — Ничего не случилось.
Элизабет не поверила. Он видел это в ее глазах. Но она не стала настаивать.
— Ясновидящие говорят о тебе, — сказала она. — Они говорят, что ты — тот, кто изменит мир.
— Они правы, — ответил Майкл. — Но не так, как они думают.
Он встал. Ему нужно было уйти. Нужно было думать. Нужно было...
— Майкл.
Он обернулся. Элизабет смотрела на него с чем-то, что он не мог определить. Не любовь. Не страх. Что-то среднее.
— Кто она? — спросила Элизабет. — Женщина, которую ты представлял на моем месте, когда мы спали?
Майкл замер.
— Откуда ты...
— Я вижу это в твоих глазах, — сказала Элизабет. — Каждый раз, когда ты смотришь на меня, ты видишь кого-то другого.
Майкл молчал.
— Я не ревную, — продолжила Элизабет. — Я знаю, кем я была. Кем я являюсь. Проститутка. Убийца. Тень.
Она подошла к нему. Ее рука коснулась его щеки.
— Но я хочу, чтобы ты знал: что бы ты ни делал, куда бы ни шел... я буду здесь. Я буду ждать.
Майкл закрыл глаза. Ну нет, он уже вонзил себе в пустоту сердца невольно привязанность. Хватит!
— Не жди меня, — прошептал он. — Я не стою этого.
— Это решать мне, — ответила Элизабет.
Он насмешливо поцеловал ее. Быстро, почти грубо. А потом ушел.
В ту ночь Майкл стоял на крыше театра, глядя на Лондон. Город спал, не подозревая о том, что ходит среди его улиц. Не подозревая о тьме, которая скоро поглотит его.
Он думал о Мисти. О ее словах. О ее вере в него.
Ты не зло. Ты что-то другое.
Он хотел верить ей. Хотел верить, что в нем есть что-то хорошее. Что он не просто орудие Змея. Что он может быть... кем-то.
Но он знал правду.
Он был Антихристом. Сыном Сатаны. Существом, рожденным для разрушения.
И ничто — ни Мисти, ни Элизабет, ни его собственные желания — не могло этого изменить.
— Отец, — прошептал он, глядя в небо. — Я ненавижу тебя.
Небо молчало.
А где-то далеко, в другом времени, в другом мире, Змей улыбался.
"Ты еще не знаешь, сын мой. Ты еще не знаешь, на что способен."

#даркроман
КРОВАВЫЕ ЗЕРКАЛА
ЧАСТЬ II: ПУТЬ МОНСТРА
+18!
Глава 1: Современность

Красное зеркало вспыхнуло, и Майкл шагнул в другой мир.
Он оказался в комнате, залитой светом мониторов. Компьютеры гудели, экраны мерцали, и на них — на всех одновременно — отображалось одно и то же сообщение:
«Ищу того, кто убьет меня. Съест меня. Станет мной.»
Майкл нахмурился. Он чувствовал тьму в этих словах — но не ту тьму, к которой привык. Это была не сила. Не магия. Это было отчаяние.
Он подошел к главному монитору. На экране был чат — переписка между двумя людьми.
Армин Майвес: Я хочу, чтобы ты меня съел.
Бернд Брандес: Я хочу тебя съесть.
Майкл знал эти имена. Он знал эту историю. Ротенбургский каннибал — человек, который дал объявление в интернете, нашел добровольца, убил его и съел. Одно из самых известных дел в истории Германии.
Но это еще не случилось. Сейчас это был просто чат. Просто слова. Просто начало.
Майкл мог вмешаться. Мог остановить это. Мог предотвратить убийство.
Но сначала — он хотел понять.
Он нашел Бернда Брандеса — человека, который согласился быть съеденным. Брандес был молод, красив, но в его глазах была пустота. Пустота человека, который потерял все.
— Зачем? — спросил Майкл, появившись перед ним.
Брандес не испугался. Он просто посмотрел на него.
— Кто ты?
— Тот, кто хочет понять. Зачем ты хочешь умереть?
Брандес молчал. А потом — улыбнулся.
— Потому что я ничего не чувствую, — сказал он. — Потому что я мертв уже давно. Потому что я хочу... хочу стать частью чего-то. Хоть кого-то.
Майкл смотрел на него. На этого человека, который хотел умереть, чтобы его помнили.
— Ты ошибаешься, — сказал Майкл. — Смерть не даст тебе ничего. Ты просто исчезнешь. Ты станешь ничем.
— Это лучше, чем быть никем.
— Нет, — Майкл покачал головой. — Это хуже. Потому что ты не знаешь, что будет после. Ты не знаешь, что ждет тебя. И если ты умрешь сейчас... ты никогда не узнаешь.
Брандес молчал.
— Живи, — сказал Майкл. — Живи и смотри. Смотри, как мир рушится. Смотри, как все, что ты знал, исчезает. Смотри... и помни.
Он ушел.
Брандес остался. Он не умер. Не в этот раз.

Глава 2: Изнанка

Майкл... Очнулся, как будто кто-то щелкнул ему пальцами, резко включив свет после неожиданного сна стоял в приемной психиатрической больницы. Он снова умер. Снова воскрес.
Но на этот раз что-то было иначе.
Он чувствовал себя... раздвоенным. Из шеи торчали штыри, которым буйнопомешанный врач мог попасть в лоб. (видно тем и проткнул).
С одной стороны — он был Майклом Лэнгдоном. Антихристом. Сыном Сатаны. Существом, рожденным для разрушения.
С другой — он был... кем-то другим. Кем-то, кто не хотел разрушать. Кем-то, кто хотел... чего?
Он не знал. Он откинул от себя примитивные орудия попыток обуздывать истинное нутро и неторопливо накинул белый халат. Пошел вдоль стен с клетками словно призрачной лечебницы, сотканнной из полумрака и безумия.
Врачи смотрели на него с подозрением. Пациенты — со страхом. Стены пахли хлоркой и отчаянием. Крики разносились по коридорам, как эхо давно умерших надежд.
Майкл прошел мимо них. Он искал одного человека. Пациента, который, по слухам, был одержим Сатаной.
Он нашел его в палате для буйных. Мужчина лет сорока, с растрепанными волосами и безумными глазами, сидел на кровати и что-то бормотал.
— Он здесь, — прошептал мужчина, увидев Майкла. — Он пришел.
Майкл закрыл за собой дверь.
— Кто пришел?
— Ты. Он. Мы. Легион.
Майкл подошел ближе. Он чувствовал присутствие — темное, знакомое, тошнотворное. Змей.
Отец.
— Выходи, — произнес Майкл.
Глаза мужчины вспыхнули красным. Его голос изменился — стал глубоким, древним, полным силы.
— Сын мой, — произнес Змей через губы безумца. — Как я скучал.
Майкл сжал кулаки.
— Что тебе нужно?
— Мне? — Змей рассмеялся. — Мне нужно, чтобы ты выполнял свою роль. Ты — мой инструмент. Ты — мой меч. Ты должен...
— Я ничего тебе не должен, — перебил Майкл. — Я не твой инструмент. Я не твой меч. Я...
— Ты — мой сын, — произнес Змей. — Ты — часть меня. Ты не можешь убежать от этого.
— Могу, — ответил Майкл. — И убегу.
Он схватил мужчину за горло. Змей не сопротивлялся.
— Убей меня, — прошептал он. — Убей это тело. Это ничего не изменит. Я всегда буду с тобой. В твоей крови. В твоей душе. В твоем...
Майкл сжал сильнее.
— Я не буду плясать под твою дудку, — произнес он. — Я не буду твоим орудием. Я буду лучше тебя. Я буду...
— Лучше? — Змей рассмеялся. — Ты не можешь быть лучше меня. Ты — это я. Ты — мое продолжение. Ты...
Майкл отпустил его.
— Нет, — сказал он. — Ты ошибаешься. Я — не ты. Я — это я.
Он достал красное зеркало. Осколок блеснул в его руке.
— Ты хотел доказать, что я ничто? — произнес Майкл. — Тогда смотри.
Он провел стеклом по своей ладони. Кровь брызнула на стены, на пол, на лицо мужчины.
— Я загоняю тебя в клетку, — произнес Майкл. — Я запираю тебя в древнем зеркале Некрономикона. И я становлюсь хозяином порталов.
Красный свет вспыхнул. Мужчина закричал. Змей — Сатана, его отец — исчез.
Майкл остался один. С кровью на руках. С осколком в пальцах. С чем-то новым в душе.
Свободой.

Глава 3: Вседозволенность

Сначала он сошел с ума.
Майкл путешествовал по векам, по мирам, по реальностям. Он появлялся в самые темные моменты истории и убивал самых жестоких убийц.
Он убил Джека Потрошителя — снова, во второй раз, чтобы убедиться, что это работает. Он убил Генриха 8, Ричарда 3, Каллигулу и Нерона, Ксеркса, Прокруста,.. Генри Ли Лукаса, Теда Банди, Джеффри Дамера, Эда Гейна, Джона Гейси, Эйлин Уорес, Ричарда Рамиреса,.. Он убил каждого монстра, которого мог найти.
Но это не приносило ему удовлетворения.
Он чувствовал... пустоту.
Каждое убийство должно было наполнять его. Должно было давать ему силу. Должно было доказывать, что он лучше своего отца.
Но этого не происходило.
Он убивал, а пустота росла. Он путешествовал, а одиночество усиливалось. Он пытался быть богом, а становился... ничем.
И тогда он нашел ее снова.
Мисти Дэй.
Она стояла над телом мертвого мужчины. Мужчины, которого Майкл едва знал, но чья история уже вызывала у него отвращение.
— Что ты делаешь? — спросил Майкл.
Мисти обернулась. Ее глаза — миндалевидные, золотистые — были полны слез.
— Я воскрешаю его, — сказала она. — Он был хорошим человеком. Он пожалел не одно животное.
Майкл посмотрел на мертвеца. На его лицо. На его руки, покрытые кровью.
— Хорошим? — произнес Майкл. — Ты знаешь, кто это?
— Это... это был добрый человек. Он...
— Это был маньяк, — перебил Майкл. — Это был убийца. Он убивал женщин. Он пытал их. Он...
— Нет! — крикнула Мисти. — Ты ошибаешься! Он пожалел умирающих зверят! Он...
— Он пожалел животное, — согласился Майкл. — А потом убил 13 человек. Он был монстром, Мисти. Монстром, которого ты хочешь вернуть к жизни.
Мисти замолчала.
— Ты притворяешься, что не знаешь, что такое добро — прошептала она. — Тебе приказывают...
— Я знаю, — ответил Майкл. — Я знаю, что такое видеть добро там, где его нет. Я делаю это каждый день. Каждый раз, когда смотрю в Красное зеркало.
Он подошел к ней. Его рука коснулась ее щеки.
— Ты хочешь спасти всех, — прошептал он. — Но некоторых спасать нельзя. Некоторых нужно... остановить.
Мисти покачала головой.
— Ты не понимаешь. Ты не можешь понять. Ты — монстр. Ты — сын Сатаны. Ты...
Майкл отшатнулся. Словно она ударила его.
— Да, — произнес он. — Я монстр. Я сын Сатаны. Я...
Он замолчал. Его кулаки сжались.
— Но я не выбирал этого, — прошептал он. — Я не выбирал быть таким.
Мисти посмотрела на него. В ее глазах промелькнуло что-то — узнавание? Понимание?
— Тогда... почему ты это делаешь? — спросила она. — Почему ты убиваешь?
— Потому что я так я ощущаю власть, как иначе, — ответил Майкл. — Потому что это единственное, что я дает мне вкус к пребыванию. Кроме...
Он замолчал. Слова застряли в горле.
— Потому что я хочу, чтобы кто-то остановил меня, — прошептал он наконец. — Но никто не может.
Мисти шагнула к нему. Ее рука коснулась его груди.
— Я могу, — сказала она. — Я остановлю тебя.
Майкл рассмеялся. Смех был горьким, полным боли.
— Ты? Ты — ведьма, которая воскрешает цветочки да монстров по сердоболию? Ты хочешь остановить меня?
Она поцеловала его.
Быстро, неожиданно, отчаянно.
Майкл замер. Ее губы были мягкими, теплыми, живыми. Она пахла болотом и цветами. Она пахла жизнью.
Он ответил на поцелуй.

Глава 4: Гнев и наказание

Но счастье длилось недолго.
Майкл проснулся в холодном поту. Рядом с ним — Мисти, спящая, красивая, доверчивая.
Он смотрел на нее, и что-то в нем — темное, голодное, злое — поднималось из глубины.
Она предаст тебя. Она оставит тебя. Она убьет тебя.
Он тряхнул головой, отгоняя голос. Но он не исчезал.
Она — враг. Она — угроза. Она — слабость.
Майкл встал. Он подошел к окну, глядя на город внизу. Люди спешили по своим делам, не подозревая о тьме, которая ходит среди них.
— Зачем ты пришла? — прошептал он. — Зачем ты заставила меня Снова... чувствовать?
Мисти проснулась. Она подошла к нему, обняла сзади.
— Что случилось? — спросила она.
— Ничего, — ответил Майкл. — Ничего.
Но это была ложь.
Он рассказал ей о проститутке. О Элизабет Струд. О ночи в Уайтчепеле. О крови и страсти. О том, как занимался любовью с женщиной, похожей на Мисти.
Он смаковал детали. Он хотел сделать ей больно. Хотел оттолкнуть ее. Хотел...
Мисти отшатнулась. Ее лицо побледнело.
— Ты... ты сделал это?
— Да, — ответил Майкл. — Я сделал это. Потому что ты не была там. Потому что я хотел тебя. Ты же помнишь слова Батори? Так она была права, Потому что, вызволяя тебя с лаборатории лягушек и пуская свою кровь на выковку Красного Зеркала, что способно открывать любые миры.. Я был прав в своем признании. И потому... Ты не представляешь, как мне понравилось. Она была твоей копией и я, можно сказать, лизал твое ушко. А потом я засунул ей руку ниже и пощекотал твой темный маленький сосочек. Да, именно так, как представлял не раз... и кончал. Я действительно поцеловал тебя в губки, знаешь, не только на лице, и... С языком. Как она стонала... а я слушал и думал, как б звучал твой голос, когда...
Пощечина. 
Ее рука встретила его щеку. Боль была острой, яркой, реальной.
Майкл рассмеялся. Он схватил ее за запястье, притянул к себе.
— А, так я угадал, и ты тоже хочешь меня? — прошептал он. — Ты хочешь монстра?
Мисти вырвалась.
— Ты безумен, — сказала она. — Ты... ты не человек.
— Может, я никогда им не был, — ответил Майкл.
Мисти убежала. Он не пытался ее остановить.

Глава 5: Проклятие Мэй Лин

Майкл нашел ее в маленькой квартире на окраине города. Женщина — китаянка, с усталыми глазами и дрожащими руками — сидела на кровати.
— Ты пришел, — прошептала она. — Я знала, что ты придешь.
— Мэй Лин, — произнес Майкл. — Я знаю, что ты сделала.
Она кивнула. Слезы текли по ее щекам.
— Я убила их, — сказала она. — Своих двоих детей. Своего мужа. Потому что он... Не муж, тот, кого я безумно любила.. он оставил меня. Он ушел к другой, у которой двое детей тоже.
Майкл смотрел на нее. На эту женщину, которая разрушила свою жизнь ради любви, которой не было.
— Ты хочешь умереть, — сказал он.
— Да, — ответила Мэй Лин. — Я хочу умереть. Я умоляю тебя. Убей меня.
Майкл достал красное зеркало. Осколок блеснул в его руке.
— Хорошо, — сказал он. — Но сначала... ты расскажешь мне. Расскажешь, почему ты это сделала.
Мэй Лин рассказала. Она говорила о любви. О боли. О предательстве. О том, как ее муж ушел к другой, оставив ее одну с двумя детьми. Но вернулся, 
— Я не могла этого вынести, — прошептала она. — Может, потому я вспомнила о бывшем... Я не могла...
Майкл слушал. И что-то в нем — что-то, что было похоронено глубоко — отзывалось на ее слова.
— Ты знаешь, каково это? — спросила Мэй Лин. — Знаешь, каково любить кого-то так сильно, что готов убить?
Майкл молчал. Он думал о Мисти. О ее поцелуе. О ее уходе.
— Да, — прошептал он. — Знаю.
Он поднял зеркало. Осколок вспыхнул красным.
— Но это не оправдание, — сказал он. — Ты убила невинных. Ты разрушила жизни. Ты...
Он замолчал. Мэй Лин смотрела на него с надеждой.
— Убей меня, — прошептала она. — Пожалуйста.
Майкл опустил руку.
— Нет, — сказал он. — Ты будешь жить. Ты будешь помнить. Ты будешь страдать. Каждый день. Каждую ночь. Пока не поймешь... что ты сделала.
Он ушел. Мэй Лин осталась одна. Среди своих воспоминаний. Среди своей боли.

Глава 6: Шабаш

Красное зеркало вспыхнуло, и Майкл оказался в цирке.
Цирк Уродов. Место, где собирались те, кого общество отвергло. Место, где находили убежище монстры — не по своей воле, а по воле природы.
Майкл знал это место. Знал его историю. Здесь когда-то жила Эльза Марс — женщина с отрезанной ногой. Здесь был Джимми Дарлинг — человек с руками-клешнями. Здесь были другие — те, кто не вписывался в «нормальное» общество.
Сейчас цирк был заброшен. Но Майкл чувствовал присутствие.
Он вошел внутрь. Темнота встретила его. Тишина. Запах старого дерева и пыли.
— Я знаю, что ты здесь, — произнес Майкл.
Ответа не было.
Он прошел дальше. В главный шатер. Где когда-то выступали уроды.
И там он увидел его. Двуликий. Он стояла в центре арены, окруженный свечами. Его руки были подняты, его губы шептали слова.
— Господин Мордрейк, — произнес Майкл.
Он обернулся. Его глаза — миндалевидные, темные— были полны слез.
— Ты пришел, — сказал он. — Я знал, что ты придешь.
— Что ты делаешь?
— Сегодня последняя печальная песнь нашего шоу, последний урод утонул в бассейне.
— Он же был подарком для моего папеньки — Майкл рассмеялся. — Нашел, по кому плакать.
- Он хотел пошатнуть веру в прекрасный исход, — сказал витиеватый поэт. — Опередить вас. Но ему удалось донести послание Змея.
- Ну конечно, иначе ради чего эффектное безумие.
- Даже в хаосе и тьме должна быть верность.
— Я... — начал он.
Но он не успел договорить.
Красное зеркало вспыхнуло. Стекло треснуло. И из трещин — из тьмы, из бездны, из ада — вырвались призраки.
Души убийц. Тех, кого Майкл убил. Тех, кого он считал побежденными.
Они окружили его. Их руки — холодные, бесплотные — касались его. Их голоса — шепот, крик, вой — наполняли его голову.
Ты убил нас. Ты думал, что победил. Но ты не победил.
Ты такой же, как мы. Ты монстр. Ты убийца.
Ты будешь страдать. Как страдали мы.
Майкл закричал

#даркроман
КРОВАВЫЕ ЗЕРКАЛА
Высокий уровень ! 18!

ЧАСТЬ III: ИСКУПЛЕНИЕ КРОВЬЮ

Глава 1: Клетка из призраков

Они не отпускали его.
Призраки — души убийц, которых Майкл отправил в небытие — следовали за ним повсюду. Они появлялись из стен, из теней, из его собственных мыслей. Они касались его ледяными пальцами, шептали ему в уши, показывали ему его собственные преступления.
- Ты убил нас.
- Ты думал, что ты лучше нас.
- Но ты хуже. Потому что ты знал, что делаешь.
Майкл пытался убежать. Он путешествовал по мирам, по временам, по реальностям. Но призраки следовали за ним.
Он пытался убить их. Но они были уже мертвы. И рассказывали, что они хотели б его поджарить, а потом рассленить лкдяным ножом, и чтоб дышал он газом, по пояс в кислоте. Они рисовали ему все немыслимые ужасы, что только мог выдумать дьявол. Он журил свокго блудного сына.
Он пытался умолять их. Но они не слушали.
Он пытался воскресить их. Но он не мог — он не был Мисти. Он не умел давать жизнь.
Он умел только забирать.

Глава 2: Боль и прозрение

Дни сменялись ночами. Ночи сменялись днями. Или, может быть, времени не было вовсе.
Майкл потерял счет. Потерял себя. Потерял все.
Он сидел на полу разрушенного здания — не помнил, где, не помнил, когда — и смотрел на призраков, которые кружили вокруг него.
— Что вам нужно? — прошептал он. — Что вы хотите от меня?
Мы хотим, чтобы ты понял, — ответили они. — Чтобы ты понял, что ты сделал.
— Я убил вас, — сказал Майкл. — Я убил вас, потому что вы были монстрами. Потому что вы сами убивали, разрушали жизни. Потому что...
- Потому что ты думал, что ты лучше нас, — перебили призраки. — Потому что ты думал, что имеешь право судить. Потому что ты играл в бога.
Майкл замолчал. Они были правы. Он играл в бога. Он решал, кто живет, а кто умирает. Он думал, что знает, что такое справедливость.
Но он не знал.
— Я хотел... — начал он. — Я хотел сделать мир лучше.
- Лучше? — Призраки рассмеялись. — Ты сделал его хуже. Ты убил нас, но не остановил зло. Ты просто... заменил нас. Ты стал новым монстром.
Майкл закрыл глаза.
— Что мне делать? — прошептал он. — Как мне... исправить это?
- Ты не можешь исправить это, — ответили призраки. — Ты можешь только... остановиться.
— Остановиться?
- Да. Перестать убивать. Перестать думать, что ты лучше других. Перестать... быть монстром.
Майкл открыл глаза. Призраки смотрели на него. Их лица — лица убийц, которых он убил — были полны не ненависти, а... печали.
— Я не знаю, как, — сказал он. — Я не знаю, как быть... не монстром.
- Тогда найди того, кто знает, — ответили они. — Найди того, кто может научить тебя.
Майкл вспомнил. Вспомнил женщину с золотистыми волосами. Женщину с миндалевидными глазами. Женщину, которая сказала, что видит в нем добро.
Мисти.

Глава 3: Возвращение

Он нашел ее в Лондоне. В том же переулке, где они встретились впервые. Она стояла над телом — телом мужчины, которого Майкл не знал.
— Мисти, — произнес он.
Она обернулась. Ее глаза расширились.
— Майкл? Что... что случилось с тобой?
Он посмотрел на себя. На свои руки — покрытые кровью, грязью, шрамами. На свою одежду — изорванную, грязную. На свое отражение в луже — лицо, которое он не узнавал.
— Я... — начал он. — Я не знаю.
Мисти подошла к нему. Ее рука коснулась его щеки.
— Ты выглядишь... ужасно.
— Я чувствую себя ужасно, — ответил Майкл. — Я... я не могу больше.
— Что не можешь?
— Быть монстром, — прошептал он. — Я не могу больше быть монстром.
Мисти смотрела на него. В ее глазах — слезы, надежда, что-то еще.
— Тогда не будь, — сказала она. — Просто... не будь.
— Я не знаю как, — повторил Майкл. — Я не знаю, как быть... другим.
Мисти обняла его. Крепко, отчаянно, как будто боялась, что он исчезнет.
— Я научу тебя, — прошептала она. — Я покажу тебе.

Глава 4: Уроки

Она учила его.
Медленно, терпеливо, день за днем. Она показывала ему, как помогать, а не разрушать. Как лечить, а не ранить. Как давать жизнь, а не забирать.
Майкл сопротивлялся. Каждый инстинкт, каждая клетка его тела кричала против этого. Он был создан для разрушения. Он был рожден для тьмы.
Но Мисти не сдавалась.
Она водила его в больницы, где они ухаживали за умирающими. Она приводила его в приюты, где они кормили голодных. Она показывала ему мир — мир, который он никогда не видел. Мир, полный боли, но также полный надежды.
— Почему ты это делаешь? — спросил Майкл однажды. — Почему ты помогаешь мне?
Мисти улыбнулась.
— Потому что я вижу в тебе что-то, — сказала она. — Что-то, что ты сам не видишь.
— Что?
— Свет, — ответила Мисти. — Свет, который борется с тьмой. Свет, который не хочет угаснуть.
Майкл покачал головой.
— Я не вижу никакого света.
— Потому что ты смотришь не туда, — сказала Мисти. — Смотри не на тьму. Смотри на то, что за ней.
Она взяла его за руку. Поднесла к его груди.
— Чувствуешь? — спросила она. — Это бьется. Это живет. Это... надеется.
Майкл закрыл глаза.
И впервые за долгое время — он почувствовал что-то. Что-то теплое. Что-то живое.
Что-то, что могло быть... надеждой.

Глава 5: Жертва

Но тьма не отпускает просто так.
Призраки вернулись. Они нашли его снова — в тот момент, когда он был счастлив. Когда он думал, что может измениться.
- Ты думал, что можешь убежать? — прошипели они. — Ты думал, что можешь стать другим?
Майкл закричал. Боль — физическая, душевная, бесконечная — пронзила его.
Мисти бросилась к нему.
— Что случилось? — крикнула она. — Что происходит?
— Они... они вернулись, — прошептал Майкл. — Призраки. Они не отпускают меня.
Мисти посмотрела на него. На его лицо, искаженное болью. На его руки, дрожащие от страха.
— Я помогу тебе, — сказала она. — Я найду способ.
Она ушла. Майкл остался один — с призраками, с болью, с тьмой.
Она нашла способ.
Скарабис — человек, читавший запоем Маркиза Де Сада и применявший инструменты пыток для извращенного секса, который когда-то был ее врагом, но стал... кем-то другим. Человек, который знал темную магию, способную подчинить своей чернотой и кошмаром Змея. Человек, который мог помочь этим отпустить из плена его дитя.
— Ты хочешь спасти его? — спросил Скарабис.
— Да, — ответила Мисти. — Я хочу спасти его.
— Тогда ты должна заплатить, — сказал Скарабис. — Магия требует жертвы.
— Какой?
Скарабис улыбнулся.
— Ты знаешь какую. Нас ждет игра. Пойдем и сними с себя эти дурацкие тряпки.
Мисти знала. Она знала, что должна сделать. Она знала, что должна отдать.
Себя.

Глава 6: Свобода

Майкл видел ее как б сквозь стекло Красного Зеркала, пока не имея возможности даже шагнуть или крикнуть. Глазами он нашел ее в подвале старого театра. Она лежала на алтаре в форме раскрытой железной девы — рот и глаза бвли завязаны шалями, ноги и руки привязаны, как на дыбе. Прихвостни Скарабиса, один за другим подходили к ней и отрывали с нее по части ткани. Они прикладывали к ее приоткрытому животику перышко и тот час накрывали, чтобы хлестнуть до ожега ремнем. Она пыталась извиваться, но шипы только помогали сдирать с нее платье. Над полуобнаженной девушкой пронесли подоженную воду. Старый богатый развратник валяжно встал с крысла наблюдателя и подбодрил прислужников к завываниям древних мантр чернокнижников-сатанистов. 
— Мисти! — крикнул он. — Мисти!
Она пыталась повернуть голову на показавшийся его голос, но тотчас дернулась Скарабис, под свист и улюлюканье протянул ее ткань, открыв грудь и... Ошпарив ее снадобьем, грубо толкая на деву, последняя ткань слетела от чей-то нетерпеливой руки и жертва насадилась от этого на иглы еще больше.
Она открыла глаза. Слабые, полные боли, но... живые.
И в этот момент Зеркало треснуло, призраки отступили. Майкл выбежал к ней.
- О, Отец, прими своего верного слугу! - нараспев протянул Лэнгдон то, что Змей хотел услышать и одним движением, вспорол горло Скарабису, вырвав шип железной девы и освободив Мисти, прикрыв ее плащом.
— Ты пришел, — прошептала она. — Я знала, что ты придешь.
— Что ты сделала? — спросил Майкл. — Что ты...
— Я заплатила, — ответила Мисти. — Я заплатила за твою свободу.
Майкл посмотрел на призраков. Они... Повиновались теперь ему, кровь невинной и любящей девы ао искупление, привязада их к сыну Нечистого, как цепных псов — они разрывали чернвми кровавыми пастями слуг, один за другим. Их лица больше не были полны ненависти. Они были... спокойны.
— Ты... — начал Майкл. — Ты сделала это для меня?
— Да, — ответила Мисти. — Потому что я люблю тебя.
Майкл опустился на колени рядом с ней. Слезы — настоящие, живые, человеческие — текли по его щекам.
— Зачем? — прошептал он. — Зачем ты жертвуешь собой ради меня?
Мисти улыбнулась. Слабо, но искренне.
— Потому что ты стоишь этого, — сказала она. — Потому что ты — не монстр. Потому что ты...
Она замолчала. Ее глаза закрылись. Она откинулась в его руках.
— Мисти! — крикнул Майкл. — Мисти!
Она не отвечала

[yosae32sinsa]

#даркроман
(Высокий! уровень 18 +!)
ЗЕРКАЛО БЕЗДНЫ
ГЛАВА I: ТОТ, КТО ВЫШЕЛ ИЗ ОГНЯ

...Кровь на его ладонях была не его собственной — она принадлежала миру, который он только что покинул. Майкл Лэнгдон стоял на холодном бетонном полу подвала, и воздух вокруг него дрожал, как дрожит реальность перед землетрясением. Красное Зеркало — то самое, что было сплетением между мирами и тюрьмой для Змея — лежало за его спиной осколками багрового стекла, и каждый осколок отражал что-то, чего не должно существовать в этом мире.
Он дышал. Это было странно — осознавать, что он снова дышит, что лёгкие наполняются воздухом этого прогнившего мира смертных. Но что более странно — он чувствовал ярость. Не ту холодную, выверенную злобу, что вела его десятилетиями через ритуалы и жертвоприношения. Нет. Это была раскалённая, живая, пульсирующая ярость, которая грозила сжечь всё вокруг дотла.
— Ты слышишь меня, Отец? — прошептал Майкл, поднимая голову к потолку, словно Сатана мог находиться где-то там, в вышине, среди бетонных перекрытий и ржавых труб. — Я больше не твой.
Тишина ответила ему. Но это была не та тишина, что приносит покой. Это была тишина хищника, затаившегося в кустах.
Майкл провёл рукой по лицу, чувствуя под пальцами знакомые черты — красивые, почти ангельские, но с той тенью порока, что делала их ещё более притягательными. Он знал, какое впечатление производит на людей. Знал, как женщины и мужчины одинаково теряли голову от его взгляда, от его голоса, от того, как он двигался — словно хищник в человеческой шкуре.
Мисти.
Её имя пронеслось в сознании, как осколок стекла по венам. Мисти Дэй. Мёртвая. Убитая. Потерянная для него навсегда, если только...
— Если только я не сломаю всё, — произнёс он вслух, и его голос отразился от стен подвала, искажённый, многоголосый.
Он знал, что нужно делать. Знал с той холодной ясностью, что приходит только к тем, кому нечего терять. Сатана причинял ему боль — не физическую, нет. Сатана причинял ему боль тем, что существовал. Тем, что устанавливал правила. Тем, что напоминал Майклу о его месте — верного слуги, послушного сына, орудия в руках Отца.
Но что если убить Отца? Или хотя б попытать?
Что если уничтожить гордость и веру того, кто дал ему силу, но одновременно держал на цепи?
Майкл улыбнулся — и это была улыбка человека, который только что понял, что может летать, и ему абсолютно плевать, что будет при падении.
— Я стану твоей противоположностью, — прошептал он. — Стану тем, чего ты боишься больше всего. И тогда... тогда я смогу вернуть её.
Он знал, что Сатане причиняют боль казни его преданных слуг. Знал, что каждый грешник, чьи грехи были изысканны, каждый верный последователь, отправленный в ад с особой жестокостью — всё это отзывалось в Отце эхом боли, которую тот не мог контролировать. Таков был парадокс Сатаны: он мог мучить, но не мог не чувствовать мучений своих детей.
И Майкл собирался использовать это.
Он поднялся по лестнице из подвала, и с каждым шагом чувствовал, как меняется мир вокруг него. Годы, проведённые в зеркале, не прошли бесследно — время снаружи текло иначе, и теперь он выходил в мир, который был ему незнаком. Современность. Век технологий и разврата, век, где сатанизм процветал изящнее и мощнее, чем когда-либо прежде.
Это было идеально.
Культ назывался «Дети Бездны», и Майкл нашёл их с той лёгкостью, с которой хищник находит стадо. Они собирались в заброшенном театре на окраине города — месте, пропитанном запахом пыли, старого дерева и чего-то ещё, чего-то тёмного, что впиталось в стены за десятилетия тайных ритуалов.
Он вошёл через главный вход, не прячась. Зачем? Он хотел, чтобы его увидели. Хотел, чтобы они почувствовали его силу — ту самую, что пульсировала под кожей, требуя выхода.
— Кто ты? — спросил один из них, молодой мужчина с выбритым черепом и татуировками, покрывающими шею и руки. — Ты не из наших.
Майкл улыбнулся — медленно, позволяя улыбке расползтись по лицу, как трещина по стеклу.
— Я тот, кого вы ждали всю свою жизнь, — ответил он. — Я тот, кто научит вас истинному служению.
Он рассказал им о Сатане. О том, как Отец слаб, как он боится, как он на самом деле не заслуживает их поклонения. Он говорил о свободе — о том, что истинная тьма не нуждается в хозяине. И он видел, как загораются их глаза, как жажда власти и наслаждения затмевает остатки здравого смысла.
— Что ты хочешь от нас? — спросила женщина с длинными чёрными волосами и губами, выкрашенными в цвет запёкшейся крови.
— Хочу, чтобы вы были счастливы, — ответил Майкл, и в его голосе было столько искренности, что даже он сам почти поверил в неё. — Хочу, чтобы вы познали истинное наслаждение. Приводите мне жертвы. Тех, кто достоин - кто кроваво расправлялся над детьми, животными, стариками. Только акт их казни... И я, покажут вам, что такое настоящая тьма и ее удовольствия.
Они согласились. Конечно, они согласились. Люди всегда соглашаются, когда им обещают то, чего они хотят больше всего.
Майкл уводил жертв на кладбище — туда, где земля была пропитана смертью, где граница между мирами истончалась до прозрачности. И там, среди могил и склепов, он позволял «Детям Бездны» делать то, что они хотели. Резать. Убивать. Наслаждаться.
Но это было не главное.
Главное было в том, что каждая жертва, каждый грех, каждое изысканное мучение — всё это отзывалось в Змее. В том, кто был заперт в Красном Зеркале, кто был его создателем и тюремщиком одновременно.
И Змей чувствовал.

ГЛАВА II: ТОТ, КТО СКРЁБСЯ В ЗЕРКАЛЕ

Змей не спал.
Он никогда не спал — не в том смысле, в каком спят люди или даже демоны. Его существование было непрерывным бодрствованием, бесконечным наблюдением за мирами, которые он создавал и разрушал по своей прихоти. Но сейчас... сейчас было иначе.
Боль.
Он чувствовал боль.
Это было странно — настолько странно, что сначала он не понял, что происходит. Тысячелетиями он существовал вне боли, вне страданий, вне всего того, что делало существование смертных таким жалким и таким... живым. Он был выше этого. Он был Змеем, повелителем проходов между реальностями, создателем ужасов, которые не снились даже самым тёмным и придуманным богам.
Но теперь он чувствовал.
Красное Зеркало — его тюрьма и его убежище — дрожало вокруг него. Осколки реальности, из которых оно было соткано, вибрировали, как струны, на которых играли чьи-то жестокие пальцы. И с каждым новым грехом, с каждой новой жертвой, принесённой на кладбище, боль усиливалась.
Майкл.
Его сын. Его творение. Тот, кого он создал, чтобы править, чтобы служить, чтобы быть продолжением его воли в мире смертных.
И теперь этот сын причинял ему боль.
— Ты не понимаешь, что делаешь, — прошептал Змей, но его голос не мог проникнуть сквозь границы зеркала. — Ты не понимаешь, глупец. Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ ТОЖЕ, ПРОКЛЯТЫЙ УБЛЮДОК!
Он видел всё. Сквозь осколки зеркала, сквозь трещины в реальности, он видел, как Майкл ведёт своих последователей на кладбище. Видел, как они убивают — не ритуально, не с почтением, а с той животной жестокостью, что не имела ничего общего с истинной тьмой. Это было... это было вульгарно. Это было низко.
И это работало.
Каждая смерть отзывалась в Змее, как удар хлыста по обнажённой коже. Он чувствовал тщетность их жизней, бессмысленность их смертей, и это... это было хуже, чем боль. Это было унижение.
— Зачем? — прошипел он, и его голос эхом отразился от стен зеркальной тюрьмы. — Зачем ты делаешь это, Майкл? Что ты хочешь доказать?
Но он знал ответ. Знал с той холодной ясностью, что приходит к отцам, которые слишком поздно понимают, кого они вырастили.
Майкл хотел сломать его. Хотел причинить ему боль. Хотел заставить страдать так, как страдал сам.
И самое ужасное было в том, что это работало.
Змей метался в своём зеркальном заточении, и огонь — тот самый огонь, что горел в его сущности с момента сотворения — вспыхивал ярче, обжигая его изнутри. Он впервые чувствовал то, что чувствуют смертные, когда теряют детей. Предательство. Горечь. Бессилие.
— Вернись, — взвыл он и молил было Создателя о смерти, но не мог, в его голосе была мольба, которой он никогда не позволял себе прежде. — Вернись ко мне, сын. Я прощу тебя. Я дам тебе всё, что ты хочешь. Только прекрати это.
Но Майкл не слышал. Или слышал, но не хотел слышать.
Змей скрёбся в зеркале — буквально, физически, его когти оставляли борозды на поверхности реальности, но не могли прорвать её. Он был заперт. Заперт собственным творением, собственным сыном, собственной гордыней.
И он страдал.
Впервые за всё своё бесконечное существование, Змей страдал по-настоящему.

ГЛАВА III: ТОТ, КТО ПРИШЁЛ С НЕБЕС

Ангел Смерти не спешила.
Она никогда не спешила — у неё было всё время мира, и даже больше. Она существовала с начала времён, и она будет существовать после конца. Смерть — единственная константа, единственная истина, единственное, что объединяет всех: богов и смертных, демонов и ангелов, праведников и грешников.
Она наблюдала за Майклом Лэнгдоном с того самого момента, как он вышел из Красного Зеркала.
Она видела, как он собирает своих последователей, как ведёт их на кладбище, как позволяет им убивать. Видела, как Змей мечется в своей тюрьме, как страдает, как впервые в своей бесконечной жизни чувствует боль.
И она ждала.
Ангел Смерти выглядела как женщина — милая дама в возрасте, в чёрном нуарном одеянии, с чёрной вуалью, скрывающей лицо. Но за этим обликом скрывалось нечто иное — нечто древнее, нечто, что не поддавалось описанию человеческим языком. За её спиной разворачивались огромные крылья — не белые, как у ангелов небесных, чёрные, как у ангелов падших. Как ничто, цвета пепла, цвета тумана, цвета забвения.
Она была прекрасна. И она была ужасна.
Майкл не знал о её существовании. Пока не знал. Но он искал её — Ангел Смерти чувствовала это. Чувствовала, как его мысли тянутся к ней, как он пытается найти способ вызвать её, как он строит планы, в которых она играет ключевую роль.
Это было... интересно.
Никто прежде из бессмертных не искал её. Никто не хотел встретиться со Смертью — все хотели её избежать, отсрочить, обмануть. Но Майкл Лэнгдон был другим. Он хотел её найти. Он хотел заключить с ней сделку.
Ангел Смерти улыбнулась под вуалью.
Она знала, что он предложит. Знала, что он попросит. И знала, что она ответит.
Но пока — пока она наблюдала. Ждала. И готовилась.
Потому что то, что собирался сделать Майкл, было... беспрецедентно. Никто прежде не пытался убить Сатану. Никто прежде не пытался сломать мироздание, чтобы достичь своих целей. Никто прежде не был готов заплатить такую цену.
Ангел Смерти хотела посмотреть, как далеко он зайдёт.
И она хотела попробовать то, что он предлагал.
Впервые за всё своё существование, Смерть хотела чего-то для себя.

ГЛАВА IV: ТОТ, КТО СОЗДАЛ АД НА ЗЕМЛЕ

Атомная бомба была красивой.
Майкл стоял на холме в нескольких милях от храма Змея — того самого храма, что был построен его последователями, того самого, где они поклонялись ему, как богу. Он смотрел на горизонт, где в предрассветном сумраке угадывались очертания здания, и ждал.
Ждал момента, когда всё изменится.
Он не был безумцем. Не был глупцом. Он понимал, что делает — понимал с той холодной, кристальной ясностью, что приходит к тем, кто перестал бояться последствий. Атомная бомба, которую он раздобыл — не без помощи своих последователей, у которых были связи в самых тёмных уголках мира — была не просто оружием. Она была инструментом. Инструментом, который должен был создать то, что Майкл называл «Апокалипсис».
Он хотел, чтобы мир стал похож на Fallout — на ту игру, в которую он играл в юности, не по годам умный и развитой, до того, как его жизнь превратилась в череду ритуалов и жертвоприношений. Он хотел, чтобы выжившие — те, кто выживет после взрыва — поняли, что их вера была ошибкой. Что Сатана не спасёт их. 
И он хотел, чтобы Змей почувствовал это. Почувствовал, как рушится его храм, как гибнут его последователи, как мир, который он так тщательно выстраивал, превращается в радиоактивную пустошь.
— Ты готов? — спросил Майкл, оборачиваясь к своим последователям.
Они стояли позади него — те, кто остался верен ему, те, кто не побоялся пойти до конца. Некроманты. Чернокнижники. Сатанисты, которые отказались от служения Отцу ради служения тому, кто обещал им истинную свободу.
— Мы готовы, — ответила женщина с чёрными волосами — та самая, что первой приняла его предложение. — Мы всегда готовы.
Майкл кивнул.
И нажал кнопку.
Взрыв был... ослепительным. Огненный шар взметнулся к небу, разрывая облака, превращая всё вокруг в пепел и радиоактивную пыль. Ударная волна дошла до холма через несколько секунд — Майкл почувствовал, как земля дрожит под ногами, как воздух наполняется жаром и смертью.
Он улыбнулся.
— Добро пожаловать в ад, — прошептал он. — Преисподня, где нет места... Даже АнтиХристу.
Первыми взвыли некроманты.
Они были среди тех, кто пережил взрыв — их сила, их связь со смертью, давала им преимущество перед обычными смертными. Но то, что они увидели, когда радиоактивная пыль начала оседать, было... неправильным.
Гули.
Майкл выпустил их — толпы диких гулей, созданных из тех, кто погиб при взрыве, из тех, чьи тела были изменены радиацией. Они были быстрыми, сильными, голодными. И они были везде.
Некроманты, которые привыкли контролировать мёртвых, вдруг обнаружили, что не могут контролировать этих существ. Гули не подчинялись никому — они просто убивали, пожирали, распространялись, как чума.
— Что происходит?! — закричал один из некромантов — старик с седыми волосами и безумными глазами. — Почему они не слушаются?!
— Потому что это не ваши мёртвые, — ответил Майкл, появляясь из радиоактивного тумана. — Это мои.
Он стоял перед ними — невредимый, несмотря на радиацию, которая убила бы любого обычного человека. Его глаза светились красным, и на губах играла улыбка, от которой кровь стыла в жилах.
— Вы хотели свободы? — спросил он. — Вы получили её. Свободу от всего. От морали. От страха. От надежды.
Некроманты смотрели на него — и в их глазах был ужас. Настоящий, животный ужас. Они видели, во что превратился мир вокруг них, и понимали, что это только начало.
— Ты... ты чудовище, — прошептал старик.
— Я тот, кем вы хотели меня видеть, — ответил Майкл. — А теперь... теперь вы боитесь собственной тени. Боитесь того, что я могу сделать с вами. И вы будете умолять меня. Умолять о секрете.
— О каком секрете?
Майкл улыбнулся шире.
— О секрете превращения в этих... живых мертвецов. — Он указал на гулей, которые бродили вокруг, пожирая остатки тел. — Вы хотите стать такими же? Не чувствовать боли? Не бояться смерти? Я могу дать вам это.
Он лгал. Конечно, он лгал. Гули не были свободны от мук — они были прокляты вечным голодом, вечной болью, вечным безумием. Но некроманты не знали этого. Они видели только то, что хотели видеть — спасение от ужаса, который сами же и создали.
— Что ты хочешь взамен? — спросил старик.
Майкл наклонился к нему, и его голос был тихим, почти нежным.
— Я хочу знать, как вызвать Ангела Смерти.

ГЛАВА V: ТОТ, КТО УБИЛ БЕЗУМЦА

Жил-был, в этом котле огня и треша... Чернокнижник, звали Саймон, и он был безумен.
Не в том смысле, в каком безумны все, кто связался с тьмой — это было обычное, почти нормальное безумие, которое приходило со временем. Нет. Саймон был безумен по-настоящему. Он видел вещи, которых не было. Слышал голоса, которых не существовало. И он был абсолютно, катастрофически уверен в своей правоте.
— Нет никакого Сатаны! — кричал он, повторяя... Слова Лэнгдона, с преданнностью ярого фанатика, стоя посреди руин храма, окружённый другими чернокнижниками. — Всё это выдумки! Мы сами создали его в своих головах! Мы — истинные боги!
Майкл наблюдал за ним издалека, стоя в тени разрушенной колонны. Он не вмешивался. Пока не вмешивался.
— Ты глупец, Саймон, — сказал один из чернокнижников — женщина с обожжённым лицом и глазами, полными ненависти. — Сатана реален. Мы служили ему десятилетиями.
— Служили?! — Саймон засмеялся, и это был смех человека, который потерял связь с реальностью окончательно. — Мы служили своим собственным фантазиям! Своим желаниям! Нет никакого Сатаны, нет никакого ада, нет ничего, кроме нас!
Он подбежал к одному из гулей — существу, которое когда-то было человеком, а теперь превратилось в радиоактивного монстра. Гуль сидел на земле, тупо глядя перед собой, и не обращал внимания на происходящее.
— Смотрите! — закричал Саймон. — Это же просто мясо! Просто плоть! Если я укушу его, ничего не случится! Никакого проклятия, никакой кары!
Он наклонился и впился зубами в руку гуля.
Кровь — чёрная, густая, радиоактивная — брызнула ему в лицо. Гуль взвыл от боли и отшатнулся, но Саймон уже поднялся, и на его губах играла торжествующая улыбка.
— Видите?! — закричал он. — Ничего! Ничего не произошло! Я жив! Я...
Он не договорил.
Майкл появился перед ним так быстро, что никто не успел заметить движения. Он схватил Саймона за горло и поднял его в воздух, и в его глазах горело что-то, от чего даже чернокнижники отшатнулись.
— Ты хотел доказать, что Сатаны нет? — спросил Майкл, и его голос был тихим, почти ласковым. — Что ж. Ты доказал. Только не то, что хотел.
Он сжал руку.
Саймон захрипел, его лицо посинело, глаза вылезли из орбит. Он пытался что-то сказать, но не мог — горло было раздавлено, воздух не проходил.
— Ты хотел свободы от всех мук? — продолжал Майкл. — Я дам тебе её. Но не так, как ты думал.
Он медленно, очень медленно начал сжимать руку сильнее. Кости хрустели под его пальцами, кровь текла по его запястью, и Саймон умирал — долго, мучительно, осознавая каждое мгновение приближающейся смерти.
Чернокнижники смотрели на это, и в их глазах был ужас. Настоящий, первобытный ужас.
— Кто-нибудь ещё хочет проверить? — спросил Майкл, когда тело Саймона упало на землю. — Кто-нибудь ещё хочет доказать, что я не серьёзен?
Тишина была ему ответом.
— Хорошо. — Майкл вытер руки о рубашку и повернулся к Жрецу Смерти — высокому мужчине в чёрной мантии, который стоял в стороне и наблюдал за происходящим с непроницаемым лицом. — Ты. Ты знаешь, зачем я здесь.
Жрец Смерти кивнул.
— Ты хочешь вызвать Ангела.
— Да. И ты поможешь мне.
— Почему ты думаешь, что я соглашусь?
Майкл улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у людей останавливалось сердце.
— Потому что ты видел, что я сделал с Саймоном. Потому что ты знаешь, что я сделаю с тобой, если ты откажешься. И потому что... — Он сделал паузу. — Потому что ты сам хочешь увидеть, что произойдёт.
Жрец Смерти молчал долго. Потом медленно кивнул.
— Хорошо. Я помогу тебе.

ГЛАВА VI: ТОТ, КТО ВЫРАСТИЛ ЧУДОВИЩ

Убежище «666» было не просто убежищем — это был лабиринт, вырытый глубоко под землёй, защищённый от радиации и от всего остального мира. Майкл построил его не для себя — ему не нужна была защита. Он построил его для своих созданий. Он давно создал их технологию и придерживал, как армию на вабанк, скармливая им мясо продажных всем, даже тем, кто был врагом, развратных политиков, нечестных копов, холивших смертников за личную мелочную вендетту и покрывавших взятку бандитов и судей.
Страшные Вестники Смерти.
Он начал работать над ними сразу после того, как вышел из зеркала. Генная модификация, ускоренное выращивание, смешение его собственной ДНК с чем-то... иным. Чем-то, что он принёс с собой из-за грани реальности.
Вестники были прекрасны.
Они выглядели как полулюди-полуящеры — почти. Высокие, стройные, с бледной кожей и глазами цвета крови. Но за этой человеческой оболочкой с чешуей скрывалось нечто иное — нечто, что могло разорвать гуля на части голыми руками, что могло выжить в самых экстремальных условиях, что могло... думать.
Они были разумны. И они слушались только его.
— Отец, — сказала одна из них — женщина с длинными белыми волосами и глазами, в которых горел красный огонь. — Мы голодны.
Майкл улыбнулся и погладил её по голове, как гладят любимую дочь.
— Скоро, — пообещал он. — Скоро вы получите всё, что хотите.
Он создал их из своего генома — из своей крови, из своей сущности, из той тьмы, что была в нём с рождения. Они были его детьми в самом буквальном смысле этого слова. И они были его оружием.
— Ты знаешь, что с ними будет? — спросил Жрец Смерти, наблюдая за этими гуманоидами с клыками и когтями через стекло лаборатории. — Радиация убьёт их. Рано или поздно. Быстро, стоит приоткрыть им щель.
— Знаю, — ответил Майкл. — Но это не важно. Важно то, что они сделают, пока живы.
Он посмотрел на своих созданий — на этих прекрасных, ужасных существ, которые были продолжением его воли. Они были его наследием. Его даром миру. Его проклятием.
— Они умрут, — продолжал Майкл. — Все до единого. Радиация просочится в их тела, в их кровь, в их кости. Они будут медленно умирать, истекая кровью изнутри. Но перед этим... перед этим они убьют столько, что мир содрогнётся.
Жрец Смерти молчал.
— Ты чудовище, — сказал он наконец.
— Я знаю, мне говорят это вместо: "зравствуй", так что ты меня не оскорбил. — ответил Майкл. — Но я — необходимое чудовище.

ГЛАВА VII: ТА, ЧТО ПРИШЛА ЗА ВСЕМИ

Ангел Смерти пришла, когда Майкл был готов.
Он стоял на кладбище — том самом, где его последователи приносили жертвы, где гули бродили между могил, где сама земля была пропитана кровью и страданием. Он ждал.
И она пришла.
Она появилась из ниоткуда — просто возникла в воздухе, как будто всегда там была. Женщина в чёрном нуарном одеянии, с чёрной вуалью, скрывающей лицо, с огромными черными крыльями за спиной. От неё исходило ощущение... вечности. Бесконечности. Неизбежности.
— Ты искал меня, — сказала она, и её голос был как шёпот ветра в пустоте. — Я пришла.
Майкл смотрел на неё, и впервые за долгое время он чувствовал что-то похожее на страх. Не тот животный ужас, что он внушал другим. Нет. Это было... благоговение. Как перед чем-то, что больше тебя. Что старше тебя. Что сильнее тебя.
— Я хочу заключить сделку, — сказал он.
— Я знаю, — ответила Ангел Смерти. — Ты хочешь воскресить свою возлюбленную. Мисти Дэй.
Майкл вздрогнул.
— Откуда ты...
— Я знаю всё, Майкл Лэнгдон. Я знаю, как ты вышел из зеркала. Знаю, как ты собрал своих последователей. Знаю, как ты убил Саймона. Знаю, как ты создал своих Вестников Смерти. — Она сделала паузу. — И я знаю, чего ты хочешь.
— И ты можешь дать мне это?
Ангел Смерти молчала долго. Потом медленно кивнула.
— Могу. Но цена будет высокой.
— Назови её.
— Ты станешь Абсолютным воплощением Хаоса и противоречий. Без тормозов. Без ограничений. Без возможности вернуться. — Её голос был холоден. — Ты будешь существовать вне правил. Вне законов. Вне всего, что делает мир упорядоченным. Ты станешь... аномалией. Ошибкой в системе мироздания. И ты никогда не сможешь исправить это.
Майкл молчал.
— И ещё одно, — продолжала Ангел Смерти. — Ты отречёшься от Сатаны. Полностью. Окончательно. Ты дашь клятву верности мне — и только мне. Ты станешь моим слугой. Моим оружием. Моим... сыном.
— Я согласен, — сказал Майкл без колебаний.
Ангел Смерти посмотрела на него — и под вуалью промелькнула улыбка.
— Тогда начнём.
Она собрала всех, подкараулив их в персональном бункере Лэнгдона, что он оборудовал, как "Самые Роскошные Залы для Вечных и Изысканейших Удовольствий" (его монстры полурептилоиды-полурогатые мутанты были тщательно спрятаны в засаде в предвкушении пиршества) — оставшихся сатанистов, остатки некромантов, выживших чернокнижников. Всех, кто был связан с Майклом, кто был запятнан его тьмой, кто был свидетелем его деяний.
— Вы все умрёте, как и мечтали на самом деле, — сказала она им невидимо. — Но не так, как вы думаете.
Она подняла руку, и воздух вокруг них начал застывать. Время замедлялось, останавливалось, превращалось в лёд. Люди застывали в тех позах, в которых их застала её воля — кто-то с открытым ртом, кто-то с поднятой рукой, кто-то с выражением ужаса на лице.
— Криостаз, — объяснила Ангел Смерти, обращаясь к Майклу. — Они не умрут. Но и не будут жить. Они будут существовать в промежутке — полупризраки во плоти, застывшие между мгновениями. Они будут умирать вечно, но никогда не умрут. Они не поймут, что происходит. Они просто... будут.
Майкл смотрел на застывших людей — на тех, кто служил ему, кто верил ему, кто умер за него. И он не чувствовал ничего.
— Это милосердие? — спросил он.
— Это забвение, — ответила Ангел Смерти. — Самое мягкое, что я могу им дать в их положении.
Она отвернулась от них — от этих застывших фигур, от этого кладбища, превратившегося в музей ужасов — и посмотрела на Майкла.
— А теперь... — Она протянула руку. — Твоя награда.

ГЛАВА VIII: ТОТ, КТО УМЕР, ЧТОБЫ ЖИТЬ

Двое Вестников Смерти — мальчик и девочка, близнецы, последние из созданных Майклом существ (остальные поели всех, кто был вне "666", им пустили "воздух" Апокалипсиса, всех каннибалов, что пили кровь вампиров-мутантов, получавшихся от экспериментов над отловленными жертвами сатанистов, те, в свою очередь, перемололи друг друга в мясорубке под психотропными ядами, подсыпанными в еду, и... Легли замертво как подкошенные, едва успев разорвать мясо) — стояли перед Ангелом Смерти. Они были прекрасны и ужасны одновременно — бледные, с красными глазами, с острыми клыками, выглядывающими из-под губ.
— Вы знаете, зачем я здесь? — спросила Ангел Смерти.
— Ты хочешь нашу кровь, — ответила девочка. — Мы чувствуем это.
— Да. Ваша кровь... особенная. Она содержит то, что мне нужно.
Мальчик сделал шаг вперёд.
— Мы умрём?
— Да. Но не напрасно.
Когти Смерти переглянулись. В их глазах не было страха — только понимание. Они знали, зачем были созданы. Знали, что их жизнь — это лишь инструмент для достижения чьей-то цели.
— Мы готовы, — сказала девочка.
Ангел Смерти кивнула и протянула руку. Её пальцы коснулись их шей, и кровь — тёмная, густая, радиоактивная — начала стекать по её коже. Она пила её медленно, с наслаждением, и с каждым глотком её крылья становились ярче, её глаза — глубже, её сила — больше.
Вестники умирали — медленно, без боли, с закрытыми глазами. Они уходили туда, где не было страха, не было голода, не было проклятия.
Когда всё было кончено, Ангел Смерти повернулась к Майклу.
— Ты получишь одно воскрешение, — сказала она. — Одно. И за это ты станешь тем, кем я тебя сделаю.
— Я согласен, — ответил Майкл.
— Тогда... — Ангел Смерти улыбнулась, и это была улыбка, от которой даже тьма отступила бы. — Начнём.

ГЛАВА IX: ТОТ, КТО ОТРЁКСЯ

Клятва была произнесена на кладбище, среди могил и застывших фигур.
Майкл полуобнаженный, нарисовав на своей спине (подсматривая в Красное зеркало, кинжалом, переданным самим Ангелом, сияющий потусторонний и скрытый от глаз символ Смерти), стоял на коленях перед ним, и его голос — голос человека, который лгал, предавал, убивал, насиловал, разрушал — был твёрд.
— Я, Майкл Лэнгдон, отрекаюсь от Сатаны. Отрекаюсь от Отца, который предал меня. Отрекаюсь от всего, что связывало меня с ним. — Он поднял голову. — Я даю клятву верности только тебе. Ангел Смерти. Только тебе.
Ангел Смерти смотрела на него сверху вниз.
— Принимаю, — сказала она. — И да будет так.
Она коснулась его лба, и что-то внутри Майкла изменилось. Что-то сломалось — или, наоборот, собралось воедино. Он чувствовал, как тьма внутри него трансформируется, как хаос, который всегда был его сущностью, становится чем-то большим. Чем-то абсолютным.
— Теперь ты — Абсолютный Хаос, — сказала Ангел Смерти. — Ты — противоречие в чистом виде. Ты — аномалия. И ты — мой.
Майкл поднялся, и в его глазах горело новое пламя — пламя, которого не было прежде.
— Я готов, — сказал он. — Воскреси её.
Ангел Смерти кивнула.
— Ты помнишь, как она умерла?
Майкл помнил. Каждое мгновение. Каждую секунду. Мисти Дэй — красивая, молодая, полная жизни — умирала у него на руках, и он ничего не мог сделать. Он был бессилен. Беспомощен. И это бессилие сломало его, превратило в то, чем он стал.
— Я помню, — прошептал он.
— Тогда... — Ангел Смерти подняла руку. — Начнём.

ГЛАВА X: ТОТ, КТО ЛЮБИЛ

Мисти Дэй открыла глаза.
Она была в кровати — не в больничной, не в морге, не в могиле. Просто в кровати, в комнате, залитой странным серым светом, который, казалось, исходил ниоткуда и отовсюду одновременно.
— Что... — прошептала она. — Где я?
— Ты там, где должна быть.
Майкл стоял у окна — или, вернее, у того, что казалось окном. За стеклом не было ничего — только серый туман, только пустота, только вечность.
— Майкл? — Мисти попыталась сесть, и её тело слушалось её — слушалось так, как не слушалось уже давно, очень давно. — Что происходит? Я... я думала, что умерла.
— Ты умерла, — ответил Майкл, поворачиваясь к ней. — Но я вернул тебя. Как когда-то...
Он подошёл к кровати — медленно, как будто боялся, что она исчезнет, если он подойдёт слишком быстро. Его глаза были полны слёз — слёз, которых он не проливал десятилетиями, которые он считал потерянными навсегда.
— Ты вернул меня? — Мисти перебила, смотрела на него, и в её глазах было удивление. — Как?
— Я заключил сделку. С Ангелом Смерти.
— С кем?
— Не важно. — Майкл сел на край кровати и взял её руку в свою. — Важно то, что ты здесь. Что ты жива снова. Что мы вместе.
Мисти молчала, глядя на него. Потом медленно улыбнулась — той улыбкой, которую он помнил всё это время, которую он видел в своих снах каждую ночь.
— Ты изменился, — сказала она. — Ты... другой.
— Я стал тем, кем должен был стать. — Майкл наклонился к ней. — Я стал тем, кто может защитить тебя. Кто может дать тебе всё, что ты хочешь. Кто может...
— Майкл.
— Да?
— Замолчи.
Она притянула его к себе и поцеловала.
Дождь из перьев падал с неба.
Ангел Смерти исчезала — медленно, постепенно, её крылья таяли в воздухе, её тело становилось прозрачным, её голос — едва слышным.
— Ты получил то, что хотел, — прошептала она. — Теперь... живи. Люби. Страдай. Радуйся. Будь тем, кем ты стал.
— Спасибо, — сказал Майкл.
— Не благодари меня. — Ангел Смерти улыбнулась — в последний раз. — Я сделала это не для тебя.
И она исчезла.
Остался только дождь — дождь из перьев, черных, как пепел, как туман, как забвение.

ГЛАВА XI: ТОТ, КТО НАБЛЮДАЛ

Змей смотрел.
Через осколки Красного Зеркала, через трещины в реальности, через границы между мирами он видел всё. Видел, как Майкл отрёкся от него. Видел, как Ангел Смерти дала ему силу. Видел, как он воскресил Мисти — женщину, которую любил больше всего на свете.
И он чувствовал.
Впервые за всё своё бесконечное существование, Змей чувствовал настоящую боль.
Не ту физическую боль, что причиняли ему грехи его последователей. Нет. Это была боль души — боль отца, который потерял сына. Боль творца, который потерял своё творение. Боль того, кто был предан.
— Ты не понимаешь, что делаешь, — прошептал Змей, и его голос эхом отразился от стен зеркальной тюрьмы. — Ты не понимаешь, глупец. Ты думаешь, что сломал меня? Ты думаешь, что победил?
Он засмеялся — смехом, в котором не было радости.
— Ты стал Абсолютным Хаосом. Ты стал аномалией. Ты думаешь, что стал свободен? Это я отрекаюсь от тебя и проклинаю... — Змей приблизился к границе зеркала, и его глаза — глаза, в которых горело безумие — впились в реальность. — Ты стал хуже, чем был. Ты стал... ошибкой.
Он ударил по поверхности зеркала — и зеркало задрожало, но не треснуло. Оно никогда не треснет. Оно никогда не выпустит его.
— Я буду ждать, — прошептал Змей. — Буду ждать, пока ты поймёшь. Пока ты осознаешь. Пока ты вернёшься. Но тогда я применю к тебе все круги ада, клянусь!..
Он отступил в темноту своего заточения.
И начал ждать.

ГЛАВА XII: ТОТ, КТО ОВЛАДЕВАЛ МЕДЛЕННО

Дождь из перьев всё ещё падал, когда Майкл и Мисти остались одни.
Они были в комнате — той самой, где Мисти очнулась, где время, казалось, остановилось, где мир снаружи не имел значения. За окнами — серый туман, пустота, вечность. Внутри — только они двое.
Майкл смотрел на неё — на женщину, которую жаждал больше жизни, больше смерти, больше всего на свете. Она была красива — так же красива, как в тот день, когда он увидел её впервые. Длинные светлые волосы, глаза цвета мёда, губы, которые он помнил на вкус даже спустя все эти годы (магия Кривого Зеркала искажала время в разлуке и дни превращались в века).
— Ты так странно смотришь на меня, — сказала Мисти. Она боялась вспомнить его последние слова, перед ее побегом до смерти, поверить в них и одновременно - нет, едва помнив).
— Да.
— Почему?
— Потому, что больше я тебя не отпущу...
Она улыбнулась смущенно и протянула к нему руку.
— Ты это всерьёз?
Майкл взял её руку и притянул Мисти к себе. Он начал медленно — очень медленно — расстёгивать пуговицы на её рубашке. Каждая пуговица была как маленький ритуал, как шаг к чему-то, что он ждал всю свою жизнь.
— Майкл...
— Ш-ш-ш. — Он приложил палец к её губам.
Он целовал её — медленно, нежно, как будто она была сделана из перышка. Его губы касались её ротика, шек, ее шеи, её ключиц, её плеч, ее животика и спины. Он снимал с неё одежду — слой за слоем, как будто снимал кожу, обнажая что-то более глубокое, более интимное.
Мисти дрожала под его прикосновениями. Она действительно была девственницей — слуги Нечистого, любого времени и калибра, чуют такое за версту. Но то, что делал Майкл... это не просто нанесение урона главной подпитки чертей через близость. Это было слияние. Это было медленно. Это было нежно. Это было так, как никогда прежде.
— Ты... — прошептала она.
— Тише, — ответил он. — Просто закрой глаза.
Он уложил её на кровать и начал гладить её тело — каждый сантиметр, каждую линию, каждую впадинку и выпуклость. Его руки блуждали по её коже, его дыхание следовало за ними, и Мисти чувствовала, как внутри неё разгорается что-то — что-то тёплое, что-то живое, что-то, что она считала потерянным навсегда. Он не мог себя контролировать больше и... рисовал на ее коже языком свои заклятья страсти, заживляющие ее шрамы. Скользнув по груди руками, он снова исцелил ее и... Тотчас с истомой обхватил губами.
— Майкл, — выдохнула она, невольно дернувшись (Лэнгдон крепко держал ее дрожа от едва сдерживаемого порыва). — Пожалуйста...
— Что?
— Возьми меня. Пожалуйста.
Он посмотрел на неё — на её глаза, полные изумления и... Тяги к нему, на её губы, приоткрытые в ожидании, на её тело, которое дрожало под ним.
— Ты уверена?
— Да. Да, я уверена.
И он вошёл в неё.
Медленно. С горячей, но осторожной проникновенностью. Сначала рукой, поиграв с пленительным изгибом бедра, шаловливо-быстро и почти без боли, вызвав чуть кровь. Потом - губами. Так, как будто мир вокруг них перестал существовать. Так, как будто они были единственными существами во вселенной. Так, как будто этот первый раз был и последним.
Мисти вскрикнула снова — не от боли, нет. От наслаждения. От полноты. От того, что она чувствовала себя живой впервые за... она не помнила, за сколько.
Майкл лег обнимающим рывком сверху и, пока она не успела опомниться, проник в нее полностью, двигаясь медленно, ритмично, глядя ей в глаза, едва дыша. Он хотел запомнить каждое мгновение — каждое движение, каждый вздох, каждый стон. Они были все чаще, эхом отзываясь его собственными. 
— Я... Тоже люблю тебя, Мисти Дэй — прошептал он.
— Я знаю, — ответила она. — Я всегда знала.
Они достигли пика вместе — одновременно, потеряв чувство реальности, мокрые и горячие, как будто были одним существом. И когда всё закончилось, когда они лежали рядом, обессиленные и счастливые, Майкл понял, что никогда прежде не чувствовал ничего подобного.
— Что теперь? — спросила Мисти.
Майкл посмотрел на неё — на женщину, которую вернул из мёртвых, на женщину, ради которой сломал мироздание. Которой больше не позволит умереть, если только это в его силах.
— Теперь... — Он смущенно улыбнулся. — Теперь мы откроем новые грани Красного Зеркала. По-настоящему.

ГЛАВА XIII: ТОТ, КТО ЖДЁТ

Змей смотрел, как они лежат вместе.
Он видел всё — через осколки зеркала, через трещины в реальности, через границы между мирами. Он видел, как его сын — его творение, его плоть и кровь — любит до безумия женщину, которую Змей считал давно мёртвой. Он видел счастливую робость на их лицах. Он видел блаженство взаимного доверия и близости на их душах.
И он чувствовал.
Боль. Ярость. Отчаяние.
— Ты думаешь, что победил? — прошептал Змей. — Ты думаешь, что сломал меня, раб патлатой болотной шлюхи?! Ты думаешь, что стал свободен... ХА!
Он смотрел, как Майкл обнимает Мисти, как он шепчет ей что-то на ухо, как она улыбается, пряча глаза, в ответ.
Он отступил в темноту своего заточения, и его глаза — глаза, в которых горело безумие — впились в поверхность зеркала.
— Я буду ждать, — сказал он. — Я буду ждать, пока ты осознаешь. Пока ты вернёшься.
Он улыбнулся — улыбкой, от которой тьма отступила бы.
— И тогда... тогда я буду готов.
Где-то в мире, который только что пережил Апокалипсис, где-то среди радиоактивных пустошей и разрушенных городов, где-то в месте, которого не было ни на одной карте, что-то шевельнулось.
Что-то древнее. Что-то тёмное. Что-то, что ждало.
И это что-то улыбнулось.
КОНЕЦ?
Или только начало...
Продолжение следует...

[yosae32sinsa]

#даркроман
ЗЕРКАЛО БЕЗДНЫ
Книга Вторая: ТРИ ВСАДНИКА ПРЕДАТЕЛЬСТВА
(Высокий! уровень 18 +! )

ГЛАВА I: ТОТ, КТО КРИЧАЛ ИЗ-ЗА СТЕКЛА

Красное Зеркало было не просто тюрьмой. Это была живая плоть реальности, вывернутая наизнанку, сплетённая из осколков разбитых миров и костей забытых кошмаров. И внутри этого багрового ада, среди бесконечных коридоров из отражений, Змей впервые за всё своё бессмертное существование кричал.
Не шипел. Не шептал. Не смеялся холодным, выверенным смехом творца (на свой лад), наблюдающего за муравейником своих созданий. Нет.
Он кричал.
Крик его был не звуком в человеческом понимании — это была вибрация, проходящая сквозь слои реальности, как трещина через кость. Крик отца, чьё дитя отреклось от него. Крик могучей сути, чьё творение восстало. Крик существа, которое впервые в своей бесконечной жизни почувствовало, что значит быть оставленным.
— ТЫ! — Его голос отражался от каждой грани зеркала, множился, искажался, превращался в хор безумных голосов. — ТЫ, КОГО Я СОЗДАЛ ИЗ СВОЕЙ ТЬМЫ! ТЫ, КОГО Я НАУЧИЛ ВСЕМУ! ТЫ, КТО БЫЛ МОИМ ПРОДОЛЖЕНИЕМ!
Он метался в своём заточении, и каждый его шаг оставлял борозды на поверхности реальности — глубокие, кровоточащие раны в ткани мироздания. Его форма менялась — то становясь человекоподобной, то распадаясь на миллионы змей, то превращаясь в чистую энергию ненависти, которая пульсировала в темноте, как раковая опухоль.
Майкл. Его Майкл. Его сын. Его шедевр.
Предал.
Не просто предал — отрёкся. Отдал свою верность другому. Другой. Ангелу Смерти, этой черной суке, которая всегда стояла в стороне, которая никогда не вмешивалась, которая ждала, как стервятник, пока другие сражаются, чтобы потом подобрать остатки.
— Ты думаешь, что она даст тебе больше, чем я? — прошипел Змей, и его голос разорвал тишину зеркального лабиринта. — Ты думаешь, что она способна принять тебя, как я? Она ни черта НЕ ПРИНИМАЕТ! Она - только утилизирует отходы от людишек в испражения, в конец всего! Она — пустота! Она — ничто!
Но Майкл не слышал. Майкл был там, снаружи, в мире смертных, в объятиях своей, воскрешённой и умеющей воскресать кого-то, ведьмы, наслаждаясь ее обществом, беседой с ней и разделением ее хлопот,.. ее телом, которое Змей считал давно подлежащим в жертву себе, но и даже просто оно больше не годилось (этот, вскормленный им, сладкий мразотник облизал ту девку с ног до головы, и в обратном направлении, во всех смыслах и со всеми вытекающими, так сказать).
И это было невыносимо.
Змей остановился. Его форма застыла, превратившись в нечто среднее между человеком и змеем — высокое, худое, с длинными пальцами, которые могли разорвать реальность, и глазами, в которых горело пламя тысячи сожжённых миров.
Он должен выбраться. Он должен отомстить. Он должен показать своему сыну, что значит гнев Отца.
Но зеркало не выпускало его. Зеркало было его тюрьмой, его проклятием, его собственным творением. Он создал его, помогая Майклу, чтобы держать внутри других — и оказался заперт сам.
— Есть другой путь, — прошептал Змей (он говорил сам с собой, но уверен, что души его слуг слушают его, что они откликнутся), и его голос стал тихим, вкрадчивым, почти нежным. — Есть те, кто может войти. Те, кто может разбить стекло. Те, кто может освободить меня.
Он закрыл глаза — или то, что служило ему глазами — и начал искать.
Сквозь слои реальности. Сквозь время. Сквозь смерть.
Он искал души. Самые тёмные. Самые испорченные. Самые... идеальные.
И он нашёл их.
Три души, которые горели в аду ярче всех остальных. Три души, которые не просто приняли свою тьму — они её лелеяли, растили, превращали в искусство. Три души, которые могли соединить то, что нужно для освобождения Змея: любовь, смерть и ужас.
— Да, — прошептал Змей, и его улыбка была улыбкой хищника, почуявшего добычу. — Вы подойдёте... Я призываю вас, мои верные, прекрасные дети!

ГЛАВА II: ТОТ, КТО УБИЛ ПРЕЗИДЕНТА

Джон Уилкс Бут не считал себя убийцей.
Убийцы — это те, кто убивает ради денег, ради власти, ради животных инстинктов. Убийцы — это те, кто не понимает величия момента, кто не чувствует божественной руки, ведущей их клинок или пулю к цели.
Бут был не убийцей. Бут был актёром.
Величайшим актёром своего времени, если быть честным. Он играл в театрах Бостона, Нью-Йорка, Ричмонда, и каждый раз, когда он выходил на сцену, публика замирала. Он мог быть Ромео, мог быть Гамлетом, мог быть Макбетом, мог быть самим Шекспиром, все его сыгранные короли и безумцы оживали и вызывали дрожь — и каждый раз он вкладывал в роль всю свою душу, всю свою страсть, всю свою... любовь.
О, да. Любовь.
Любовь была тем, что двигало Джоном Бутом. Любовь к театру. К Прекрасному, к трагедии. Любовь к Югу. Любовь к... нему.
Аврааму Линкольну.
Бут помнил тот день, когда впервые увидел президента. Это было в Ричмонде, в 1863 году. Линкольн приехал на какое-то политическое мероприятие, и Бут — тогда ещё молодой актёр, подающий надежды — был в толпе зрителей. И когда он увидел этого человека — высокого, некрасивого, с усталыми глазами и доброй улыбкой — что-то в нём перевернулось.
Это была любовь. Настоящая, всепоглощающая, безумная любовь.
Бут не мог объяснить её. Не мог понять. Но он знал, что это правда. Он любил Авраама Линкольна больше, чем свою мать, больше, чем свою сестру, больше, чем свою собственную жизнь. Он не просто назвал его именем любимую собаку и подражал ему в одежде, не просто читал книги, что нравились президенту и старался кушать "его" еду, смотреть то, что нравилось ему, искать женщин, что понравились б ему (а значит - и самому Буту)...
И именно поэтому он должен был его убить.
Потому что Линкольн — его Линкольн, его президент, его бог — был слишком велик для этого мира. Слишком чист. Слишком светел. И Бут не мог вынести мысли о том, что этот свет однажды померкнет — что Линкольн состарится, что он умрёт медленной, жалкой смертью от болезни или старости, что его величие растворится в серой обыденности.
Нет. Линкольн заслуживал большего. Линкольн заслуживал стать легендой. Самой прекрасной партией его экспромта. Мучеником. Богом.
И Бут дал ему это. Он помнил всё — каждое мгновение того вечера в театре Форда. Помнил, как вошёл в ложу, как держал в руке пистолет, как смотрел в лицо человека, которого любил больше всего на свете. Помнил, как Линкольн посмотрел на него — с удивлением, с недоумением, с... страхом?
Нет. Не со страхом. С пониманием.
Линкольн понял. В последний момент своей жизни он понял, что Бут делает это из любви. И в его глазах мелькнула благодарность.
— Sic semper tyrannis, — прошептал Бут, и это была не просто фраза. Это была клятва. Это была молитва. Это было признание в любви. Выстрел. Крик. Кровь на его руках — тёплая, липкая, священная. Бут выпрыгнул из ложи, сломал ногу, но не чувствовал боли. Он бежал — не от полиции, не от смерти, а к чему-то большему. К бессмертию. К легенде.
Он умер двенадцать дней спустя — застреленный солдатами в амбаре, где он прятался. Но перед смертью он успел прошептать:
— Я люблю тебя, Авраам. Хоть я и недостоин тебя, ты - Бог этой Вселенной.
И теперь, спустя больше века, Джон Уилкс Бут стоял в темноте ада, и его глаза горели тем же безумным огнём, что и при жизни.
— Ты хочешь освободиться? — спросил голос из темноты. — Ты хочешь снова почувствовать его кровь на своих руках?
Бут улыбнулся.
— Я хочу снова сыграть свою лучшую роль.

ГЛАВА III: ТОТ, КТО УБИЛ ВЕРСАЧЕ

Эндрю Кьюненен был красивым. Все это говорили. Стройный, с тёмными волосами и пронзительными голубыми глазами, он мог очаровать кого угодно — мужчину, женщину, существо, у которого вообще не было пола или наоборот, сразу - два. Его улыбка была как наркотик, его взгляд — как гипноз, его голос — как шёлк, скользящий по обнажённой коже.
И он знал это. О, как он это знал!
Эндрю использовал свою красоту как оружие. Он находил мужчин — красивых, богатых, одиноких — и заставлял их влюбляться в себя. Он был неутомимым любовником и, казалось, обожавшим каждого, как первого и впервые... А потом... потом он их убивал. Ради своей настоящей любви - славы, денег и... Экспериментов ради экспериментов.
Не сразу. Нет, это было бы слишком просто. Эндрю любил растягивать удовольствие. Он встречался с ними неделями, месяцами, позволял им думать, что нашли настоящую любовь, что нашли родственную душу. Он спал с ними, готовил им завтрак, говорил слова, которые они так хотели услышать.
А потом он их жестоко и резко, циничным и извращенным порой способом, обрывал им жизни. Он помнил каждого. Помнил их имена, их лица, их последние слова. Помнил, как они смотрели на него — с неверием, с болью, с... любовью. Да, даже в последние мгновения они любили его. Это было самое прекрасное.
Но никого он не любил так, как Дэвида.
Дэвид Мадсон был архитектором — талантливым, успешным, красивым. Эндрю встретил его в Сан-Диего, в баре, и с первого взгляда понял, что этот человек — особенный. Не потому, что он был богат (хотя это тоже имело значение). Не потому, что он был сексуальным (хотя и это было правдой). Нет. Дэвид был особенным, потому что он видел Эндрю насквозь.
— Ты опасен, — сказал Дэвид в тот первый вечер, глядя на Эндрю своими тёмными глазами. — Я чувствую это. Ты как... как хищник в человеческой шкуре.
Эндрю улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда работала.
— Может быть. Но разве это не возбуждает?
Дэвид не ответил. Он просто смотрел на Эндрю долго, очень долго. А потом наклонился и поцеловал его. Это был самый лучший поцелуй в жизни Эндрю. Самая страстная близость, что он испытал. Они были вместе шесть месяцев. Шесть месяцев, которые Эндрю запомнил навсегда. Дэвид был... другим. Он не боялся Эндрю. Не пытался его контролировать. Не умолял о любви, как другие. Он просто был рядом — сильный, спокойный, надёжный.
И Эндрю любил его. Впервые в своей жизни, Эндрю Кьюненен кого-то любил. Но это не спасло Дэвида. Ничто не могло его спасти. Эндрю убил его в его собственной квартире, среди архитектурных чертежей и книг по искусству. Ударил молотком по голове — раз, другой, третий, пока Дэвид не перестал двигаться. А потом он держал его тело в объятиях, плакал, шептал извинения, целовал его остывающие губы.
— Я не хотел, — прошептал Эндрю. — Я не хотел, Дэвид. Прости меня. Пожалуйста, прости меня.
Но Дэвид не отвечал. Он был мёртв. И Эндрю понял, что убил единственного человека, которого когда-либо любил.
После этого он убил ещё двоих — просто чтобы заглушить боль. Просто чтобы почувствовать хоть что-то.
А потом он убил Джанни Версаче.
Это было... случайно (по крайне мере, что прохожие, что сам убийца, видели это так). Эндрю не планировал убивать Версаче. Он просто был в Майами, просто гулял по Оушен-Драйв, просто шел себе мимо, увидел, как модельер выходит из своего особняка. И что-то в нём щёлкнуло.
Версаче был красивым. Богатым. Знаменитым. Он был всем, чем Эндрю хотел быть. И Эндрю убил его — двумя выстрелами в голову, на ступенях его собственного дома, среди солнечного света и криков чаек. Спрятавшись от полиции в доме на катере, он в итоге, выстрелил и в себя. Он не чувствовал ничего. Ни удовольствия, ни раскаяния. Только пустоту.
И теперь, спустя годы, стоя в темноте ада, Эндрю Кьюненен улыбался.
— Ты хочешь выбраться? — спросил голос. — Ты хочешь снова почувствовать похоть?
— Да, хоть что-то. Я хочу почувствовать что-нибудь, — ответил Эндрю. — Что угодно.

ГЛАВА IV: ТОТ, КТО ЛЮБИЛ МЁРТВЫХ

Георг Танцлер был не таким, как другие.
Бут убил из, выкрученного за грань понимания, обожания кумира. Кьюненен убивал из искаженного сладострастия. А Танцлер... Танцлер убил из страха.
Страха остаться одному.
Он был врачом — молодым, подающим надежды, с мягкими руками и добрыми глазами. Пациенты любили его. Коллеги уважали. Женщины... женщины смотрели на него с интересом. Но Георг не видел их. Георг видел только её. Елена. Елена с черными волосами и смехом, похожим на звон колокольчиков. Та, которая любила жизнь, которая танцевала под дождём, которая говорила, что хочет прожить сто лет и умереть во сне, окружённая внуками. Девушка, которая заболела.
Это случилось внезапно. Сначала — усталость, которую она списывала на работу. Потом — боли в суставах, которые она заглушала таблетками. Потом — кашель, который не проходил неделями.
А потом — диагноз. Рак. Четвёртая стадия. Метастазы в костях, в лёгких, в печени. Неизлечимо. Георг помнил, как Елена смотрела на него, когда узнала. Помнил слёзы в её глазах — не о себе, нет. О нём. О том, что она оставит его одного.
— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что ухожу.
— Ты не уйдёшь, — ответил Георг. — Я не позволю.
Он делал всё. Консультировался с лучшими специалистами, пробовал экспериментальные методы лечения, тратил все свои сбережения на лекарства и процедуры. Но болезнь была сильнее. Болезнь всегда сильнее. Его пациентка умирала медленно, мучительно, угасая на глазах. Её красота исчезала — волосы выпадали, кожа становилась серой, тело усыхало. Но Георг всё равно видел в ней ту девушку, которая танцевала под дождём. И он не мог её отпустить. Когда Елена умерла — тихо, во сне, как она и хотела — Георг не позвонил в морг. Не вызвал врачей. Не сказал никому.
Он просто... оставил её. Он мыл её тело, расчёсывал её волосы, одевал её в её любимое платье. Он говорил с ней — о своей работе, о погоде, о новостях. Он сажал её за стол, как будто она всё ещё могла есть. Он укладывал её в постель, как будто она всё ещё могла спать. Он превратил её в куклу. Он почти с платоническим трепетом приподнимал ей руку и целовал пальцы, держал за талию в танце и убирал пылинки с щеки. Прошли недели. Тело начало разлагаться — запах был невыносимым, кожа покрылась пятнами, черты лица поплыли. Но Георг не замечал. Он видел только Елену. Свою девушку. Свою любовь. Это продолжалось, пока соседи не вызвали полицию. Пока не пришли люди в форме и не увидели то, что видел Георг каждый день. Пока его не арестовали, не судили, не отправили в психиатрическую больницу. А потом он умер — от остановки сердца, в одиночестве, среди белых стен и резиновых комнат. И теперь, спустя годы, Георг Танцлер стоял в темноте ада.
— Ты хочешь снова поднять ее руку? — спросил голос. — Ты хочешь снова её держать за талию?
Георг молчал долго. Потом прошептал:
— Я хочу, чтобы она не умирала. Я хочу, чтобы она осталась.
— Я могу дать тебе это. Но сначала ты должен кое-что сделать для меня.
Георг поднял голову, и в его глазах — глазах человека, который любил мёртвых сильнее, чем живых — вспыхнул огонь.
— Всё что угодно.

ГЛАВА V: ТОТ, КТО ПРИЗВАЛ ВСАДНИКОВ

Змей собрал их в самом сердце Красного Зеркала — там, где реальность была тонкой, как папиросная бумага, где границы между мирами стирались до прозрачности. Это было место, которое он создал специально для этой встречи, место, где три души могли видеть его — видеть его истинную форму, а не отражение в осколках.
Они стояли перед ним — Джон Уилкс Бут в своём театральном костюме, с пистолетом в руке и безумием в глазах. Эндрю Кьюненен в элегантном, хоть и пляжном прикиде, с улыбкой хищника и пустотой в душе. Георг Танцлер в белом халате врача, с руками, которые помнили прикосновения к мёртвой коже.
— Вы знаете, кто я, — сказал Змей, и его голос был как шёпот змеи, ползущей по битому стеклу.
— Ты — тот, кто призвал нас, — ответил Бут. — Ты — тот, кто обещал нам свободу. - вторил второй.
— И ты выполнишь своё обещание? — спросил Кьюненен.
— Или ты просто используешь нас? — добавил Танцлер.
Змей улыбнулся — улыбкой, от которой даже ад содрогнулся бы.
— Вот за что я вас люблю, так это за честность. Да. Я использую вас. Но и вы использовали меня при жизни. Это... симбиоз, взаимовыгодная дружба, если хотите. Я даю вам то, что вы жаждете. Вы даёте мне то, что желаю я. Все честно, не правда ль, мальчики?
— И что ты хочешь? — спросил Бут.
— Свободу. — Змей приблизился к ним, и его форма начала меняться — из человеческой в змеиную, из змеиной в нечто, что не имело названия. — Я заперт в этом зеркале моим сыном. Моим предателем. И я хочу выйти.
— Почему мы? — спросил Кьюненен. — Почему не кто-то другой?
— Потому что вы — особенные. — Змей обвёл их взглядом. — Ты, Джон. Ты убил из любви. Ты любил человека, которого убил, больше, чем свою жизнь. Ты — любовь.
Бут молчал, но его руки дрожали.
— Ты, Эндрю. Ты убивал из пустоты, но в глубине твоей души живёт тоска по настоящей смерти — не той, которую ты дарил другим, а той, которую ты не боишься принять сам. Ты — смерть.
Кьюненен улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень.
— И ты, Георг. Ты любил мёртвое тело больше, чем живую душу. Ты создал ужас из любви и смерти, ты превратил свою возлюбленную в куклу, чтобы не отпускать её. Ты — ужас.
Танцлер опустил голову.
— Вместе вы — триединство. Любовь, смерть и ужас. Только соединив эти три силы, можно разбить зеркало. Только вы можете освободить меня.
— И что мы получим взамен? — спросил Бут.
— Всё. — Змей раскинул руки, и вокруг них вспыхнули образы — богатства без конца, театры, полные зрителей, любовники, которые никогда не умрут, женщины, которые никогда не исчезнут. — Я дам вам то, чего вы хотите больше всего, и даже больше. Джон — вечную сцену. Эндрю — вечное обожание. Георг — вечную невесту.
Они смотрели на эти образы, и в их глазах горело желание.
— Что мы должны делать? — спросил Кьюненен.
— Идите в мир смертных. Найдите моего сына. Его зовут Майкл Лэнгдон. Заставьте его разбить Красное волшебное зеркало (оно будет рядом с ним). Только он может приказывать его призракам ведь теперь. Как хотите, ничего не стесняйтесь, мои драгоценные!.. - он тоном заговора наклонился и прошептал. - Но эффективнее всего... Как родным, советую хорошенько припугнуть его расправой над той блядью, вокруг которой он вечно ошивается (Ее имячко - Мисти Дэй).
— А если он откажется сотрудничать? — спросил Бут.
Змей улыбнулся — улыбкой, в которой не было ничего человеческого.
— Тогда убейте его. И ее. Как вашей душе будет угодно. - он рассмеялся.

ГЛАВА VI: ТЕ, КТО ПРИШЁЛ ЗА НИМИ

Майкл почувствовал это раньше, чем понял.
Он лежал рядом с Мисти в их комнате — той самой, где время остановилось, где серый туман за окнами скрывал пустоту, где они были счастливы. Мисти спала, её дыхание было ровным и спокойным, и Майкл смотрел на неё, запоминая каждую черту её лица. Они только что возвращались с приютов тяжело больных, чтобы воскресить казалось, б уже умерших, где девушка вдохнула в них второе дыхание, а потом - в тюрьме-лечебнице, где Майкл призраками вытравлял безумную и опасную дурь с рассудка заключенных, давая им шанс на жизнь. А потом что-то изменилось. Воздух стал тяжелее. Свет — тусклее. И где-то на границе реальности, где-то там, где Красное Зеркало соприкасалось с миром смертных, открылась дверь.
Майкл сел, и его глаза расширились.
— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет!!!..
— Что? — Мисти проснулась, почувствовав его напряжение. — Что происходит?
— Черт! Он призвал их. — заорав, Майкл встал, и его руки дрожали. — Змей. Он призвал их.
— Кого?
Майкл обернулся к ней, и в его глазах был страх — настоящий страх, которого Мисти никогда прежде не видела.
— Бута. Кьюненена. Танцлера.
Мисти побледнела.
— Это... это же...
— Да. Те самые. - ее глаза немного успокоили его и он придвинулся ближе. - Хуже их только, как даже мне кажется, иногда, один непризнанный художник из Австрии да его друг с Италии. Самые безумные. Самые опасные. Те, кто убивал из любви, из пустоты, из страха. — Майкл схватил свою куртку. — Это сочетание расколет Красное Зеркало, и мои чары тогда не удержат Отца. Никакие в мире больше не удержат. Я должен остановить их непотребства. Пока они не вошли в историю и мир.
— Я иду с тобой.
— Нет. — Майкл покачал головой. — Это слишком опасно. Я...
— Майкл. — Мисти встала и подошла к нему. — Я знаю их истории. Каждую. Я изучала их — На досуге, еще тогда в своем Шабаше, девочки давали информацию. Я знаю их слабости. Я знаю, как их можно остановить.
— Мисти...
— Я не буду сидеть здесь и ждать, пока тебя убьют. — Она взяла его лицо в свои руки. — Мы вместе. Навсегда. Ты вернул меня из мёртвых. Позволь мне помочь тебе остаться живым.
Майкл смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.
— Хорошо. Но если что-то пойдёт не так...
— Тогда мы попробуем справимся вместе.
Она поцеловала его — быстро, но нежно. А потом они вышли в Портал Зеркала.
Отель «Кортес» был старым.
Не просто старым — древним. Построенный в конце девятнадцатого века, он видел войны, эпидемии, убийства. Его стены помнили крики, его коридоры — шаги тех, кто никогда не выходил наружу. Он был идеальным местом для тех, кто пришёл творить зло.
Именно здесь, среди призраков и постояльцев-маньяков да упырей, да прочей нечисти... Змей поселил своих всадников.
Майкл и Мисти стояли перед входом, глядя на фасад — облупившуюся краску, разбитые окна, тёмные провалы дверей. Дождь моросил с неба, и капли стекали по стенам, как слёзы.
— Они внутри, — сказала Мисти.
— Я знаю.
— Ты чувствуешь их?
— Да.

ГЛАВА VII: ТОТ, КТО ХОТЕЛ СЫГРАТЬ РОЛЬ

Внутри отель был ещё хуже, чем снаружи.
Коридоры были тёмными, стены — покрытыми плесенью, воздух — пропитанным запахом гнили и старой крови. Где-то капала вода, где-то скрипели половицы, где-то слышались шёпоты — голоса, которые не принадлежали этому миру.
— Здесь, — прошептала Мисти, указывая на дверь в конце коридора. — Там.
Майкл кивнул и толкнул дверь.
Комната была большой — когда-то это был бальный зал, но теперь от былого величия остались только обломки. Разбитые люстры, сгнившие шторы, сцена в дальнем конце — сцена, на которой стоял человек.
Джон Уилкс Бут. Он был одет в театральный костюм — тот самый, в котором убил Линкольна. В руке он держал пистолет — старый, кремнёвый, но от него исходило ощущение смерти. На его губах играла улыбка — улыбка человека, который знает, что играет свою лучшую роль.
— А, — сказал лицедей, увидев их. — Гости. Как... театрально.
— Бут, — произнёс Майкл. — Ты не должен быть здесь.
— Не должен? — тот засмеялся. — Дорогой мой, я актёр. Я всегда там, где есть сцена. А это... — Он обвёл рукой разрушенный зал. — Это лучшая сцена, которую я когда-либо видел.
— Не заговаривай мне зубы. Тебя просто используют, как меня когда-то...
— Использует? — Бут покачал головой. — Ну и что? Он даёт мне то, что я хочу. Он даёт мне возможность снова явится перед публикой. И сыграть. Я прочитаю вам свой лучший текст, если ты разобьешь Красное Зеркало, по своей воле.
Он поднял пистолет и направил его на Майкла.
— Ты знаешь, что я сделал с Линкольном? — спросил Бут. — Я убил его из любви. Из чистой, безумной, всепоглощающей любви. И знаешь что? Это было лучшее, что я когда-либо делал. Так же сделаешь и ты - почувствуешь безупречность поступка. Если вернешь баланс миру и выпустишь из Зеркала...
— Ты убил президента Соединённых Штатов. - твердо, не слушая его, изрек Лэнгдон.
— Я освободил его. — артист сделал шаг вперёд. — Я дал ему бессмертие. Он был слишком велик для этого мира, и я... я отправил его туда, где он мог сиять вечно.
— Ты безумен. - Майкл внутри себя чуть усмехнулся, он так часто слышал эти слова в свой адрес, что они ничего не значили для него и сказать их было, что сплюнуть.
— Безумен? — убийца Линкольна засмеялся. — Может быть. Но разве безумие — не единственный способ выжить в этом мире, кому, как не тебе знать? Не будем ссориться, друг, просто... Прикажи призракам Красного Зазеркалья выпустить Змея...
Он посмотрел на Мисти, и его глаза сузились.
— А кто это? — вдруг спросил он. — Твоя возлюбленная? Твоя муза?
— Не смей на неё даже смотреть, — прорычал Майкл.
— О, ревность. — Бут улыбнулся. — Как это... знакомо.
Он поднял пистолет выше.
— Знаешь, что я собираюсь сделать, упертое твое смазливое рыло? — спросил он. — Я собираюсь убить тебя. А потом... потом я возьму твою женщину. И я покажу ей, что такое настоящая любовь.
Майкл напрягся, готовясь к атаке. Но Бут не выстрелил. Вместо этого он посмотрел на Мисти — долго, внимательно, как будто изучал.
— Ты... — прошептал он. — Ты та, кто может вернуть мёртвых?
Девушка молчала.
— Я знаю о тебе, — продолжал Бут. — Змей рассказал мне. Ты можешь воскрешать. Ты можешь возвращать то, что было потеряно.
— И что с того? — спросила ведьма, как можно холоднее.
Бут опустил пистолет, и в его глазах появилось что-то новое — что-то похожее на надежду.
— Ты можешь вернуть его? — спросил он. — Линкольна?
Мисти Дэй смотрела на него долго. Потом медленно покачала головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что он не хочет возвращаться. Потому что он умер, зная, что делает историю. Потому что... — Она сделала паузу. — Потому что ты убил его не из любви, Бут. Ты убил его из эгоизма.
Бут вздрогнул, как от удара.
— Что ты сказала, тварь?!
— Ты говоришь, что любил его. Но любовь — это не убийство. Любовь — это позволять другому быть свободным. Любовь — это жертва, а не эго. Ты не любил Линкольна. Ты любил себя. Ты хотел славы. Ты хотел бессмертия.
— Замолчи, или я тебя прикончу! — Бут в бешенстве вспотел, поднял пистолет, и его руки дрожали. — Замолчи!
— Ты убил его, потому что не мог вынести мысли, что он не принадлежит тебе. Что он принадлежит народу. Что он принадлежит истории. Ты хотел, чтобы он был твоим. Только твоим.
— Я сказал, замолчи!
Бут выстрелил. Но Майкл был быстрее. Он бросился между Мисти и пулей, и время, казалось, замедлилось. Он видел, как пуля летит к нему — медленно, как во сне. Видел, как она вращается в воздухе, оставляя за собой след из раскалённого воздуха. Видел, как она приближается к его груди.
А потом... Пуля остановилась. Она зависла в воздухе в нескольких дюймах от его сердца, и Майкл смотрел на неё с удивлением. Он не делал этого. Он не останавливал её. По крайней мере, он никогда прежде не останавливал оружия.
— Что... — прошептал он.
— Я, — раздался голос.
Майкл обернулся и увидел Ангела Смерти.
Она стояла в дверях — женщина в чёрном нуарном одеянии, с чёрной вуалью и огромными серыми крыльями. От неё исходило ощущение вечности, и Майкл чувствовал, как его собственная сила — сила Абсолютного Хаоса — дрожит перед ней.
— Ты, — сказал Бут, и в его голосе был страх. — Ты не должна быть здесь.
— Я там, где хочу быть, — ответила Ангел Смерти. — И сейчас... сейчас я хочу поговорить с вами.
Она посмотрела на убицу президента, и в её взгляде было что-то, от чего актёр отступил.
— Спутница моего сына права (да, Лэнгдон - мое дитя отныне, навек! А не вашего зазеркального лгущего сказочника кошмаров!) Ты думаешь, что ты — любовь? — спросила она. — Ты ошибаешься. Любовь — это то, что ты не смог найти. Ты искал славу, признание, бессмертие. Ты никогда не любил Линкольна. Ты любил идею Линкольна. Идею, которую ты мог бы контролировать.
— Нет... — прошептал Бут. — Нет, это неправда...
— Это правда. — Ангел Смерти сделала шаг вперёд. — И теперь ты заплатишь за это.
Она подняла руку, и Бут закричал.

ГЛАВА VIII: ТОТ, КТО ХОТЕЛ ОЩУЩЕНИЙ

Эндрю Кьюненен был там, где его не ожидали. Он вечно умел объявляться там, где никто и не думал, что он мог возникнуть именно там!
Пока Ангел Смерти разбиралась с Бутом, Майкл и Мисти двинулись глубже в отель. Они шли по тёмным коридорам, мимо дверей, за которыми слышались шёпоты и стоны, и Майкл чувствовал, как тьма вокруг них становится всё гуще.
— Он здесь, — прошептала Мисти. — Я чувствую его.
— Где?
— Там. — Она указала на дверь в конце коридора. — В подвале.
Они спустились по лестнице, и воздух становился тяжелее с каждым шагом. Пахло кровью, потом и чем-то ещё — чем-то, что не имело названия.
В подвале был лабиринт.
Коридоры, комнаты, тупики — всё было переплетено, как внутренности какого-то чудовища. И в самом центре этого лабиринта сидел Эндрю. Он был красив — так же красив, как при жизни. Тёмные волосы, голубые глаза, улыбка, которая могла очаровать кого угодно. Он сидел на стуле, окружённый фотографиями — фотографиями мужчин, которых он убил.
— Добро пожаловать, — сказал он, поднимаясь. — Я ждал вас. Ты знаешь, зачем я здесь, Майкл.
— Конечно. — Лэнгдон кисло улыбнулся. — и ты приперся, чтоб уговорить меня разбить это Чертово Красное Зеркало. Или прикончить. Или... что-то в этом роде.
Собеседник кивнул, но вдруг резко подошёл к Майклу, и его глаза расширились.
— Ты... — прошептал он. — О, как ты прекрасен... Ты самый изящный мальчик на свете. Ты похож на него. Ты уже даришь мне супер-ощущения...
— На кого?
— На Дэвида. — Кьюненен протянул руку и коснулся лица Майкла. — Ты так похож на моего Дэвида.
Майкл отшатнулся.
— Не трогай меня.
— Почему? — Кьюненен подошёл ближе. — Разве ты сам не хочешь попробовать, что-то новенькое? Ощутить по-интересному? У меня уже таааак встал,.. от одного взгляда на тебя. Иди ко мне, мой тортик!.. Или я не в твоем вкусе?
— Я не чувствую к тебе ничего, кроме отвращения.
— Лжешь. — маньяк улыбнулся. — Я умею читать людей. Это моё... хобби. И я вижу, что ты чувствуешь. Ты одинок. Ты потерян. Ты ищешь кого-то, кто поймёт тебя.
— У меня есть она. — Майкл указал на Мисти.
Кьюненен посмотрел на неё и рассмеялся.
— Она? Брось, это - банальная баба. Просто пизда с титьками. А я... я могу дать тебе нечто большее. Я могу дать тебе настоящие отношения, настоящую страсть. Не ту, которую ты боишься, а ту, которую ты жаждешь.
— Еще раз откроешь свой поганый рот, сукин сын, о моей девушке, я тебе кадык вырву.
— Все жаждут. — Кьюненен подошёл ещё ближе, и его голос стал шёпотом. — В одних ощущениях и есть смысл. Ты — Абсолютный Хаос. Ты — аномалия. Ты не должен существовать. И где-то глубоко внутри ты знаешь это. Ты хочешь потому хотя б почувствовать. Как и я.
Майкл молчал.
— Позволь мне помочь тебе, — прошептал Кьюненен. — Позволь мне освободить тебя.
Он потянулся к Майклу, и его пальцы коснулись его щеки. Прикосновение было холодным — как прикосновение смерти.
— Отойди от него, — сказала Мисти.
Кьюненен посмотрел на неё и улыбнулся.
— Ревнуешь? Как мило. Но, дорогая... — Он сделал шаг к ней. — Ты не можешь конкурировать со мной. Я — то, что он хочет. Я — то, что он боится. Я — то, что он любит.
— Ты — ничто, — ответила Мисти. — Ты — пустота. Ты убил единственного человека, которого любил, потому что не мог вынести, что он видит тебя насквозь.
Кьюненен вздрогнул.
— Замолчи.
— Ты боишься. Ты боишься, что тебя увидят. Что тебя узнают. Что кто-то поймёт, что под всей этой красотой и обаянием ты — развратный альфонс, который не умеет любить.
— Я сказал, замолчи!
Кьюненен бросился на неё, но Майкл схватил его за руку. Эндрю обернулся, и в его глазах было безумие.
— Ты выбрал её? — прошипел он. — Ты выбрал эту... эту подстилку вместо меня?
— Я выбрал самую прекрасную женщину в мире и жизнь, — ответил Майкл. — А ты — одни извращения и смерть.
— Тогда умри вместе с ней, херов романтик сраный!
Кьюненен выхватил нож — откуда-то из ниоткуда — и ударил. Майкл отклонился, и лезвие прошло мимо, оставив тонкую царапину на его щеке. Кровь — тёмная, почти чёрная — потекла по его коже.
— Ты пролил мою кровь, — сказал Майкл, и его голос стал холодным. — Ты сделал ошибку.
Он схватил Кьюненена за горло и поднял его в воздух. Эндрю хрипел, его ноги болтались в воздухе, его глаза расширились от ужаса.
— Ты хотел ощущений? — спросил Майкл. И, темнея от гнева, продолжил. — Ты оскорбил мою любовь, хоть я тебя предупреждал, вновь... я за это сейчас раздавлю тебе глотку, максимально жестко и долго!
Но прежде чем он успел сжать руку, что-то произошло. Мисти вскрикнула.
Майкл обернулся и увидел, как из тени выходит Георг Танцлер. Он держал Мисти за волосы, и в его руке был скальпель — острый, блестящий, смертоносный.
— Отпусти его, — сказал Танцлер, и его голос был тихим, почти нежным. — Или я перережу ей горло.

ГЛАВА IX: ТОТ, КТО ЛЮБИЛ КУКОЛ

Майкл замер.
Он смотрел на Танцлера — на его белый халат, на его спокойное лицо, на его руки, которые держали Мисти. И он чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, что-то, что он пытался контролировать.
— Отпусти её, — сказал он.
— Сначала ты отпустишь его, — ответил Танцлер.
Майкл посмотрел на Кьюненена, которого всё ещё держал за горло. Эндрю хрипел, его лицо посинело, его глаза молили о пощаде.
— Хорошо, — сказал Майкл и разжал руку.
Кьюненен упал на пол, кашляя и хватая воздух. Он отполз в сторону, и в его глазах был страх.
— Теперь ты, — сказал Майкл, ударив ногой отплозающего, придавая пинка для ускорения и показывая, что в следующий раз не пощадит. Да он и не собирался, если б не угроза Мисти. — Отпусти её.
— Не так быстро. — Танцлер улыбнулся — мягкой, почти нежной улыбкой. — Сначала мы поговорим. Нет, не переживай, не о Красном Зеркале или экзальтациях ада внутри или снаружи (кто знает, отличаются ли они вообще хоть чем-то в сути?)..
— О чём? - Лэнгдон был озадачен третьим "послом" своего отца.
— О ней. — Танцлер посмотрел на Мисти, и в его глазах появилось что-то странное — что-то похожее на вожделение. — Она красивая. Ты знал это?
— Не смей прикасаться к ней!
— Почему? — Танцлер провёл скальпелем по её щеке — легко, почти нежно. — Я люблю красивых женщин. Особенно... мёртвых.
Мисти вздрогнула.
— Ты когда-нибудь видел мёртвую женщину? — продолжал Танцлер. — Настоящую, только что умершую? Когда тело ещё тёплое, когда кожа ещё мягкая, когда... когда можно представить, что она просто спит?
— Ты больной.
— Может быть. — Танцлер улыбнулся. — Но я — счастливый больной. Я нашёл способ сохранить любовь. Способ, который ты никогда не поймёшь.
Он посмотрел на Майкла, и в его глазах появилось что-то новое — что-то похожее на ревность.
— Ты вернул её, — сказал он. — Ты вернул свою возлюбленную из мёртвых. Как? Как ты это сделал?
— Не твоё дело, старый хрыч.
— О, нет, молодой человек, это моё дело. — Танцлер прижал скальпель к шее Мисти, и на коже выступила капля крови. — Видишь? Но... Пока... Она живая. Тёплая. Настоящая. А моя Елена... А ведь они уживительно схожи, юноша.... Елена была холодной. Я не мог её вернуть. Я мог только сохранить.
— Твоя Елена умерла. Ты не мог её спасти, только оттянул ее муки.
— Я знаю. — Танцлер опустил голову. — Я знаю. Но я хотел... я так хотел...
Он замолчал, и Майкл увидел, как по его щеке катится слеза.
— Отпусти её, — сказал Майкл, и его голос стал мягче. — Отпусти, и я помогу тебе.
— Поможешь? — Танцлер поднял голову, и в его глазах была надежда. — Ты можешь вернуть мою женщину?
— Я не могу. Но я знаю того, кто может.
— Кто?
— Ангел Смерти. Моя новообретенная Истинная Мать.
Танцлер вздрогнул.
— Она здесь?
— Да. Она разбирается с Бутом. И если ты отпустишь Мисти, я поговорю с ней. Я попрошу её помочь тебе. Мне она не откажет.
Танцлер молчал долго. Потом медленно опустил скальпель.
— Обещаешь?
— Клянусь.
Танцлер отпустил Мисти, и она бросилась к Майклу. Он обнял её, прижал к себе, и на мгновение мир перестал существовать — остались только они двое.
— Ты в порядке? — прошептал он.
— Да. — Она посмотрела на него, и в её глазах были слёзы и рассмеялась чуть. — Ты.... Ох, опять , и снова спас меня.
— Я всегда буду тебя спасать, сколько только смогу, милая.
Танцлер смотрел на них, и в его глазах было что-то странное — что-то похожее на зависть.
— Ты счастливый, — сказал он. — Ты знаешь это?
— Знаю.
— Береги её. Береги, пока можешь.
— Буду.

(Продолжение следует )

[yosae32sinsa]

#даркроман
ЗЕРКАЛО БЕЗДНЫ
Книга Третья: ТЕРРОР КРАСНОГО ЗЕРКАЛА
(Высокий! уровень 18 +! )

ГЛАВА X: ТА, КОГО ПОПРОСИЛИ ВЕРНУТЬСЯ

Ангел Смерти стояла среди обломков бального зала, и её крылья — черные, как пепел сожжённых миров — медленно складывались за спиной. Бут лежал у её ног, живой, но пустой: тело дышало, сердце билось, но глаза смотрели в никуда, и из приоткрытого рта не выходило ни звука. Человек, убивший президента ради бессмертия, теперь существовал как памятник собственному тщеславию.
Майкл и Мисти подошли к ней, держась за руки. Их пальцы были переплетены так крепко, что костяшки побелели, — как будто они боялись, что тьма этого отеля разлучит их, если они ослабят хватку.
— Танцлер, — сказал Майкл. — Он не безнадёжен.
Ангел Смерти повернула к нему лицо, скрытое под чёрной вуалью. Даже сквозь плотную ткань чувствовался её взгляд — древний, взвешивающий, безжалостно честный.
— Ты хочешь просить за него, — произнесла она. Это не было вопросом.
— Он не убивал, его преступление, как он говорит, из любви. Из страха потерять. Из того самого ужаса, который каждый из нас носит в груди. — Майкл сделал шаг вперёд. — Мать Ангел, ты можешь вернуть её? Елену? Ту женщину, чьё тело он превратил в куклу. Он не был жесток — он был сломлен.
— Жестокость и сломанность — не одно и то же, — ответила та. — Но я слышу тебя, мой сын. — Она помолчала. — Хорошо. Позовите его. Я дам ему голос той, кого он потерял.
Мисти вздрогнула.
— Ты не можешь воскресить её?
— Я не воскрешу её без ее согласия, — сказала Ангел Смерти, и в её голосе была бездна терпения, которой хватило бы на тысячу вечностей. — Я открою канал. Тонкий, как паутина. Между мёртвой и живым. Он услышит её. Это всё пока, что я дам.
— Этого достаточно, — сказал Майкл.
Они нашли Танцлера в подвале — там, где он стоял на коленях среди фотографий, с которых на него смотрели лица мёртвых мужчин Кьюненена. Сам Эндрю исчез — растворился в тенях, уполз, как змея в расщелину. Это было плохо. Очень плохо. Но сейчас Майкл думал не о Кьюненене.
Георг Танцлер поднял голову, когда они вошли. Его белый халат был заляпан грязью и чем-то бурым. Скальпель лежал рядом на полу — окровавленный, тусклый.
— Вы пришли меня убить? — спросил он тихо, почти равнодушно.
— Мы пришли дать тебе шанс, как обещали— ответила Мисти.
Она опустилась перед ним на колени. 
— Елена, — сказала Мисти. — Так её звали?
Танцлер вздрогнул, как от удара.
— Не произноси её имя. Ты не имеешь права.
— Имею. — ведьма посмотрела ему в глаза. — Потому что я тоже была мёртвой. И меня тоже вернули. Я знаю, каково это — быть на той стороне. И я знаю, каково это — когда тебя возвращают.
— Ты ничего не знаешь.
— Погодите... Я знаю, что он делал с твоей Еленой. - вдруг произнесла властительница мертвых душ.
Тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом.
— Я знаю, что он расчёсывал её волосы, когда её кожи уже не было на месте. Я знаю, что он сажал её за стол, когда её тело уже не могло сидеть. Я знаю, что он делал с ней то, что делают только с живыми. — Ангел говорила ровно, без обвинения, без ненависти. — И я знаю, что она чувствовала. Потому что тела помнят. Даже мёртвые. Даже куклы.
Танцлер задрожал.
— Замолчи.
— Она помнит, Георг. Каждое прикосновение. Каждое слово. Каждую ночь, когда ты ложился рядом с ней и говорил, что она просто спит. — Мисти наклонилась ближе. — Она помнит.
— НЕТ!
Танцлер закричал — так, как кричат только те, кто слишком долго молчал. Его крик отразился от стен подвала, и в нём было всё: любовь, как он ее понимал, отчаяние, вина, ярость. Всё то, что он прятал за ритуалами, за ваннами, за расчёсыванием выпавших волос.
— Ох, это отчаяние, — вздохнула новая мать Майкла.
Она появилась в подвале призраков в проеме стены, без шага, без звука — просто была там, где её не было мгновение назад. Её черные крылья заполнили пространство, и тени в углах подвала отступили, как звери, почуявшие нечто высшее.
— Ты хочешь её услышать?
Танцлер поднял на неё глаза, и в них была мольба — такая чистая и такая жалкая, что Мисти пришлось отвернуться.
— Да, — прошептал он. — Пожалуйста.
Ангел Смерти подняла руку. Воздух между её пальцами начал дрожать, как над раскалённым асфальтом, и в этом дрожании проявился голос. Женский. Тонкий. Далекий, как эхо из колодца.
— Георг?
Танцлер вскрикнул и попытался вскочить, но ноги не держали его. Он упал на четвереньки, протягивая руки к пустоте.
— Елена! Елена, это я! Я здесь! Я...
— Георг, — сказал голос. — Я помню.
— Я знал! Я знал, что ты меня слышишь! Я знал, что ты рядом! Я так долго...
— Я помню, как ты мыл меня. Как ты расчёсывал мои волосы. Как ты одевал меня. Как ты клал меня в постель.
— Да! Да, я заботился о тебе! Я не мог тебя отпустить! Я не мог...
— Я помню, как ты делал со мной то, что делают только с живыми, Георг. Я помню твои руки на моём теле, когда моё тело уже не было моим. Я помню твои губы. Я помню, как ты шептал, что я просто сплю.
Танцлер замер. Всё его тело обратилось в камень. Только губы шевелились, произнося одно слово, снова и снова:
— Елена... Елена... Елена...
— Я не спала, Георг. Я была там. Я всё чувствовала. Я не могла убежать, не могла кричать, не могла дать отпор — но я чувствовала. Каждое твоё прикосновение. Каждую твою ласку. Всё то, что ты делал с моим телом, когда меня в нём уже не было.
Ангел Смерти не менялась в лице — она вообще не имела лица, которое можно было бы изменить. Но её голос стал твёрже.
— Она боится, — сказала Ангел. — Боится, что если вернётся, всё повторится. Она чувствовала тебя, Георг. Всю свою смерть. Она не хочет чувствовать это снова. Она не хочет снова быть твоей куклой.
— Я не вернусь, — подтвердил голос Елены. — Прости. Я не могу. Я не хочу снова это чувствовать. Ни телом, ни душой.
Танцлер смотрел в пустоту, из которой исходил голос, и по его лицу текли слёзы — крупные, тяжёлые, как ртуть.
— Ты... — прошептал он. — Ты меня предала.
— Нет, Георг. Это ты предал меня. Тогда, когда не позволил мне уйти. Когда брал меня потом, без моего согласия, думая, что я просто кукла.
Голос исчез. Ангел Смерти опустила руку, и воздух снова стал обычным воздухом — пустым, холодным, мёртвым.
Танцлер стоял на коленях долго. Слишком долго. А потом поднял голову, и в его глазах не было больше ни любви, ни отчаяния, ни вины. Только пустота — та самая пустота, которую Эндрю Кьюненен носил в себе всю свою жизнь.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо.
И прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, он схватил руку Майкла и с силой, которой в нём не должно было быть, выкрутил её, развернув ладонь, и ударил ею по Красному Зеркалу.

ГЛАВА XI: ТОТ, КТО ВЫРВАЛСЯ НАПОЛОВИНУ

Зеркало треснуло.
Не разбилось — треснуло. По багровой поверхности побежали линии, тонкие, как волосы, и глубокие, как смертные раны. Трещины расползлись во все стороны, соединяясь, ветвясь, образуя узор, который невозможно было прочесть и невозможно было забыть.
И из этих трещин хлынул свет.
Не свет небес — нет. Это был свет ада: красный, как кровь, горячий, как ненависть, живой, как сама жизнь. Свет, который не освещал, а обнажал. Свет, который показывал всё, что было скрыто.
Майкл отшатнулся, держась за выкрученную руку. Мисти вскрикнула. Танцлер застыл на месте, глядя на то, что появлялось из зеркала.
Ангел Смерти развернула крылья, защищая своего сына и его спутницу.
— НЕТ, — сказала она. — НЕ СЕЙЧАС.
Но было поздно. Почти.
Змей вырвался наполовину.
Это было нечто, что невозможно описать человеческими словами. Из зеркала выступила фигура — огромная, искажённая, слепленная из противоречий. Верхняя часть тела напоминала человеческую — руки, плечи, голова. Но в этой голове не было ничего человеческого. Лицо Змея было собрано из множества лиц — всех тех, кого он погубил, всех тех, кто молил его о пощаде, всех тех, кто проклинал его в свой последний час. Глаза — их было тысячи — смотрели во все стороны, и в каждом горело своё пламя. Рты — их было ещё больше — шептали, кричали, пели на языках, которые не существовали в мире смертных.
Нижняя часть тела оставалась в зеркале. Не потому, что Змей не хотел выйти — он хотел. Отчаянно, яростно, всем своим существом. Но что-то держало его. Что-то, чего он не ожидал.
Измена Эндрю.
Кьюненен не завершил ритуал. Он колебался из-за того, что Лэнгдон напомнил ему самого обожаемого любовника — и в этом колебании, в этой единственной секунде сомнения, ритуал сломался. Любовь, смерть и ужас не были соединены. Они были почти соединены — но «почти» в магии равносильно «никогда». Змей застрял между мирами — наполовину здесь, наполовину там, разорванный, как тело, которое тянут в две стороны.
— ТЫ! — заревел он, и его голос был голосом тысячи умирающих. — ТЫ ПОДВЁЛ МЕНЯ, КЬЮНЕНЕН!
Но маньяка не было в подвале. Он уже бежал — бежал от того, что сам вызвал, бежал от того, что не смог закончить. Оставшись один на один с последствиями, он сделал единственное, что умел: исчез.
Змей повернул свою ужасную голову, и тысячи его глаз остановились на Буте.
Джон Уилкс Бут всё ещё лежал на полу — пустой, сломленный, но живой. Он не двигался, не говорил, не смотрел. Он просто был. И в этом состоянии он был идеальной жертвой.
— ТЫ, — прошипел Змей, и в его голосе было удовлетворение, с разряда "с паршивой овцы хоть..". — то смиренное и срывающее злость, с которой мясник смотрит на тушу. — Ты хотел славы. Ты хотел бессмертия. Ты хотел, чтобы твоё имя помнили вечно.
Бут поднял голову. Медленно. Как человек, который слышит голос из своих самых тёмных снов.
— Да, — прошептал он. — Да. Я хотел.
— Тогда я дам тебе это. Твоё имя будут помнить. Всегда. Но не так, как ты хотел.
Змей протянул руку — огромную, покрытую чешуёй, с пальцами, которые были длиннее человеческого роста. Он схватил Бута за голову, и актёр закричал.
Это не был крик боли. Это был крик узнавания. Крик человека, который наконец понял, что всю свою жизнь играл роль, которую не выбирал.
Змей разорвал его.
Не на части — на сущности. Тело Бута осталось на полу — пустое, как оболочка, из которой вынули всё. Но то, что было Джоном Уилксом Бутом — его тщеславие, его любовь, его безумие, его роли, его выстрел, его падение — всё это Змей вобрал в себя. Сожрал. Поглотил.
И Бут исчез.
— НЕТ! — Ангел Смерти бросилась вперёд, но было поздно. Душа Бута уже была внутри Змея, переварена, уничтожена. Даже Смерть не могла вернуть то, чего больше не существовало.
— Он был моим! — в ярости крикнула она. — Ты не имел права!
— Я имею право на всё, — ответил Змей. — Я — Отвернулся от Самого Творца. ничегошеньки ты мне не сделаешь! И я верну себе то, что мне принадлежит.
Он попытался двинуться — выйти из зеркала полностью, разорвать последние связи, соединяющие его с тюрьмой. Но не смог. Нижняя половина его тела — та, что осталась внутри, — была скована трещинами, осколками, самой тканью зеркала. Он был свободен наполовину. И половина свободы хуже, чем её отсутствие.
— Я не могу выйти, — прошептал он. — Не могу... но я могу дотянуться.
И он потянулся к Мисти.
Майкл увидел это раньше, чем осознал.
Рука Змея — огромная, чешуйчатая, с когтями, которые могли разорвать реальность, — тянулась к Мисти. Она стояла в нескольких шагах, застывшая, как кролик перед змеёй, и её глаза были широко раскрыты.
Майкл не думал.
Он бросился вперёд — быстрее, чем когда-либо в своей жизни, быстрее, чем позволяло его тело, быстрее, чем позволяли законы этого мира. Он встал между Мисти и рукой Змея и занёс свою руку — ту самую, которую выкрутил Танцлер, ту самую, которая ещё болела.
И ударил.
Клинок из чистой тьмы — его собственная сила, его проклятие, его дар — сформировался в его ладони. Он ударил по запястью Змея, и рука отца отлетела, отсечённая одним движением.
Кровь Змея — чёрная, густая, светящаяся изнутри багровым — хлынула на пол. Она была горячей. Обжигающей. Она была живой.
— ТЫ! — заревел Змей, и в его голосе была боль — настоящая, неподдельная, отцовская боль. — ТЫ ОТРУБИЛ МНЕ РУКУ! СЫН ОТРУБИЛ ОТЦУ РУКУ!
— Ты больше мне не отец, уже давно, с минуты, когда ты стал играть на моем чувстве к Мисти! — ответил Майкл.
Он поднял отсечённую руку. Она была тяжёлой. Она была холодной. И от неё исходило ощущение... неприкосновенности. Абсолютной, безусловной защиты. Это была рука того, кто правит адом. Тот, кто носит её, не подвластен аду.
Майкл обернулся к Мисти.
— Дай мне свою руку.
Она протянула руку без колебаний. Майкл приложил ладонь отрубленной руки Змея к её коже — к внутренней стороне предплечья. Отсечённая плоть начала растворяться, впитываться, врастать. Мисти вскрикнула — не от боли, от чего-то большего. От ощущения, что в неё входит нечто, что изменит её навсегда.
— Что ты делаешь? — спросила она, когда всё закончилось.
— Помечаю тебя. — Майкл посмотрел на её руку, где теперь проступал тонкий багровый узор — как шрам, как татуировка, как клеймо. — Теперь тебя никто не тронет. Ни Сатана. Ни демоны. Ни его смертные прихвостни. Ни всякая гниль преисподни.
— А ты?
— А моя защита - просто знать, что... я могу тебя обнять.
Змей смотрел на них, и в его тысячах глаз горело нечто новое. Не ярость. Не боль. Ненависть — чистая, кристальная, вечная.
— ЧТОБ ТЫ ЕЩЕ 888 РАЗ, КАК МИНИМУМ, СДОХ И ВОССТАЛ В МУКАХ ВСЕХ УЖАСОВ ВСЕЛЕННОЙ!!! Ты пожалеешь, — пронзительно зарокотал он, как будто слова могли навредить. — Ты пожалеешь обо всём.
— Уже жалею, — ответил Майкл. — Но не о том, что сделал.
Ангел Смерти подошла к зеркалу.
Она смотрела на Змея — наполовину вышедшего, наполовину застрявшего, изувеченного, но не побеждённого. И в её глазах, скрытых под вуалью, было что-то, что невозможно было прочесть.
— Ты не выйдешь, — сказала она.
— Я выйду.
— Нет. — Она подняла руки. — Я заморожу потоки силы в зеркале. Ты останешься внутри. Навсегда.
— Ты не можешь. Ты — Смерть. Ты не правишь адом.
— Но я - одна из сутей Перехода. А зеркало — это переход.
Она коснулась поверхности зеркала, и трещины начали затягиваться. Не исчезать — покрываться инеем, замерзать, становиться частью вечного льда, который не тает даже в аду.
Змей заревел. Он бился внутри своей половинчатой тюрьмы, но сила покидала его. Ангел Смерти вытягивала её — не забирала, а останавливала, замораживала, превращала в статику.
— Ты будешь здесь, — сказала она. — В вечном вихре. В вечном огне. В вечной боли. Ты не потеряешь силы — ты потеряешь всё остальное.
— Я выйду отсюда, — прошептал Змей. — Рано или поздно. Я найду способ.
— Ищи, — ответила Ангел Смерти. — У тебя будет время. У тебя будет вечность.
Она повернулась к Майклу и Мисти. Её крылья дрожали — она тратила слишком много сил, она замораживала нечто, что не должно было быть заморожено.
— Идите, — сказала она. — Сейчас. Пока я держу его.
Майкл схватил Мисти за руку.
— Куда?
— Не важно. Просто идите.
И мир вокруг них исчез.

ГЛАВА XII: ИМПЕРИЯ, КОТОРАЯ НЕ ДОЛЖНА БЫЛА СУЩЕСТВОВАТЬ

Майкл открыл глаза.
Первое, что он почувствовал, — холод. Не тот холод, что приходит с зимой или с ночью. Другой. Механический. Тотальный. Холод, который не имеет ничего общего с погодой и всё — с волей.
Второе, что он почувствовал, — запах. Запах дыма, дезинфекции и чего-то ещё — чего-то животного. Пота, крови, страха.
Он лежал на чём-то твёрдом. Камень. Бетон. Что-то в этом роде. Он попытался встать, но тело не слушалось. Руки были тяжёлыми, ноги — ватными, голова — пустой.
— Майкл...
Голос Мисти. Рядом. Живая. Слава всем богам, которые не существуют, — живая.
Он повернул голову и увидел её. Она лежала на полу рядом с ним, в той же одежде, что и в подвале отеля. Её лицо было бледным, губы — синими. Но глаза открыты. И в них был страх.
— Где мы? — прошептала она.
Майкл сел — с трудом, превозмогая тяжесть во всём теле. И осмотрелся.
Они были в огромном помещении — ангаре, заводе, фабрике. Потолки терялись в высоте, терялись в дымке, которая висела в воздухе. Вдоль стен стояли машины — сложные, блестящие, непонятные. Машины, которые не производили ничего. Машины, которые перерабатывали.
А посреди помещения шли люди.
Нет. Не люди.
Существа.
Они были похожи на людей — отдалённо. Две ноги, две руки, голова. Но их тела были искажены. Одни были покрыты шерстью — грубой, серой, как у волков. Другие имели копыта вместо ступней. Третьи —крылья вместо руг или медузьи щупальца вместо ног, а кто - рога, которые росли из черепа, изгибаясь, как ветви мёртвых деревьев. Четвёртые — хвосты, которые волочились по полу, оставляя за собой следы слизи, клыки, клочки шерсти, уши зверей,..
И все они работали.
Молча. Механически. Без выражения на лицах — или на том, что заменяло им лица.
— Что это... — начала Мисти.
— Тихо, — прошептал Майкл.
Он увидел стены. Не просто стены — плакаты. Огромные, во всю высоту помещения. На них был изображён Змей — точнее, его лик, собранный из множества лиц, как в зеркале. И под каждым изображением — надпись на языке, который Майкл не знал, но понимал.
ПОДЧИНЯЙСЯ. СЛУЖИ. НАСЛАЖДАЙСЯ.
— Это... — Мисти сглотнула. — Это его мир. Его измерение.
— Рейх, — произнёс Майкл, и слово прозвучало как приговор. — Империя Змея. Апокалипсис, но без меня.
Он поднялся на ноги — шатаясь, но держась. Мисти встала следом, прижимаясь к нему. Они смотрели на существ, которые шли мимо, не замечая их. Не замечая ничего.
— Почему они нас не видят? — спросила Мисти.
— Потому что мы не часть системы. Пока.
Он взял её за руку — за ту самую руку, где теперь был выжжен багровый узор, метка неприкосновенности. Она была холодной, но живой.
— Нам нужно найти выход.
— Ты думаешь, он есть?
— Должен быть.
Они пошли.
Ангар тянулся бесконечно.
Майкл и Мисти шли мимо машин, мимо существ, мимо плакатов, которые повторяли одно и то же: ПОДЧИНЯЙСЯ. СЛУЖИ. НАСЛАЖДАЙСЯ. Они видели станки, на которых перерабатывались тела — не мёртвые, живые. Существа, которые ещё двигались, ещё чувствовали, но уже не имели права быть собой.
— Что они делают? — прошептала Мисти.
Майкл подошёл ближе к одной из машин. Она была похожа на хирургический стол — только больше, с ремнями и трубками. На ней лежало существо — когда-то, возможно, человек. Теперь его тело было наполовину животным: руки стали копытами, лицо вытянулось в морду, кожа покрылась чешуёй.
— Они превращают их, — сказал Майкл. — Тех, кто не подчиняется. Тех, кто защищает просветление. Они превращают их в животных. И лишают рассудка.
— Для рабства.
— Для чего-то хуже.
Он указал на конвейер, который тянулся вдоль стены. По нему двигались тела — уже обработанные, уже пустые. Они были похожи на манекены, сделанные из плоти. Их глаза были открыты, но не видели. Их рты были приоткрыты, но не говорили.
— Это... — Мисти замолчала. — Это Скотный Двор.
— Что?
— Книга. Оруэлл. — Она смотрела на конвейер, и в её глазах был ужас. — Животные, которые подчиняются. Которые не думают. Которые просто... существуют. Но это хуже. Это... это контроль над обществом. Абсолютный. Тотальный. Изнанка всего, что он писал.
— Да. — Майкл сжал её руку. — Змей не просто правит этим миром. Он создал его. Из пороков. Из худших качеств людей. И он назвал это... Рейхом.
— Империя имени Змея.
— Да.
Они слышали шаги позади.
Майкл обернулся и увидел их.
Джон Уилкс Бут и Эндрю Кьюненен.
Они были живы. Оба. Но не такими, какими были в отеле. Что-то в них изменилось — что-то в глазах, что-то в осанке. Они двигались синхронно, как единое существо. И между ними была связь — невидимая, но ощутимая. Что-то большее, чем просто союз.
— Ну, — сказал Бут, и его голос был не его голосом. Он говорил с интонациями Змея, с его ритмом, с его ядом. — Добро пожаловать в наш Рейх.
— Ты, — произнёс Майкл. — Ты же был разорван.
— Был. — Бут улыбнулся, и в его улыбке не было ничего человеческого. — Но Змей собрал меня заново. Из того, что осталось. И теперь я... больше.
— Мы больше, — поправил его Кьюненен.
Он подошёл ближе, и Майкл увидел, что в его глазах горит то же пламя, что и у Бута. Тот же огонь. Тот же голод.
— Мы — соправители, — сказал Кьюненен. — Любовники. Партнёры. Мы вместе правим этим местом.
— Как мило, — сказала Мисти, и в её голосе была сталь. — Два безумца нашли друг друга.
Эндрю повернулся к ней.
— А ты... — Он посмотрел на неё, как смотрят на кусок мяса. — Ты — проблема. Ты была проблемой в отеле. Ты проблема и здесь.
— Отойди от неё, — сказал Майкл.
— Или что? — Бут рассмеялся. — Ты отрубил руку Змею. Мы это видели. Мы знаем. Но здесь... здесь его сила повсюду. Здесь ты не победишь.
— Попробуй.
Эндрю улыбнулся.
— С удовольствием.
Они синхронно щёлкнули пальцами.
И тени вокруг них ожили.

ГЛАВА XIII: ТЕ, КОГО ПЫТАЛИ

Их развели в разные комнаты.
Майкл не знал, где Мисти — и это было хуже всего. Он не знал, что с ней делают, не знал, чувствует ли она боль, не знал, жива ли она. Он знал только, что его самого тащат куда-то — по коридорам, мимо машин, мимо существ, которые не смотрели на него, потому что не умели смотреть.
Комната была белой.
Нет — она была цвета кости. Выбеленной, обглоданной, лишённой всего, что делает помещение помещением. В центре стоял стол. На столе были ремни. На стенах — инструменты. Инструменты, которые Майкл не хотел разглядывать, но не мог не разглядывать.
Его приковали к столу.
Ремни были холодными. ни впивались в кожу, в плоть, в кость. Майкл не сопротивлялся. Пока не сопротивлялся.
Дверь открылась.
Вошёл Эндрю.
Он был одет не так, как в ангаре. Теперь на нём был костюм — театральный, чёрный, с блестящими пуговицами. В руке он держал хлыст — не для лошадей, а для людей.
— Ну, — сказал он, подходя к столу. — Наконец-то мы одни.
— Что ты хочешь?
— Хочу? — Эндрю рассмеялся. — Я хочу многого. Славы. Признания. Любви. Но с тобой... с тобой у меня особые отношения.
Он наклонился и провёл хлыстом по груди Майкла — легко, почти нежно.
— Ты похож на Дэвида, — сказал он. — Я еще тогда это заметил.
— Я не Дэвид.
— Знаю. Но это не важно. — Эндрю улыбнулся. — Важно то, что ты будешь моим. Здесь. В этом мире. Ты будешь моим, как я захочу. Как весь этот мир мой.
— Ты безумен.
— Может быть. — Бут поднял хлыст. — Но безумие — это единственное, что имеет тут значение.
Он ударил.
Хлыст рассёк одежду и немного - кожу на груди Майкла, и боль — острая, жгучая, живая — пронзила всё тело. Он закричал — не от слабости, а от неожиданности. Он не привык к боли. Был тем, кто причиняет боль, а не тем, кто её терпит.
— Хорошо, — сказал Эндрю. — Очень хорошо. Продолжим.
Он бил долго.
Хлыст оставлял полосы — красные, наливающиеся, пульсирующие. Каждый удар был как выстрел. Каждый удар был как признание. Маньяк говорил, пока бил, — говорил о Дэвиде, о его единственном честном и сильном чувстве. О шансе все обрести...
— Ты знаешь, что такое быть мальчиком для утех? — спрашивал он. — Это быть одновременно всем и никем. Это жить в чужих телах. Это умирать чужими смертями. Я притворялся девственником. Я делал вид, что весь такой из себя без комплексов. Но лучшая моя роль... — он ударил снова, — лучшая моя роль — это роль убийцы.
Майкл молчал. Он не давал Эндрю удовольствия слышать свои стоны. Он терпел. Он ждал.
Дверь снова открылась.
Бут. И он вошёл с Мисти.
Она была в наручниках — тяжёлых, металлических, которые впивались в запястья. Губа разбита, волосы растрёпаны. Но глаза... глаза горели. Она не сломалась. Пока не сломалась.
— Смотри, — сказал Кьюненен, обращаясь к Майклу. — Смотри, что мы делаем с теми, кто не подчиняется.
Убийца Линкольна схватил Мисти за волосы и притянул к себе. В его руке был нож — тонкий, острый, смертоносный.
— Она красивая, — сказал он. — Ты знал это?
— Не смей её трогать.
— Или что? — Бут улыбнулся. — Ты прикован к столу. Ты беспомощен. Ты... — он провёл ножом по щеке Мисти, оставляя тонкую царапину, — ты будешь смотреть, как я возьму твою шкуру.
Мисти вскрикнула — тихо, но Майкл услышал. И что-то внутри него — что-то тёмное, что-то хаотичное, что-то, что он пытался держать под контролем — начало просыпаться.
— Отпусти её, — сказал он, и его голос был спокойным. Слишком спокойным.
— Или что? — повторил за дружком Кьюненен.
— Или я перестану быть вежливым.
Кьюненен рассмеялся. Бут рассмеялся. Мисти — нет. Мисти смотрела на Майкла, и в её глазах было что-то похожее на надежду.
— Знаешь, — сказал Кьюненен, подходя к столу, — мне всегда было интересно. Что чувствует человек, когда его ломают? Не физически — морально. Когда его заставляют смотреть на то, что он не может остановить.
Он поднял нож.
— Я хочу посмотреть, как ты сломаешься.
Он ударил.
Нож вошёл в плечо Майкла — глубоко, до кости. Майкл закричал. Мисти закричала. Кьюненен улыбнулся.
— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.
Он вытащил нож и ударил снова — в бедро, в бок, в руку. Каждый удар был точным, выверенным, профессиональным. Кьюненен знал, как причинять боль. Он делал это всю свою жизнь — сначала для удовольствия, потом для того, чтобы заглушить собственную боль.
— Ты знаешь, почему я это делаю? — спросил он, вытирая нож о рукав. — Не потому, что я тебя ненавижу. Нет. Я тебя... хочу. Сладенький, ты наверное, жутко горячий и мне не терпится это проверить.
— Ты больной.
— Да. — Кьюненен наклонился, и его губы почти коснулись уха Майкла. — Но больные тоже хотят. Может быть, даже больше, чем здоровые.
Он облизал губы, придерживая лицо Лэнгдона и провёл языком по его щеке — медленно, влажно, отвратительно.
— Ты пахнешь как он, — прошептал он. — Как Дэвид. Тот же запах. Тот же вкус.
— Я не Дэвид.
— Знаю. — Кьюненен отстранился. — Но это не важно. Здесь... здесь всё возможно.
Он снова ударил ножом.
Майкл потерял счёт времени.
Боль стала его миром — тотальным, всепоглощающим, абсолютным. Он чувствовал, как кровь стекает по его телу, как она капает на пол, как она собирается в лужу под столом. Он чувствовал, как его плоть искажается под их грязными касаниями, шлепками и щекоткой. И вместе с этим - разрывается, как кости хрустят, как что-то внутри него ломается.
Но он не сдавался.
Он смотрел на Мисти — на её глаза, на её лицо, на её дрожащие губы. Он смотрел на неё и держался. Держался за неё.
А потом Кьюненен повернулся к Мисти.
— Твоя очередь, — сказал он.- Давай, Бути, развлеки нас хорошенько.
Мисти была готова.
Не к боли — к боли она привыкла. Жизнь, которую она прожила — с Майклом, с демонами, с тьмой — подготовила её к этому. Она была готова к тому, что будут резать, что будут бить, что будут ломать.
Но она не была готова к тому, что Бут начал делать.
Он не бил её. Он не резал её. Он касался её.
Медленно. Нежно. Почти ласково.
— Ты красивая, — сказал он, проводя пальцами по её щеке. — Ты знала?
— Знаю.
— А он говорил тебе это? Майкл? Он говорил тебе, что ты красивая?
— Говорил.
— Врёшь. — актер улыбнулся. — Мужчины вроде него не говорят таких вещей. Они думают их. Они чувствуют их. Но не говорят.
— Он говорил.
— Хорошо. — убийца президента притянул её ближе. — Тогда скажу я. Ты красивая. Слишком красивая для него. Слишком красивая для кого угодно.
Он поцеловал её.
Сильно. Влажно. Насильно.
Мисти попыталась оттолкнуть его, но наручники не позволяли. Она укусила его за губу — до крови, до мяса. Бут отстранился и рассмеялся.
— Дикая, — сказал он. — Мне нравятся дикие.
Он схватил её за волосы и прижал к стене. Его руки начали блуждать по её телу, срывая одежду — грубо, требовательно, собственнически. Он уже задрал ей юбку и кофту до обнаженного тела.
— Отпусти её! — закричал Майкл, дёргаясь на столе. — Отпустите её, пидоры!
— Зачем? — Кьюненен даже не обернулся. — Ты не можешь ничего сделать. Ты прикован. Ты беспомощен. Ты просто ревнуешь, да, мой мальчик?.. — он насмешливо взвесил одну грудь Мисти, вторую дал потрогать Буту.
Тот прижал её сильнее и начал спускаться поцелуями к её шее.
Мисти боролась. Она царапалась, кусалась, пиналась. Но мужчины были сильнее — или, возможно, это место делало их сильнее. Один удерживал ее руки, смеялся, когда она боролась. Второй зажимал рот и раздвигал ноги.
— Ты знаешь, что самое сладкое? — спросил Бут, до предела вжимая ее в стену. — Когда жертва перестаёт бороться. Когда она принимает. Когда она... — он провёл языком по её шее, — начинает кайфовать тоже.
— Я никогда тебя не захочу, — прошептала Мисти.
— Все сдаются. Рано или поздно.
Он занёс руку.
Удар был сильным — в живот, потом в лицо, потом снова в живот. Мисти согнулась, задыхаясь, и Кьюненен воспользовался этим, чтобы схватить её за волосы и оттянуть назад.
— Не сопротивляйся, — сказал он. — Это только сделает хуже.
Он снова ударил.
И ещё раз.
И ещё.
Мисти падала на пол — снова и снова, и каждый раз Кьюненен поднимал её за волосы и возвращал партнеру. Но она не сдавалась.
— Что ж ты не сказал, что тебя трахнул дядя в детстве?.. — прошептала она сквозь разбитые губы, — Какой ж ты... банальный, паршивец!
Бут остановился.
— Что ты сказала?
— Твоему дружку стыдно, что он не держал удар, — Мисти подняла голову, и в её глаза — горело пламя. — Ковен учит ведьм, знаешь ли, знать все темные секретики за один взгляд на незнакомца... 
Кьюненен вздрогнул.
— Замолчи.
— А ты просто смирился, что Линкольн был нормальным мужиком и никогда б ты на своего "бога" не залез б потому.
— Тебе сказали, молчи!
Бут ударил её снова — сильнее, чем раньше. Мисти упала на пол и больше не встала.
— Мисти! — закричал Майкл.
Он рванулся на столе, и ремни затрещали. Он рванулся снова, и что-то внутри него — та самая сила, которую он пытался сдерживать — начала вырываться наружу.
— Вы... — прошептал он, и его голос был голосом чего-то древнего, чего-то тёмного, чего-то, что не должно было существовать. Он порвал путы и вскочил. — Вы сейчас умрете снова, гораздо медленее и кошмарнее. Я позабочусь об этом, будь я проклят!
Кьюненен повернулся к нему — и в его глазах мелькнул страх.
— Что...
— Я — Абсолютный Хаос, — сказал Майкл, и ремни порвались окончательно. — Я — аномалия. Я — ошибка в системе мироздания. И я... — он поднялся со стола, и кровь стекала по его телу, — я разметаю вас по стенам.
Он бросился вперёд.

ГЛАВА XIV: ТЕ, КТО ПРИШЁЛ НА ПОМОЩЬ

Кьюненен и Бут отшатнулись в разные стороны, но Майкл был быстрее.
Он схватил их за горло и поднял в воздух. Кьюненен и его товарищ хрипели, их лица синели, глаза вылезали из орбит. Но Майкл не убивал их. Пока не убивал.
— Вы трогали её, — прошипел он. — Били. 
— Ты... не... сможешь... — прохрипел Кьюненен.
— Смогу. Потому, что она не должна страдать, за правду (я тоже, знаете ли, своего рода, умею читать отвратные вспоминашки), хуи вы моржовые!!!
Майкл сжал руку сильнее. Кьюненен закричал — вернее, попытался закричать. Из его горла выходил только хрип. В этот момент тень Змея с усилиями метнула в Лэнгдона...
Хлыст, он обвился вокруг его шеи — грубо, сильно, удушающе. Майкл отпустил Кьюненена и попытался сорвать хлыст, но Бут тянул сильнее.
— Ты думал, что справишься с нами? — прошипел Бут. — Ты думал, что ты сильнее? Здесь... здесь мы — боги.
— Ты... — Майкл задыхался, — Вы ...
— Нет. — Бут потянул хлыст. — Это ты — никто. Ты — предатель. Ты — тот, кто отрёкся от отца. Ты — тот, кто отрубил руку своему создателю. И теперь... теперь ты заплатишь.
Он потянул сильнее.
Майкл чувствовал, как тьма застилает его глаза, как воздух покидает его лёгкие, как жизнь утекает из него. Он не мог дышать. Не мог думать. Не мог...
И тогда появились псы.
Две тени — огромные, чёрные, с глазами, горящими красным огнём. Они вышли из темноты, как выходит смерть — без предупреждения, без шага, без звука. Они бросились на Кьюненена и Бута, и их клыки — острые, длинные, как кинжалы — впились в плоть.
Кьюненен закричал — настоящим, человеческим, животным криком. Пёс вцепился в его руку и начал рвать — медленно, с наслаждением, как рвут добычу. Кожа лопалась, мышцы рвались, кости хрустели. Эндрю пытался отбиться, но пёс был сильнее. Пёс был голоднее.
Бут попытался убежать, но второй пёс — или, возможно, та же тень — схватил его за ногу. Он упал лицом вниз, и зубы впились в его бедро. Он кричал — так, как кричал, наверное, Линкольн в тот вечер в театре Форда. Кричал от боли, от ужаса, от осознания, что конец близок.
— Что... — Майкл поднялся, держась за горло. — Что это?
— Это оппозиция.
Голос был знакомым. Майкл обернулся и увидел...
Ангела Смерти.
Но не того Ангела, которого он знал. Не женщину в чёрном нуарном одеянии с черными крыльями. Это был мужчина — старый, в черной тунике, с белыми светящимися глазами, и с белыми волосами, которые видели всё. В его руках было весло — длинное, тяжёлое, сделанное из кости. И от него исходило ощущение... границы.
— Харон, — прошептал Майкл.
— Харон, — подтвердил он. — Перевозчик душ. Тот, кто ведёт их через Стикс. Тот, кто знает границы.
— Почему ты здесь?
— Потому что Ангел Смерти попросила. — Харон посмотрел на него. — Она заморозила Змея в зеркале. Она держит его. Но она не может запечатать зеркало — если она это сделает, апокалипсис поглотит всё. Всё исчезнет. Поэтому... она прислала меня.
— Ты можешь помочь?
— Я могу. — Харон поднял весло. — Но не один. Мне нужна твоя кровь. И её.
Он указал на Мисти, которая лежала на полу — избитая, израненная, но живая.
— Моя кровь? — Майкл посмотрел на свои руки, покрытые кровью — своей и чужой. — Что я должен сделать?
— Подойти к зеркалу. Кровью своей и её запечатать разлом. — Харон кивнул на стену, где — Майкл только сейчас это заметил — мерцало Красное Зеркало. Не то, которое он знал. Другое. Маленькое. Треснувшее. — Сейчас. Пока псы держат их.
Майкл подбежал к Мисти и поднял её. Она была без сознания, но дышала. Он взял её руку — ту, где был багровый узор — и приложил к зеркалу.
— Что дальше? — крикнул он Харону.
— Твоя кровь. Её кровь. Смешайте их.
Майкл укусил себя за запястье и прижал рану к руке Мисти. Их кровь смешалась — его тёмная, её алая. И эта смесь потекла по поверхности зеркала.
Зеркало вздрогнуло.
Из глубины раздался голос Змея — слабый, но яростный.
— НЕТ! — кричал он. — НЕТ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! Я — Повелитель Тьмы! Я — ОТЕЦ! Я — вернул тебе твою женщину!
— Моя Мисти неприкосновенна для тебя, рогатый!, — ответил Майкл, и Харон ударил веслом по зеркалу.
Зеркало лопнуло.
Не разбилось — лопнуло. Как лопается нарыв. Как лопается гнойник. Как лопается реальность, когда её разрезают изнутри.
Из зеркала хлынула вода. Чёрная, холодная, пахнущая серой и смертью. Вода Стикса.
Она залила комнату, залила пол, залила Бута и Кьюненена, которые уже не кричали — они не могли. Псы всё ещё рвали их тела, но теперь это было неважно. Вода Стикса смывала всё — боль, страх, память, ненависть.
— Ангел! — крикнул Харон.
И Ангел Смерти появилась.
Она вышла из воды — не из зеркала, нет. Из воды Стикса. Её крылья были мокрыми, её одежда прилипла к телу, но она была свободна. Она была здесь.
— Запечатывай, — сказал Харон.
Ангел Смерти подняла руки, и вода Стикса начала собираться в воронку — воронку, которая всасывала всё: Змея, зеркало, тьму, боль. Всё, что было частью его мира, его Рейха, его империи.
— Ты... — донёсся голос Змея из воронки. — Ты... не... победишь...
— Но хотя б сдержу, — ответила Ангел Смерти.
И воронка закрылась.

ЭПИЛОГ: ТЕ, КТО ВЫЖИЛ

Майкл лежал на полу, держа Мисти в объятиях.
Они были мокрыми от воды Стикса. Они были израненными. Они были измученными. Но они были живы. Оба. Вместе.
— Ты в порядке? — прошептал он.
— Не знаю. — Мисти открыла глаза. Её лицо было разбито, но улыбка — слабая, но настоящая — тронула её губы. — Ты?
— Тоже не знаю.
Они лежали молча. Вокруг них была пустота — комната исчезла, Рейх исчез, всё исчезло. Остались только они.
— Что теперь? — спросила Мисти.
— Не знаю. — Майкл прижал её крепче. — Но мы вместе. Это главное.
— Да. — Она закрыла глаза. — Это главное.
Где-то далеко — или, может быть, близко — Харон и Ангел Смерти стояли у воды Стикса.
— Ты знала, что так будет? — спросил Харон.
— Нет. — Ангел Смерти смотрела на воду. — Я не знала.
— Что теперь?
— Не знаю. — Она повернулась к нему. — Но Змей заперт. На время. Надолго. Пока кто-нибудь снова не откроет зеркало.
— Кто-нибудь всегда открывает.
— Да. — Ангел Смерти улыбнулась под вуалью. — Всегда.
Она посмотрела на воду Стикса — на тёмную поверхность, в которой отражались звёзды, которых не было.
— Знаешь, что самое странное? — спросила она.
— Что?
— Я чувствую. — Ангел Смерти коснулась груди. — Там, где раньше была пустота. Я чувствую... что-то.
— Что?
— Не знаю. — Она опустила руку. — Но это... приятно.
Харон молчал.
А вода Стикса текла — вечная, тёмная, безмолвная.
И где-то в её глубинах, в самых тёмных, самых холодных слоях, что-то шевелилось.
Что-то ждало.
Что-то улыбалось

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

Где-то в мире, который только что пережил ужас, где-то среди руин и пепла, где-то в месте, которого не было ни на одной карте, стояло Красное Зеркало.
Оно было разбито. Оно было запечатано.
Но в самом его сердце, в самой глубокой трещине, осталась искра.
И эта искра ждала
Ждала того, кто придёт.
И где-то — далеко, очень далеко — женщина в чёрном нуарном одеянии с черными крыльями за спиной смотрела на горизонт и чувствовала, как в её груди бьётся что-то новое.
Что-то, чего у неё никогда не было.
Что-то, что она не понимала.
Что-то... живое.
И она улыбнулась.
Впервые за всё своё бесконечное существование.

[yosae32sinsa]

#сиквел
!+18!
Королевство Красных Зеркал Тьмы
1 Шёпот в клетке

Глава первая

Красная зеркальная поверхность была как застывшая кровь.
Майкл Лэнгдон стоял перед зеркалом, после победы над дементорами в Хогвардсе, чёрный костюм облегал его высокую фигуру, светлые волосы отливали бледным золотом в свете свечей. В зеркале отражались не его собственные черты — а бесчисленные глаза, слой за слоем, как всплывшие кверху рыбьи глаза из бездны. Это были поглощённые души, заточённые ведьмы, всё, что он собрал во время Апокалипсиса.
«Он всё ещё не успокоился», — голос Майкла был низким, с усталой нежностью.
Позади него Мисти Дэй сидела на полу скрестив ноги, рассыпавшиеся золотисто-бледные волосы как растопленный мёд. На ней был свободный кремовый свитер, босая, пальцы ног бессознательно цеплялись за щели в полу. Её красота была красотой болота и дикой природы — необработанная, с запахом земли и папоротников.
«Кто? Эта змея?» — Мисти подняла голову, в серо-зелёных глазах мелькнула досада. — «Он кричит каждый день. Я уже привыкла».
«Не кричит». — Майкл обернулся, на красивом лице появилось почти недоумённое выражение. — «Это… смех. В последнее время... Он опять смеётся».
Из зеркала донёсся очень тихий звук, похожий на разрыв шёлка.
«Майкл». — Голос был маслянистым и древним, словно нефть, сочащаяся из-под земли. — «Лэнгдон. Предатель. Сын Сатаны. Ты сидишь на моём троне, спишь в постели с моей женщиной, а меня держишь в этом проклятом зеркале».
Зрачки Майкла резко сузились.
«Твоей женщиной?» — Его голос стал тише, опасный, как лезвие по шёлку.
«О, не надо». — Змей в зеркале засмеялся, смех преломлялся в красном стекле жутким эхом. — «Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не смотрю? Мисти Дэй — болотная ведьма, воскрешённая, я пробовал её запах ещё когда она была девчонкой, валявшейся в грязи. Она пахнет гниющими лилиями и живым дождём. Думаешь, ты обладаешь один ею?»
Мисти встала. Её движения были лёгкими, босые ноги почти не издавали звука по деревянному полу, но Майкл чувствовал, как в воздухе резко сгустился влажный болотный запах.
«Я не хочу это слушать». — Она говорила спокойно, страшно спокойно. — «Майкл, заставь его замолчать».
«Я не могу». — В голосе Майкла было редкое поражение. — «Это зеркало… оно блокирует мою силу. Я могу только поддерживать печать, но не проникнуть внутрь до конца».
Голос в зеркале стал мягким, с текстурой змея, скользящей по мокрым камням: «Маленькая ведьма, помнишь? Когда ты умерла в первый раз — когда те крестьяне привязали тебя к столбу, огонь лизал твою кожу, твоя плоть начинала плавиться, твои глаза кипели. Ты кричала. Ты звала лишь одно имя».
Лицо Мисти не изменилось. Но Майкл заметил, как её пальцы слегка сжались.
«Ты звала "Самаэль“». — Голос в зеркале продолжил. —. Ты звала одно из моих имен. Спасителя, созданного твоими предсмертными галлюцинациями. А теперь —»
Поверхность зеркала пошла рябью.
«А теперь он действительно пришёл. Ты получила то, что хотела. Как трогательно».
«Достаточно», — сказал Майкл.
Его рука легла на поверхность зеркала. Красное стекло под ладонью издало тонкий звук растрескивания, как первый стон льда при наступлении весны. Глаза в зеркале бешено заморгали, некоторые плакали, некоторые кровоточили.
«Думаешь, ты меня знаешь?» — Голос Майкла стал тише шёпота. — «Ты ничего не знаешь. Ты просто паразит, запертый в клетке. Обманувший самого себя. Тот, кто —»
«Тот, кто когда-то владел всем миром, но потерпел неудачу?» — Голос Сатаны был нежно тошнотворным. — «А ты, дитя моё, думаешь, что ты чем-то владеешь? Сердцем болотной ведьмы? Хрупким, готовым в любой момент предать тебя, союзом? Тем, что никогда не сможет по-настоящему понять, что ты такое —»
Майкл резко ударил кулаком по зеркалу.
Красное стекло не разбилось. Оно заволновалось, как вода, поглотило его кулак, а затем мягко оттолкнуло назад. На костяшках пальцев появилась длинная тонкая рана, кровь стекала по пальцам на пол.
Мисти подошла и взяла его за руку. Её ладонь была тёплой и сухой, с запахом трав и земли. Она наклонилась и прижалась губами к его ране.
Её губы были холодными.
«Он неправ». — Она говорила тихо, дыхание касалось его кожи. — «Я знаю, что ты такое, Майкл. Я всегда знала».
Майкл закрыл глаза. Он чувствовал, как её язык легко проходит по ране, и тонкая боль исчезла. Её целительная сила никогда не нуждалась в заклинаниях или ритуалах — она была такой же прямой и первобытной, как её любовь.
«Он не может до тебя добраться, у тебя метка». — Майкл говорил это скорее для себя. — «Он лжёт».
Мисти не ответила. Она только прижалась лбом к его груди, слушая его сердцебиение — сердце антихриста, бьющееся в человеческом ритме.
Змей в зеркале замолчал.
Но в самой глубине красного стекла, под глазами поглощённых душ, что-то шевелилось. Оно ждало.

Глава вторая

Баал проснулся в темноте.
Он свернулся в трещине на самом дне красного зеркала, как забытый на дне банки паук. Его тело было маленьким — слишком маленьким, даже меньше человеческого младенца. Его кожа была тёмно-красной, покрытой мелкими чешуйками, конечности тонкими, как сухие ветки, глаза занимали половину головы — огромные, чёрные зрачки отражали вечное пламя.
Другие демоны смеялись над ним. Они называли его «червём», «испражнением змеи», «тем ничтожеством, которое не может соблазнить даже муху». В иерархии Красного Зеркала Баал был на самом низу. Его сила была жалкой, его мудрость презиралась, его существование игнорировалось.
Но Змей заметил его.
«Маленькое создание». — Голос его шёл сверху, проникая сквозь слои красных кристаллов, как капля масла сквозь воду. — «Я знаю, ты их ненавидишь. Я знаю, каждую ночь ты считаешь, сколько раз они над тобой смеялись. Я знаю, ты хочешь большего».
Баал поднял голову. Его огромные глаза слабо светились в темноте.
«Ты хочешь моё место», — сказала Змей.
Это был не вопрос.
Баал хотел отрицать. Он хотел свернуться и сделать вид, что не слышал. Но не мог. Его желание было слишком сильным, оно жгло его внутренности, как пламя.
«Да». — Он услышал собственный голос. Он был тонким и дрожащим, как ветер сквозь сухие листья.
«Отлично». — тот говорил. — «Очень честно. Мне нравятся честные демоны — даже если они жалко малы».
С высоты красного зеркала что-то свесилось. Это был луч света, тонкий, как паутина, мерцающий маслянистыми, радужными цветами. Он упал на лоб Баала, как капля горячего воска.
«Я научу тебя лгать», — сказал Змей. — «Я научу тебя украсть смерть. Я научу тебя стать мной».
Тело Баала начало меняться. Луч света проник в его кожу, пустил корни внутри. Он чувствовал, как его кости растягиваются, мышцы перестраиваются, лицо плавится и застывает заново. Боль была сильной, но эта боль несла странное удовольствие — как первый вкус плоти.
«Сначала», — сказал он, — «тебе нужна приманка».

Глава третья

Рихард Хайнрих был первым инструментом, который нашёл Баал.
Это был толстый лысеющий немецкий бизнесмен, владевший прибыльной фармацевтической компанией в Берлине. Его преступления были настолько чудовищны, что архивные документы его компании могли заставить любого нормального человека начать блевать после третьей страницы. Он когда-то тестировал новые лекарства на узниках концлагерей — конечно, это было давно, так давно, что никто уже не расследовал. Позже он освоил более изящные методы: в странах третьего мира, на тех бедняках, о которых никто никогда не спросит.
Баал любил его.
Не за грехи — хотя эти грехи действительно питали Змея. Нет, Баал любил его за жадность. Жадность Рихарда была колодцем, который никогда не иссякал, глубоким, источающим гнилостно-сладкий запах.
«Чего ты хочешь?» — Баал шептал в сновидении Рихарда. Он использовал голос Змея — он долго практиковался и наконец смог имитировать ту маслянистую, древнюю интонацию.
Рихард во сне увидел светловолосого мужчину, красивое нечеловеческой красотой существо, стоящее среди горящих руин.
«Я хочу большего». — Голос Рихарда во сне был таким же, как наяву — хриплым, с немецким акцентом в английском, словно он глотал щебень.
«Что ты готов отдать?»
«Всё что угодно».
Баал улыбнулся. Эта улыбка в сне Рихарда имела слишком идеальную дугу, словно кто-то измерил её линейкой.
«Тогда позволь показать тебе чудо».
Дальнейшее произошло в реальности.
Рихард проснулся в своей вилле в Баварии и обнаружил, что лежит в луже крови. Его горло было перерезано — ровным разрезом, слева направо, как ритуальный надрез. Его жена кричала в соседней комнате, крик проникал сквозь стены, как крик ободранной кошки.
Но когда прибыла полиция, Рихард уже стоял.
Он потрогал своё горло. Рана была на месте — тёмно-красная трещина с почерневшими краями. Его кожа приобрела неестественный пепельно-серый цвет, как отбеленная кость. С глазами было что-то не так — зрачки слишком большие, почти поглотившие радужку.
«Со мной всё в порядке», — сказал он перепуганным полицейским. Его голос изменился. Он стал мягким, мелодичным, словно кто-то играл траурный марш на виолончели.
Судебно-медицинский отчёт гласил, что сердце Рихарда Хайнриха остановилось на четыре минуты той ночью. ЭЭГ показала плоскую линию. Его жена подписала подтверждение смерти. Похоронное бюро уже приходило за телом — они оставили запись, что тело потерялось при транспортировке.
Но Рихард всё ещё был здесь. Он пил кофе, подписывал документы, присутствовал на заседаниях совета директоров. Его рана зажила через четыре дня, оставив гладкий блестящий шрам, как ожерелье на шее.
Ангел Смерти почувствовала что-то на этом шраме. Что-то, что она не могла игнорировать. Пятно. Дыру.
Но она разбиралась с другой, более срочной проблемой: одна душа исчезла из её книги. Человек, который должен был умереть, не умер. Смерть была украдена.
Она расправила крылья и полетела в мир людей.

Глава четвёртая

«Ты уверен, что хочешь это сделать?»
Кайл Спенсер стоял в старом обветшалом магазинчике в Новом Орлеане, перед мужчиной, настолько толстым, что он занимал почти половину комнаты. Этот мужчина сидел в специально изготовленном, укреплённом кресле, воздух вокруг него был пропитан запахом жира и специй. Его кожа имела нездоровый желтовато-коричневый оттенок, как бекон, слои жира свисали с подлокотников кресла. Его пальцы были короткими и толстыми, как сосиски, под ногтями застряла чёрная грязь и запёкшаяся кровь.
«Чего ты хочешь?» — сказал мужчина. Его голос был на удивление мягким, резко контрастируя с огромным телом. Его глаза были маленькими, глубоко посаженными в складках жира, мерцающими маслянистым блеском.
Кайл сглотнул. Его рука в кармане сжала ту вещь — прядь золотых волос, волос Мисти, которую он нашёл на её расчёске.
«Я слышал, ты можешь… сделать человека бесплодным».
Уголок рта толстяка дёрнулся. «Кто тебе сказал?»
«Один… друг».
«Ты не похож на человека, у которого есть друзья, белый мальчик».
Лицо Кайла покраснело. Его красивые черты — те самые резкие скулы, голубые глаза, густые каштановые кудри, которые когда-то сводили с ума бесчисленных девушек — сейчас исказились в почти уродливое выражение.
«Мне нужно, чтобы один мужчина никогда не смог оплодотворить женщину». — Он говорил низко и торопливо. — «Неважно кого. Неважно сколько женщин. Он никогда… не сможет».
Толстяк помолчал. Его маленькие глазки скользили по Кайлу, как мухи по падали.
«Цена высока».
«Я заплачу».
«Ты не заплатишь». — Толстяк улыбнулся. Эта улыбка собрала на его лице бесчисленные складки жира. — «Но мне не нужны деньги. Мне нужна… еда».
Кайл нахмурился. «Еда?»
«Не для меня». — Толстяк похлопал себя по животу, звук был такой, словно кто-то хлопал по промокшему брезенту. — «Для „него“. Моего спутника. Моего… симбионта».
Он расстегнул рубашку. Кайл увидел это.
Под огромным, покрытым чёрными волосами животом толстяка была небольшая человеческая голова, с младенца, прятавшаяся в массах жирности.
«Мой брат». — Толстяк говорил с извращённой гордостью. — «Я ему предлагал все вкусняшки, что ел сам, но он берет только человечину».
Кайл отступил на шаг. «Что за чертовщина —»
«Ты хочешь сделать того мужчину бесплодным». — Толстяк сказал. — «Я могу это сделать. Древнейшим узловым заклинанием — я могу завязать узел на его мужской силе, сделать его живым мертвецом. Но „ему“ нужно поесть».
Он похлопал по голове "братца".
«Приведи мне человека. Здорового. Живого. Молодого. Женщину лучше — мягче, легче переваривается. И тогда я помогу тебе».
Лицо Кайла побледнело. Он действительно убивал — после того как Мисти воскресила его, он сделал многое, много тёмного, о чём никогда никому не сможет рассказать. Но скормить живого человека уродцу, растущему из живота толстяка?
«Ты испугался». — Толстяк сказал. Это был не вопрос.
«Я не испугался».
«Тогда приведи человека».
Кайл повернулся и вышел из магазина. Но его шаги замерли на пороге.
«Тот мужчина». — Он говорил, не оборачиваясь. — «Ты сделаешь так, чтобы он никогда не смог. Неважно как долго он живёт. Неважно с кем. Неважно как сильно эти женщины захотят его детей».
«Договорились». — Толстяк сказал.
Кайл вышел в сырую новоорлеанскую ночь.
Он не заметил, что в тени позади него пара огромных чёрных глаз наблюдала за ним.

Глава пятая

Ангел Смерти нашла Баала, когда он кормился.
Точнее, она наблюдала, как Рихард Хайнрих серебряным скальпелем вскрывал брюшную полость молодой женщины. Женщина была ещё жива — её глаза, широко раскрытые, коричневые радужки отражали идеальное лицо Майкла, скопированное Баалом. Она не кричала, потому что Баал не позволял ей кричать.
«Что ты делаешь?» — сказала Ангел.
Её голос был как ледяной клин, вонзённый в комнату. Скальпель Рихарда остановился. Баал обернулся.
Ангел стояла там, в своём обычном чёрном костюме, серебряные волосы собраны в пучок, на бледном лице не было никакого выражения. Её глаза были светло-серыми, как зимний утренний туман, и эти глаза смотрели на Баала с ледяным осуждением.
«Я ужинаю». — Баал сказал. Он пытался имитировать наглость Сатаны, но его голос дрожал перед Ангелом.
«Ты украл смерть». — Ангел сказала. — «Ты позволил человеку жить, но он уже мёртв. Это дыра в моей книге».
«Я не —»
«Твоя имитация жалка». — Ангел подошла к нему, туфли издавали чёткий звук по мраморному полу. — «Думаешь, ты наденешь кожу Майкла и обманешь меня? Лэнгдон присягнул мне, а мой культ не приемлет убйства невинных. Ты служка предавшего моего сына отца».
В огромных чёрных глазах Баала мелькнул страх. Он отступил на шаг, его тело начало сжиматься, возвращаясь к изначальной форме — тому тонкому, тёмно-красному маленькому демону.
«Ты маленькое, жалкое существо». — Ангел сказала. — «Ты украл смерть, но не знаешь, как её поддерживать. Это тело гниёт, просто ты слишком глуп, чтобы это увидеть».
Рихард Хайнрих посмотрел на свои руки. Его ногти чернели. Кожа начинала отслаиваться, как переваренное мясо.
«Ты лгала мне». — Баал зашипел, обернувшись к Рихарду. — «Он обещал —»
«Обещания демонов». — Ангел сказала саркастически. Она протянула руку и положила её на лоб Рихарда. Мужчина немедленно упал, как мешок картошки, и больше не двигался.
Баал закричал. Этот звук был как у крысы, которой наступили на хвост.
«Возвращайся к своему хозяину». — Ангел сказала. — «Скажи этой змее, что его маленькие трюки раскрыты. Я приду за ним».
Баал исчез из комнаты, оставив после себя след серы и гнилостно-сладкого запаха.
Ангел стояла там, глядя, как тело Рихарда Хайнриха тает на полу. Она взяла свою книгу — ту чёрную, никогда не заполняющуюся книгу — и написала рядом с именем Рихарда одно слово:
«Украдено».
Затем она расправила крылья и полетела в Лос-Анджелес.
Там была ведьма, пытающаяся с помощью вуду и крови купить сердце мужчины, который её не любил.

Глава шестая

Мисти Дэй видела сон.
Она стояла на болоте, вода доходила до колен. Светлячки кружились вокруг, как бесчисленные крошечные живые фонарики. Воздух был тёплым и влажным, полным лягушачьего кваканья и сладкого запаха гниющих растений.
Она была одна.
Нет. Не одна.
В центре болота была женщина. Она сидела на упавшем кипарисе, ноги свисали над водой. Её волосы были белыми, как паутина под луной. Её кожа была тёмно-коричневой, как старая кожа. Она была в белом платье, подол которого был погружён в чёрную воду, как распустившийся цветок.
«Подойди». — Женщина сказала.
Мисти пошла к ней по воде. Вода становилась глубже — от колен до пояса, до груди. Но она не боялась. Это болото знало её. Это болото было ею.
«Кто ты?»
«Я то, что ты забыла». — Женщина сказала. Её голос был старым, очень старым, как звук трения земли и костей. — «Я та часть тебя, которую сожгли. Я та часть тебя, которую похоронили. Я та часть тебя, которую ты убила, чтобы стать „Мисти Дэй“».
Мисти стояла в воде лицом к лицу с той женщиной. Она видела своё отражение в воде — молодую женщину с золотисто-светлыми волосами, в свитере, босую — рядом с другим отражением, более старым, более тёмным, более настоящим.
«Чего ты хочешь?»
«Я хочу, чтобы ты вспомнила». — Женщина сказала. — «Что ты продала. Что ты купила».
Мисти нахмурилась во сне. «Я ничего не продавала».
Женщина засмеялась. Её зубы были чёрными, как грязь на дне болота.
«Ты продала свою душу». — Она сказала. — «Когда ты вернулась из смерти в первый раз — думаешь, это было бесплатно? Когда ты вернулась во второй, третий, четвёртый раз — думаешь, это была твоя сила? Нет, маленькая ведьма. Каждый раз, возвращаясь, ты обменивала что-то».
«Что?»
«Память. Любовь. Боль. Кто ты есть». — Женщина протянула руку и провела по поверхности воды. — «А теперь посмотри на себя. Ты любишь антихриста. Ты делишь с ним постель. Ты видишь сны о красном зеркале рядом с ним. Знаешь, что это значит?»
Мисти опустила голову. Отражение в воде менялось. Она увидела себя стоящей перед огромным красным зеркалом, в чёрном подвенечном платье, на голове — расплавленная корона.
«Ты становишься его». — Женщина сказала. — «Когда ты станешь им полностью, ты исчезнешь. Ты будешь поглощена красным зеркалом, как все поглощённые души».
«Я не стану». — Мисти сказала. Но её голос дрожал.
«Ты уже исчезаешь». — Женщина сказала. — «Ты лечишь его раны. Ты согреваешь его душу. Ты проливаешь за него слёзы. Но ты когда-нибудь думала — он проливал за тебя кровь? Настоящую, свою собственную кровь?»
Мисти подняла голову. Слёзы текли по её щекам, но выражение лица было твёрдым.
«Ты ошибаешься». — Она сказала. — «Майкл не такой, как все».
«Докажи мне». — Женщина сказала. Она встала с кипариса и скользнула в воду. Она тонула, но её глаза всё смотрели на Мисти. — «Докажи мне».
Мисти проснулась и обнаружила себя в объятиях Майкла. Его руки обвивали её, дыхание было ровным, сердцебиение медленным. Её лицо прижималось к его груди, его кожа была тёплой — но это тепло было заимствованным, украденным у её тела.
Она тихо высвободилась из его объятий и встала с постели.
Лунный свет лился из окна, освещая углы комнаты. Там было маленькое зеркало — не красное зеркало, просто обычное антикварное зеркало в серебряной оправе. Мисти стояла перед ним, глядя на своё отражение.
Она выглядела как она сама. Золотисто-каштановые кудри, серо-зелёные глаза, бледная кожа. Но что-то было не так. Её зрачки — при лунном свете — отливали очень слабым, почти незаметным красным.
Как цвет красного зеркала.
Мисти Дэй протянула руку и коснулась поверхности зеркала.
Отражение тоже протянуло руку. Их пальцы встретились на холодном стекле.
«Кто ты?» — тихо спросила Мисти.
Отражение улыбнулось. Эта улыбка была не её. Эта улыбка принадлежала Змею.

Глава седьмая

Кайл Спенсер привёл женщину.
Её звали Эми, медсестра из Огайо, приехавшая в Новый Орлеан в отпуск, встретившая Кайла во Французском квартале. Она была очарована его голубыми глазами и мягкой улыбкой. Он купил ей выпивку, пригласил танцевать, поцеловал её. Его губы были холодными, но ей это казалось романтичным.
«Есть одно место, куда я хочу тебя отвезти». — Он сказал.
Эми пошла за ним в тот обветшалый магазинчик. Когда она увидела толстяка, её улыбка застыла.
«Кайл? Это…»
«Не бойся». — Кайл сказал. Его голос был спокойным. Он репетировал этот голос. — «Он не причинит тебе вреда».
Толстяк улыбнулся. Его маленькие глазки ползали по Эми, как личинки по падали.
«Какая красивая». — Он сказал. — «Какая… свежая».
Эми отступила на шаг. Но Кайл схватил её за запястье. Его хватка была сильной — слишком сильной. Её кости хрустели под его пальцами.
«Кайл, ты делаешь мне больно —»
«Прости». — Он сказал. Затем он толкнул её к толстяку.
Дальнейшее произошло быстро. Толстяк схватил Эми за руку — его ладони были тёплыми и влажными, как только что вымытое мясо — и прижал её к полу. Его рубашка распахнулась, и то самое существо высунуло голову.
Кошмарный младенец стал отрывать от нее куски заживо.
Эми начала кричать.
Кайл отвернулся.
Он не слышал, как её вскоре крик превратился в булькающий звук, словно кто-то захлебывался. Он не видел, как живот толстяка раздувался, кожа натягивалась, как перекачанный воздушный шар. Через часы он услышал только последнее — тонкий звук, похожий на лопающийся пузырь.
«Готово». — Голос толстяка раздался сзади, с ленивой сытостью. — «Сделка завершена».
Кайл обернулся. Эми исчезла. На полу остался только влажный овальный след. Толстяк застёгивал рубашку, его лицо сияло румянцем, как у человека, только что отужинавшего рождественским ужином.
«Моё проклятие наложено». — Он сказал. — «Тот мужчина — Майкл Лэнгдон — его семя никогда не пустит корни. Неважно с кем. Неважно что они делают. Его род прервётся на нём».
Кайл кивнул. Его лицо было твёрдым, как камень.
«И ещё одно». — Толстяк сказал.
«Что?»
«Тот, кого ты проклинаешь, очень силён». — Маленькие глазки толстяка мерцали. — «Очень. СИЛЕН. Если он узнает, что это сделал ты…»
«Он не узнает».
«Может, и нет». — Толстяк пожал плечами, это движение на его огромном теле было как землетрясение. — «Но я бы посоветовал тебе продать душу Сатане. На всякий случай».
Кайл не ответил. Он вышел из магазина в сырую ночь. На его руке осталась помада Эми — розовое пятно, как раздавленный лепесток.
Он стоял на углу, глядя на свою руку.
А потом он начал смеяться.
Этот смех эхом отдавался в новоорлеанской ночи, как вой дикой собаки, в которую вселилось нечто.

Глава восьмая

Майкл Лэнгдон проснулся и обнаружил, что Мисти нет в постели.
Его первой реакцией был страх — чистый человеческий страх, то, чего у антихриста быть не должно. Он резко сел, светлые волосы беспорядочно свисали на лоб, голубые глаза сканировали темноту.
Потом он увидел её. Она стояла у окна в том кремовом свитере, лунный свет очерчивал её серебристым контуром.
«Мисти?»
Она не обернулась. «Мне приснился сон».
Майкл встал с постели, босые ноги ступили на холодный деревянный пол. Он подошёл к ней сзади и положил руку ей на плечо. Её тело было холодным — холоднее обычного.
«Какой сон?»
«Старая женщина». — Мисти сказала тихо. — «Она сказала, что я исчезаю. Она сказала, что я себя продала».
Пальцы Майкла слегка сжались. «Это просто сон».
«Правда?» — Она наконец обернулась. Её серо-зелёные глаза при лунном свете приобрели странный оттенок — как стоячая вода в болоте, отливающая жирным блеском. — «Майкл, ты когда-нибудь думал — что... Твой отец мог говорить правду?»
Майкл смотрел на неё. Его лицо — то идеально красивое, почти нереальное лицо — не выражало эмоций. Но в его глазах что-то шевелилось. Тревога. Или страх.
«Ты — единственное, что у меня есть». — Он сказал. Голос был тихим, почти как секрет. — «Я прощу тебе, что угодно».
Мисти протянула руку и коснулась его лица. Её пальцы скользнули по линии скулы, остановились у губ.
«Я порвала с ним, давно, до нашей первой встречи даже, так же, как и ты, правда». — Она сказала. Затем она поцеловала его.
Поцелуй был солёным. Майкл почувствовал вкус слёз — но не знал, её или своих.
Позади них старинное зеркало отражало две переплетённые тени.
В зеркале тень Мисти моргнула.
Но улыбка на её лице принадлежала другому.

Глава девятая

Ангел Смерти нашла Кайла Спенсера.
Он был в дешёвом мотеле, сидел на краю кровати, перед ним были разложены фотографии. На фотографиях была Мисти — на болоте, в академии, в объятиях Майкла. Каждая была потёрта от слишком частых прикосновений, углы обтрёпаны, на поверхности — жирные отпечатки пальцев.
«Кайл Спенсер». — Ангел сказала.
Кайл поднял голову. Его голубые глаза были налиты кровью, на подбородке — щетина, не бритая несколько дней. Он выглядел уставшим — но эта усталость была усталостью души, не тела.
«Кто ты?»
«Я хозяйка украденных тобой смертей». — Ангел сказала. Она вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Замок сам повернулся за её спиной.
Кайл встал. Его рука потянулась к прикроватной тумбочке — там был нож.
«Ты причинил вред женщине». — Ангел сказала. — «Ты скормил её кое-кому. Её звали Эми Розенталь. Ей было тридцать четыре. У неё была мать, сестра, кошка по имени „Печенька“. Когда она умерла, я была там».
Рука Кайла замерла. «Я не —»
«Ты сделал это». — Ангел сказала. Её серые глаза были как лёд. — «Я видела. Твоя душа чёрная, Кайл Спенсер. Как обгоревшее дерево. Как запёкшаяся кровь».
Кайл начал дрожать. Его губы шевелились, но звука не было.
«Но я пришла не судить тебя». — Ангел сказала. — «Я пришла показать тебе кое-что».
Она протянула руку. На её ладони что-то вращалось — маленькая полупрозрачная сфера, внутри — серый дым.
«Это душа Мисти Дэй». — Ангел сказала. — «Или, точнее — то, что от неё осталось».
Кайл уставился на сферу. Его глаза расширились.
«Что ты сделала?»
«Не я». — Ангел сказала. — «Она сама. Она продала себя тому Змею — свою память, свою свободу, своё „я“ — в обмен на силу. Каждый раз, когда она возвращалась из смерти, она обменивала что-то. Теперь у неё почти ничего не осталось».
«Ты лжёшь». — Голос Кайла охрип.
Ангел не ответила. Она только подняла сферу чуть выше. В сером дыме Кайл увидел образ — Мисти стояла перед красным зеркалом, её глаза были красными.
«Она становится его». — Ангел сказала. — «И она даже не знает. Сатана мстит моему сыну за отречение, вернувшись за душой его девушки, пожирая, понемногу, изнутри».
Кайл упал на колени. Его колени ударились о пол с глухим звуком. Его лицо утонуло в ладонях, плечи дрожали.
Ангел смотрела на него. Её выражение не изменилось.
«Ты хотел ее». — Она сказала. — «Но ты никогда по-настоящему никого не любил. Ты любил обладание. Ты любил быть любимым. А теперь посмотри — что ты получил?»..

[yosae32sinsa]

#сиквел
Королевство Красных Зеркал Тьмы
2: Кровь и Пепел
+!18!
Глава десятая

Майкл Лэнгдон стоял в ванном уголке квартиры-комнатки, глядя на своё отражение в запотевающем зеркале.
Вода в душе всё ещё шумела — он не потрудился закрыть кран. Пар оседал на коже, каплями стекал по мускулистым плечам, по шрамам, оставшимся от бесчисленных битв. Но его глаза не видели ни шрамов, ни воды, ни пара. Они были прикованы к одной точке — к маленькому пузырьку, стоящему на полке рядом с раковиной.
Тест на фертильность. Он купил его в аптеке на углу, в квартале от Хогвардса, где они жили с Мисти, в пограничье Красного Зеркала. Аптекарь смотрел на него странно — антихрист, покупающий тест на фертильность в три часа ночи уставшим мужчиной, у которого под глазами залегли тёмные круги. Но Майкл не обращал внимания. Он вообще перестал обращать внимание на такие мелочи.
Он ждал.
Прошло четыре минуты. Майкл перевернул пузырёк.
Одна полоска.
Всего одна.
Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Вода в душе всё ещё текла, пар заполнял комнату, как дыхание какого-то огромного зверя, затаившегося в стенах. Майкл смотрел на одну полоску, и внутри него что-то ломалось — медленно, пласт за пластом, как тектонические плиты под землёй.
Он не должен быть бесплодным. Он —когда-то - сын Сатаны, а теперь - слуга Ангела Смерти, существо, способное на всё. Его сила не знала границ. Его кровь была кровью падшего духа. Его семя должно было быть способно создать новую расу, новый мир, новую эпоху.
Одна полоска.
Майкл сжал пузырёк в кулаке. Пластик хрустнул, порезал кожу, но он не почувствовал боли. Кровь смешалась с водой в раковине, стекая в слив тонкой красной струйкой.
Он вышел из ванной, на ходу натягивая джинсы и чёрную футболку. Мисти спала в углу — он слышал её ровное дыхание, видел, как под одеялом поднимается и опускается её плечо. Она была прекрасна даже во сне. Золотисто-светленькие волосы разметались по подушке, как растопленный мёд. Губы были слегка приоткрыты. Она спала без снов — или, по крайней мере, без снов, которые она помнила.
Майкл смотрел на неё, и в его груди что-то сжималось.
Он не сказал ей о тесте. Он не сказал ей, что подозревал, что что-то не так уже несколько недель. Он не сказал ей, что каждая их близость, каждый раз, когда он изливался в неё, он ждал. Ждал, что что-то произойдёт. Что-то зародится. Что-то вырастет.
Ничего не происходило.
Ничего.
Он вышел в портал, тихо закрыв за собой дверь. На улице Лос-Анджелеса было тепло даже ночью — асфальт ещё хранил дневное тепло, воздух пах выхлопными газами и цветущими жакарандами. Майкл шёл по улице без цели, руки в карманах, светлые волосы развевались на ветру.
Он не знал, куда идёт.
Пока не оказался перед входом в бар на Голливудском бульваре — тёмное место, где собирались такие же потерянные души, как он сам. Он вошёл. Сел за стойку. Заказал виски.
— Двойной, — сказал он бармену.
Бармен — мужчина с татуировками на руках и усталыми глазами — налил ему. Майкл выпил залпом, даже не поморщившись. Алкоголь обжёг горло, растёкся по пищеводу, но не притупил боль.
— Ещё.
Он пил, пока не почувствовал, что мир начал расплываться по краям. Только тогда он позволил себе подумать о том, что означала эта злосчастная одна полоска.
Он бесплоден.
Это было не просто проклятие. Это было унижение. Это было доказательство того, что он не всемогущ, что он не идеален, что он — не что иное, как сломанная игрушка в руках Змея.
И где-то в глубине его сознания, в самой тёмной части его души, что-то начало шевелиться. Что-то холодное. Что-то злое.
Он должен был узнать, почему.

Глава одиннадцатая

Бармен был полезен.
Точнее — бармен был напуган. Майкл не спрашивал мягко. Он схватил его за горло, приподнял над стойкой, и голосом, в котором не было ничего человеческого, спросил, выпив еще один стакан:
— Кто проклинает? Кто в этом городе может украсть мужское плодородие?
Бармен — его звали Джерри, он знал всех в этом районе, он знал, кто приходит и уходит, кто покупает и продаёт, кто живёт и кто умирает — рассказал ему о толстяке.
— В Новом Орлеане, — прохрипел Джерри, пока Майкл сжимал его горло. — Он там. Толстый. Очень толстый. Говорят, он может всё. Говорят, он проклинает. Говорят...
Майкл отпустил его. Бармен упал на пол, хватая ртом воздух.
— Как его найти?
— Он... он в старом магазине на Рампарт-стрит. Не спрашивай как — просто иди, и найдёшь. Он найдёт тебя.
Майкл вышел из бара. В его голове был план.
Через два дня он был в Новом Орлеане.
Город пах гниющими лилиями и живым дождём — тот самый запах, который Сатана описывал, когда говорил о Мисти. Майкл шёл по улицам, чувствуя, как что-то внутри него сжимается. Этот город был её городом. Этот воздух был её воздухом. Здесь она умерла в первый раз. Здесь она воскресла. Здесь она стала той, кем стала.
Он нашёл магазин без труда.
Это было старое здание с облупившейся краской и витриной, за которой не было ничего, кроме пыли и паутины. Вывеска над входом гласила: «Карнавальные принадлежности Хьюберта». Но Майкл чувствовал, что за этим фасадом скрывалось нечто другое.
Он толкнул дверь.
Внутри пахло жиром и специями. Воздух был густым, как сироп. Майкл прошёл через тёмный коридор и оказался в комнате, где сидел толстяк.
Он был огромен. Майкл видел многое — демонов, монстров, существ из самых глубоких слоёв ада. Но этот человек... он был почти нереальным в своей огромности. Его тело занимало половину комнаты, жир свисал с рук, с живота, с лица. Маленькие глазки смотрели на Майкла с любопытством и жадностью.
— Майкл Лэнгдон, — сказал толстяк. Его голос был мягким, почти нежным. — Я ждал тебя.
— Ты знаешь, кто я?
— Конечно. Сын Сатаны. Предатель. Убийца. Любовник болотной ведьмы. — Толстяк улыбнулся. Эта улыбка собрала на его лице бесчисленные складки жира. — И, как я слышал, бесплодный.
Что-то в груди Майкла вспыхнуло. Он шагнул вперёд, и его рука потянулась к горлу толстяка.
— Ты проклял меня.
— Я сделал то, о чём меня попросили. — Толстяк не отстранился. — Один красивый мальчик с голубыми глазами. Кайл Спенсер. Он хотел, чтобы ты никогда не смог оплодотворить Мисти Дэй. Он заплатил.
Майкл замер. Его рука остановилась в воздухе.
Кайл.
Кайл Спенсер.
Тот, кого Мисти воскресила. Тот, кто был одержим ею. Тот, кого Майкл считал сломанным, но не опасным.
Кайл сделал это.
— Ты можешь снять проклятие? — спросил Майкл.
— Могу. — Толстяк пожал плечами, это движение на его теле было как землетрясение. — Но не буду.
— Почему?
— Потому что я голоден. — Толстяк улыбнулся снова. — Я всегда голоден. Мой брат, — он похлопал себя по животу, — он тоже всегда голоден. И мы не откажемся от угощения.
Майкл понял.
Он слышал о таких существах. Демоны, которые питались не душами, не кровью, не страхом. Они питались плотью. 
— Ты хочешь, чтобы я накормил тебя, — сказал Майкл.
— Я хочу, чтобы ты накормил нас. — Толстяк облизнул губы. — Хорошо. Очень хорошо. Ты — антихрист. Твоя плоть... она должна быть особенной. Деликатес.
Майкл смотрел на него.
— Я принесу тебе еду, — сказал он. — Много еды. Но не демоническую.
— Что? — Толстяк нахмурился.
— Изысканный фастфуд. — Майкл говорил медленно, как будто объяснял ребёнку. — Я слышал, в Новом Орлеане есть места, где подают изысканный фастфуд. Бургеры с трюфелями. Картофель фри с золотом. Милкшейки с ванилью из Мадагаскара. Я принесу тебе это. Много. Очень много.
Толстяк смотрел на него. Его маленькие глазки мерцали.
— Изысканный... фастфуд?
— Да. — Майкл улыбнулся. Эта улыбка была холодной, как лёд. — Ты никогда не пробовал такое. Я обещаю.
Толстяк колебался. Его живот урчал — громко, как далёкий гром. Его брат-паразит шевелился под кожей, как будто тоже думал.
— Хорошо, — сказал наконец толстяк. — Принеси мне это. Изысканный фастфуд. Много. Если мне понравится... если мой брат насытится... я сниму проклятие.
Майкл кивнул.
Он вышел из магазина и направился к ближайшему ресторану.

Глава двенадцатая

Майкл вернулся через час с двадцатью пакетами еды.
Он не жалел денег. Он купил всё, что мог найти: бургеры с мраморной говядиной и трюфельным майонезом, картофель фри, посыпанный съедобным золотом, луковые кольца в кляре из шампанского, милкшейки с ванилью из Мадагаскара и шоколадом из Бельгии, пиццу с сыром буффало и икрой, тако с лобстером и чёрной икрой, хот-доги с вагю и трюфельной горчицей.
Он принёс всё это толстяку.
Толстяк смотрел на гору еды с жадностью, которая граничила с безумием. Его ноздри раздувались, слюна текла по подбородку, капала на его огромный живот.
— Ешь, — сказал Майкл.
Толстяк начал есть.
Он ел быстро, жадно, запихивая в рот бургеры целиком, проглатывая картофель фри горстями, запивая всё милкшейками. Его брат-паразит тоже ел — маленькая голова на животе открывала рот, и толстяк скармливал ему куски, как птица птенцу.
Майкл стоял и смотрел.
Он ждал.
Толстяк ел час. Два. Три. Гора еды уменьшалась, но его аппетит не уменьшался — наоборот, он раздувался, как воздушный шар, кожа натягивалась, становилась блестящей, как перекачанный воздушный шар.
— Ещё, — сказал толстяк. — Ещё!
— Больше нет, — сказал Майкл.
— Тогда принеси ещё! — Толстяк попытался встать, но его тело не слушалось. Он был слишком тяжёлым, слишком раздутым. — Я голоден! Я всегда голоден!
— Ты не голоден, — сказал Майкл. — Ты проклят.
Толстяк замер.
— Что ты сказал?
— Ты проклят своим собственным голодом. — Майкл шагнул ближе. — Ты ешь, но не насыщаешься. Ты пьёшь, но не утоляешь жажду. Ты никогда не сможешь насытиться, потому что ты заговорен.
— Нет... — Толстяк попытался отползти, но его тело было слишком тяжёлым. — Нет, это не так...
— Это так. — Майкл смотрел на него без жалости. — Ты проклял меня. Теперь я накладываю порчу на тебя. Ты будешь есть, пока не лопнешь. Ты будешь жрать, пока твой брат не взорвётся от жира. Ты умрёшь от собственного голода.
Толстяк закричал.
Этот крик был ужасен — как крик раненого животного, как крик человека, которого сжигают заживо. Его живот начал дрожать, кожа натянулась до предела, и маленькая голова его брата начала кричать вместе с ним.
А потом живот лопнул.
Кровь, жир, внутренности — всё это выплеснулось наружу, залило пол, стены, Майкла. Толстяк упал на пол, его тело содрогалось в конвульсиях, его брат-паразит — то, что от него осталось — медленно затихал.
Майкл стоял в луже крови и смотрел.
Он чувствовал, как что-то внутри него меняется. Что-то тёмное, холодное, что-то, что он пытался подавить в себе.
Проклятие было снято.
Он знал это. Чувствовал это.
Но он также ощущал, что что-то ещё изменилось. Что-то в самой ткани реальности.
Где-то в другом месте, в другом городе, Кайл Спенсер почувствовал, как что-то оборвалось внутри него. Как будто нить, связывавшая его с толстяком, порвалась.
И он понял.
Проклятие снято.
Майкл Лэнгдон снова может иметь детей.
Кайл впал в ярость.

Глава тринадцатая

Мисти Дэй проснулась от того, что что-то было не так.
Она лежала в постели — их постели, той, что они делили с Майклом — но его не было рядом. Простыни были холодными, как будто он ушёл давно. Слишком давно.
Она села, прислушиваясь.
Портал сам собой открылся, и она очутилась... на мраморных плитах, в каком-то заброшенном храме. был тихим. Слишком тихим. Она слышала только своё дыхание и стук собственного сердца.
Коридор был тёмным, но она видела в темноте — ещё одна особенность, которую она приобрела после одного из своих воскрешений.
Она прошла через арки и алтарь.
Никого.
Только в подвале что-то было не так. Дверь была приоткрыта, и оттуда исходил слабый свет — не мистический, а какой-то другой, мерцающий, как свет свечей.
Мисти спустилась.
Внутри стоял Кайл Спенсер.
Он был не один. Вокруг него, в круге, стояли люди — или то, что когда-то было людьми. Их глаза были пустыми, их тела — измождёнными, их губы шевелились, произнося слова, которых Мисти не понимала.
Кайл стоял в центре круга. В его руках была книга — старая, с тёмной обложкой, исписанной символами, которые, казалось, двигались, когда Мисти смотрела на них.
— Кайл? — сказала Мисти.
Он обернулся.
Его голубые глаза были безумными. Его лицо было бледным, как у мертвеца. Его губы были растянуты в улыбке, которая не имела ничего общего с человеческой.
— Мисти, — сказал он. — Ты пришла.
— Что ты делаешь?
— Я создаю ковен. — Кайл улыбнулся шире. — Ковен в честь Баала. В честь того, кто даст мне силу. В честь того, кто поможет мне получить тебя.
Мисти почувствовала, как что-то холодное сжимается в её груди.
— Кайл, нет! Майкл - мой муж. Все слишком поздно... Ты принял мою дружескую поддержку тогда за влюбленность в тебя... Да и... А как же Зои, Мэдисон? Остановись.
— Нет. — Он покачал головой. — Ты не понимаешь, Мисти. Я играл всеми ими, потому, что хотел забыть тебя, но не мог. Ты никогда не понимала. Я обожаю тебя. Я хочу тебя, с тех пор, как ты воскресила меня. Я люблю тебя больше, чем он. Почему он, а не я?!
— Кайл...
— И теперь, — продолжил он, как будто не слышал её, — я получу тебя. И не услышу твоего "нет"! Я слишком долго ждал... Искал тебя... Баал поможет мне!
Он поднял книгу. Слова, написанные на её страницах, начали светиться — красным, как кровь, как красное зеркало, как глаза Сатаны.
— Баал, — сказал Кайл. — Приди.
Что-то изменилось в комнате. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Свет свечей задрожал. Тени на стенах начали двигаться — не так, как должны двигаться тени, а иначе, медленно, как будто они были живыми.
А потом Мисти увидела.
Из тени вышел маленький демон. Тот самый демон — Баал, тот, кого она видела во сне, тот, кто был заперт в красном зеркале вместе с Сатаной.
Он вырос. Стал больше. Сильнее.
И он смотрел на Мисти с голодом.
— Хорошо, — сказал Баал. Его голос был как масло, как нефть, сочащаяся из-под земли. — Очень хорошо. Я чувствую её. Сильную. Красивую. Она будет моей.
— Нет, — вскрикнула Мисти. — Ты не получишь меня. Кайл! Я НИКОГДА НЕ ЛЮБИЛА ТЕБЯ. Открой портал, проклятый! Выпусти!!!
— Получу, — сказал Баал. — Через него.
Он посмотрел на Кайла.
Кайл улыбнулся. И тоже кивнул, как б говорил: "Никуда ты не денешься, красотка!".
И Баал вошёл в него.
Мисти закричала.

Глава четырнадцатая

Майкл Лэнгдон почувствовал это, когда был в самолёте.
Он летел обратно в Лос-Анджелес. Его руки были в крови — он не успел помыться после того, как толстяк лопнул, — но ему было всё равно. Всё, о чём он думал, была Мисти.
Что-то произошло. Что-то ужасное.
Он чувствовал это в своей крови, в своей кости, в самой глубине своего существа. Связь, которая соединяла его с Мисти, дёрнулась, как будто её тянули.
А потом она оборвалась.
Нет. Не оборвалась. Изменилась. Стала другой.
Что-то было в ней. Что-то чужое. Что-то тёмное.
Баал.
Майкл знал это имя. Он слышал его в красном зеркале — Сатана говорил о маленьком демоне, о черве, о том, кто был на самом дне иерархии Красного Зеркала.
И этот демон теперь был в Мисти, пытаясь доказать Змею, что тоже подчинит себе могучего мистика.
Майкл сжал кулаки. Его ногти впились в ладони, кровь потекла по пальцам. Стюардесса, проходившая мимо, посмотрела на него с тревогой, но он не обратил на неё внимания.
Он должен вернуться. Он должен спасти жену.
Самолёт приземлился через два часа. Майкл вышел первым, не дожидаясь, пока откроются двери, не обращая внимания на крики персонала. Он бежал через аэропорт, через парковку, через улицы Лос-Анджелеса.
Он открыл пересечения порталов и... Искал след Мисти Дэй сорок минут.
Когда он, наконец, нашел тот самый заброшенный храм, услышал звуки - слабые стоны — из подвала.
Майкл пошёл туда.
Он увидел Кайла — или то, что когда-то было Кайлом. Его тело изменилось. Его кожа стала тёмно-красной, покрытой чешуёй. Его глаза были огромными, чёрными, без зрачков. Его руки были тонкими, как ветки, с длинными пальцами, заканчивающимися когтями.
А под ним была Мисти. Она была в слюне и семени ненавистного соперника одновременно и по делам тьмы, и по - мужским.
Она лежала на полу. Её одежда была разорвана так, что были видны соски и спущенные трусики. Её лицо было бледным, как у мертвеца. Её глаза были закрыты, но она дышала — Майкл видел, как поднимается и опускается её грудь. Ее брали на глазах ее мужа. Жестоко, грубо. 
— Мисти! — крикнул Майкл.
Кайл-Баал обернулся.
— А, — сказал он. — Антихрист. Ты пришёл.
— Отпусти её.
— Нет. — Баал улыбнулся чужим лицом — улыбкой, которая не имела ничего общего с человеческой. — Она моя. Я взял её. Я взял её тело, её душу, её...
Майкл не слушал. Он бросился вперёд.
Он ударил Баала_Кайла кулаком в лицо — со всей силой, на которую был способен. Одержимый отшатнулся, но не упал. Он засмеялся.
— Ты думаешь, ты можешь победить меня? — сказал он. — Я — Баал. Я — тот, кто украл смерть. Я — тот, кто даст ей дитя, Я! А не ты!.. Скоро я займу место Змея и... Стану твоим отчимом - смехом прорычала сущность.
Он слез с девушки и расцарапал лицо Лэнгдону.
Майкл ударил его снова. И снова. И снова.
Но Баал был сильнее, чем он думал. Демон, напитанный силой ковена — силой тех людей, которые отдали свои души Кайлу, — был сильнее, чем Майкл ожидал.
Демон схватил его за горло и приподнял над полом.
— Ты думаешь, ты сильный? — прошептал он. — Ты думаешь, ты можешь спасти её? Ты не можешь спасти даже себя.
Майкл задыхался. Тьма начала застилать его зрение. Он слышал, как где-то далеко Мисти зовёт его — или ему казалось, что она зовёт.
А потом что-то произошло.
Свет.
Яркий, белый, чистый свет — свет, который не имел ничего общего с тьмой, которая заполняла комнату. Свет, который прорезал тьму, как нож.
Ангел Смерти стояла в дверях.

Глава пятнадцатая

Она была прекрасна.
Ангел Смерти — с серебряными волосами, собранными в пучок, с бледным лицом, на котором не было никакого выражения, с глазами цвета зимнего утреннего тумана. Она стояла в дверях, и свет, исходящий от неё, заполнял комнату, как вода заполняет сосуд.
— Не тронь ни моего сына, ни его женщину! Баал!.. — сказала она. Её голос был как ледяной клин. — Ты снова здесь.
Баал отшатнулся. Его хватка на горле Майкла ослабла, и тот упал на пол, хватая ртом воздух.
— Ты... — черт смотрел на Ангела с ужасом. — Ты не должна быть здесь...
— Я везде, — сказала та. — Я всегда везде. Я — та, кто забирает души. Я — та, кто ведёт их. Я — та, кто решает, кто живёт и кто умирает.
Она шагнула вперёд.
— Ты украл смерть, Баал. Ты украл души. Ты создал ковен. Ты вселился в человека. Ты изнасиловал плоть.
— Она моя! — закричал Баал одновременно с Кайлом. — Она всегда должна была быть моей! Сатана...
— Сатана не имеет власти здесь. — Ангел подошла ближе. — И Лэнгдон больше не слушается его. Ему хватило сил заперть Змея в Красном Зеркале.
Она протянула руку.
— И ты, Баал, — Свое получишь.
Чудище закричало.
Этот крик был ужасен — как крик всех тех душ, которых он поглотил, как крик всех тех, кого он убил. Его тело начало меняться, сжиматься, возвращаться к изначальной форме — той форме маленького, тёмно-красного демона, который прятался в трещинах красного зеркала.
— Нет! — кричал он. — Нет! Я не хочу! Я не хочу возвращаться!
— Ты не вернёшься, — сказала Ангел. — Ты будешь съеден.
Она посмотрела на Майкла.
— Сын мой, ты знаешь, что делать.
Майкл поднялся с пола. Его горло болело, его тело было покрыто синяками и кровью, но он стоял.
Он знал, что делать.
Он подошёл к Баалу — к снова маленькому заморышу ада, который теперь дрожал на полу, — и схватил его. Баал попытался вырваться, но Майкл держал его крепко.
— Ты хотел её, — сказал Майкл. — Ты хотел её тело, её душу, за это я не оставлю тебе даже милости... препираться с моим вездесущим папашей в вечном огне.
Он сжал личину Кайла сильнее.
— Ты будешь съеден.
Он открыл рот — и Баал закричал.
Майкл съел его.
Это было не физическое поедание — это было что-то другое, что-то более глубокое. Он поглотил Баала, впитал его в себя, как будто демон был не более чем куском плоти.
Баал исчез.
Майкл стоял в комнате, тяжело дыша. Его тело дрожало. Его руки были в крови — крови Баала, крови Кайла, крови толстяка.
Ангел смотрела на него.
— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.
Майкл обернулся к Мисти.
Она всё ещё лежала на полу. Её глаза были открыты, но она не двигалась. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он никогда раньше не видел.
Страх.
— Мисти, — сказал Майкл. — Я...
— Ты съел его, — прошептала она. — Ты съел демона.
— Да.
— Ты... ты...
Кайл, лишившись наполнения, лег замертво, вместе со всей свитой.
Она замолчала.
Майкл подошёл к ней. Он опустился на колени рядом с ней, взял её руку в свою.
— Я так боялся за тебя, — сказал он. —Я никогда не хотел, чтобы ты...
— Я знаю, — сказала Мисти. — Я знаю.
Ангел подошла к ним.
— Она была ранена, — сказала Ангел. — Не физически. Духовно. Баал пытался овладеть ею. Он почти преуспел.
— Что я могу сделать? — спросил Майкл. — Как я могу её спасти?
Ангел помолчала.
— Есть ритуал, — сказала она. — Ритуал искупления. Кровью. Ты должен совершить его.
— Что за ритуал?
— Ты должен отдать свою кровь. Ты должен подарить ее первым жертвам Сатаны, что раскаялись, но все равно были им поглощены. — Ангел смотрела на него.
Майкл смотрел на неё.
— Я сделаю это, — сказал он.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросила Ангел. — Простив жертв Змея, дороги нет. Ты станешь врагом ада.
— Я уже враг ада, — сказал Майкл. — Ведь я убиваю преступников. Но прощать... Это что-то новенькое... Да будет воля твоя, Мать!
Ангел улыбнулась. 
— Тогда начнём.

Глава шестнадцатая

Ритуал был прост.
Майкл стоял перед Ангелом, держа Мисти на руках. Она была слабой, её тело дрожало, но она была жива. Она смотрела на него с любовью и страхом.
Ангел протянула ему нож.
— Порежьте свою ладонь, — сказала она. — Пролейте свою кровь на друг друга.
Майкл взял нож. Он порезал свою ладонь — глубоко, так, чтобы кровь текла свободно. Затем он прижал ладонь к груди Мисти, к тому месту, где билось её сердце. Она сделала то же самое.
— Я, Майкл Лэнгдон, — сказал он, — Отдаю свою кровь во ПРОЩЕНИЕ предательства Иуды Искариота. Да прольется капля из Мисти Дэй за помилование суда Понтия Пилата. 
Кровь текла по его руке, капала на Мисти, впитывалась в её кожу.
Ангел кивнула.
— Они услышали. Они ушли из ада за твое прощение! Ты все сделал правильно.
Свет вокруг неё усилился. Майкл почувствовал, как что-то меняется внутри него — как будто часть его души, та часть, что была связана с Сатаной, отрывается окончательно, сгорает, превращается в пепел.
Боль была сильной. Но он терпел.
Мисти закричала.
Из её тела начал выходить дым — чёрный, густой, зловонный. Дым Баала, остатки духа Змея. Дым, который они оставили в ней, когда пытались проникнуть в нее.
Дым поднимался к потолку, кружился, формировал образы — лица, тела, крики. А потом исчез.
Мисти затихла.
Майкл смотрел на неё.
Она открыла глаза. Её глаза были ясными — серо-зелёными, как всегда. Не красными. Не тёмными. Её глазами.
— Майкл, — прошептала она.
— Я здесь, — сказал он. — я так спешил и не успел... Я никогда себе не прощу... Молю, прости, что опоздал!
Ангел приблизилась.
— Она исцелена, — сказала она. — Ты спас её. Ты спас себя.
— Что теперь? — спросил Майкл.
Ангел помолчала.
— Теперь будет война, — сказала она. — Сатана узнает о том, что ты сделал. Он узнает, что ты вывел с преисподни двух его пленников. Он узнает, что ты убил Баала. Он узнает, что ты спас Мисти.
— И что?
— И он объявит тебе войну. — Ангел смотрела на него. — Вызов, который ты не сможешь выиграть в одиночку.
Майкл кивнул.
Он знал это. Он всегда знал это.
Он повернулся к Мисти.
— Ты должна уехать, — сказал он. — Ты должна быть в безопасности.
— Нет, — сказала Мисти. — Я не оставлю тебя.
— Ты должна, любимая. — Майкл взял её лицо в свои руки. — Ты - моя жена, у нас... будет ребенок, если захочешь, когда я вернусь и все закончится, ты должна жить и ждать меня. Если хочешь. И помнить. Ты — всё, что у меня есть.
— Майкл...
— Пожалуйста.
Мисти смотрела на него долго. А потом кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо.
Майкл повернулся к Ангелу.
— Есть ковен, — сказал он. — Шабаш Корделии. Я пытался с ними договориться когда-то... Дамочки строптивые, но Мисти они примут, смогут защитить её.
Ангел кивнула.
— Я отведу её туда.
Майкл посмотрел на Мисти в последний раз.
— Я буду помнить тебя, — сказал он. — Ты — самое прекрасное, что есть во всех порталах. Ты — единственное, что дает дыхание моему сердцу.
Мисти заплакала.
— Береги себя, — сказала она.
— Я постараюсь. — Майкл улыбнулся. 
Он поцеловал её.
Поцелуй был солёным от слёз. 
А потом Ангел открыла врата.
Мисти исчезла.
Майкл стоял в пустой комнате. Кровь на его руках начала засыхать. Его тело болело. Его душа была изранена.
Но он был жив.
И он был готов.
Он повернулся к Матери.
— Открой врата к Сатане, — сказал он. — Я готов.
Она смотрела на него.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросила она. — Ты понимаешь, что ты идёшь на дуэль, которую можешь не выиграть, хоть я и помогу, конечно?
— Я понимаю.
— Ты понимаешь, что Сатана — твой отец? Что он знает тебя лучше, чем кто-либо? Что он знает все твои слабости?
— Я понимаю.
— Ты понимаешь, что ты можешь умереть?
Майкл улыбнулся.
— Я уже умер, — сказал он. — Много раз. Совестью. Сердцем. Рассудком. И каждый раз я возвращался. Потому что я знал, что есть Мисти.
Он посмотрел на врата, которые начали открываться — врата в ад, врата к Сатане.
— Теперь она ждёт меня в другом месте. И я вернусь к ней.
Он шагнул вперёд.
— Открой врата.
Ангел кивнула.
Врата открылись.

Эпилог

В аду было темно.
Сатана сидел на троне из костей и пепла. Его глаза — красные, как красное зеркало, — смотрели на врата, которые открывались перед ним.
Он чувствовал его.
Майкла.
Своего сына.
Предателя.
Сатана улыбнулся.
Эта улыбка была ужасна — как улыбка змея, который знает, что его добыча уже мертва, но всё ещё хочет поиграть с ней.
— Добро пожаловать домой, — сказал он. — Сын мой.
Майкл шагнул из врат.
Он был один. Без оружия. Без армии. Без союзников.
Но он не был одинок.
Потому что в его сердце была Мисти.
И этого было достаточно.
— Я пришёл не домой, — сказал Майкл. — Я пришёл закончить то, что начал.
Сатана засмеялся.
— Ты? Закончить? Ты — ничто. Ты — прах. Ты —...
Майкл шагнул вперёд.
— Я — не твой сын, напомню, — сказал он. — Я — сын Ангела Смерти. Я — тот, кто съел Баала. Я — тот, кто простил твои трофеи.
Он посмотрел на Змеи.
— И я — тот, кто угомонит тебя.
Сатана перестал смеяться.
— Ты не победишь, — сказал он. — Ты не можешь совладать со мной. Я — Сатана. Я — владыка ада. Я —...
— Ты — для меня ничто, — сказал Майкл. — Ты — подражатель. Ты — лжец. Ты — то, что было, но больше не будет.
Он поднял руку.
— Я — будущее.
Сатана закричал в ярости.
Этот крик был слышен во всех уголках ада — во всех уголках мира. Крик ярости. Крик боли. Крик поражения.
Майкл Лэнгдон стоял в аду, и тьма отступала перед ним.
Война началась.

Продолжение следует...

[yosae32sinsa]

Королевство Красных Зеркал Тьмы 3: Кровь и Пепел

Глава семнадцатая: Битва в зеркале

У ада не было времени.
Эта мысль снова и снова всплывала в голове Майкла, как гвоздь, вбиваемый в череп. Ни рассвета, ни луны, ни вращения звёзд — только вечное, пульсирующее красное свечение, сочащееся из каждого угла красного зеркала, как гной из раны.
Под ногами красные кристаллы издали резкий звук — как будто он наступил на бесчисленные осколки костей.
Змей смотрел на него. В этих глазах что-то двигалось — не сила, не ярость, а нечто более древнее и более хрупкое. Страх. Но не страх смерти. Страх перед чем-то, что он уже предвидел, но не мог предотвратить.
«Ты убил Баала», — сказал Змей. «Это жалкое маленькое существо. Ты съел его, как кусок гнилого мяса».
«Он заслужил это».
«Да. Он заслужил». — Уголок рта Змея искривился в улыбке, но улыбка раскололась посередине, как разбитое зеркало. «Но знаешь, Майкл? Он тоже когда-то был мной. Много лет назад, когда я ещё был на небесах, когда я ещё был Люцифером, я тоже был маленьким, голодным и глупым».
«Ты пытаешься вызвать у меня жалость».
«Нет. Я пытаюсь заставить тебя понять». — Змей поднялся с трона. Его тело дрожало, чешуя отпадала одна за другой, обнажая бледную, как мертвечина, кожу. «Я не всегда был таким. Когда-то я был светом. Когда-то я был утренней звездой. Когда-то я был самым любимым ангелом Бога».
«Это было очень давно».
«Да. Очень». — Змей опустил голову, посмотрел на свои руки. Те пальцы — когда-то державшие ключи от врат рая, теперь остались лишь костями с обломанными ногтями. «Но память осталась. Эти воспоминания гложут меня, Майкл, как черви. Я каждый день помню, каково это — падать. Пламя лизало мои крылья, тащило меня с облаков в бездну. Я каждый день помню лицо Бога — то лицо, которое смотрело на моё падение без единой капли жалости».
Майкл остановился. Что-то в его груди шевельнулось. Что-то, чего он не хотел признавать.
Сострадание.
«Ты выбрал падение», — сказал он, но голос его звучал тише, чем прежде.
«Да. Я выбрал». — Змей поднял голову, и в этих красных глазах что-то блеснуло. «Я выбрал свободу. Я выбрал бунт. Я выбрал стать своим собственным богом. Но я не выбрал цену. Я не выбрал вечность в темноте. Я не выбрал гнить в красном зеркале».
«Поэтому ты позволил Баалу тоже гнить».
«Баал выбрал свой путь. Как и я выбрал свой».
«Баал не выбирал. Ты обманул его».
Змей замолчал на мгновение. Затем рассмеялся. Этот смех был ещё более сломленным, ещё более отчаянным, чем прежде.
«Да. Я обманул его. Как обманывал всех. Как обманул тебя».
Майкл стоял там, в бездне красного зеркала, лицом к лицу со своим создателем — или, вернее, своим отцом. Змей ждал. Он ждал следующего шага Майкла. Он ждал суда.
Но Майкл не двигался.
Он просто смотрел. Смотрел на разрушение Змея, на его упадок, на его отражение в красном зеркале — то, что когда-то было Люцифером, а теперь осталось лишь пустой оболочкой.
«У тебя есть ещё что сказать?» — спросил Майкл.
Змей посмотрел на него. Эти глаза — глаза, которые когда-то заставляли бесчисленные души дрожать, — теперь были лишь двумя слабыми красными огоньками.
«Есть», — сказал Змей. «Я хочу сказать… я устал».
Майкл молчал.
«Я устал, Майкл. Я устал от этой игры. Я устал быть запертым в красном зеркале, устал смотреть на тебя и на мою человечность — те чувства, которых я никогда не смогу понять, — устал смотреть, как ты любишь эту женщину, устал смотреть, как ты предаёшь меня». — Голос Змея начал дрожать. «Я устал существовать».
«Ты просишь меня убить тебя».
«Нет». — Змей покачал головой, это движение было медленным, как в болоте. «Я прошу тебя… позволить мне исчезнуть. Не умереть. Смерть — это способ существования. Я просто хочу перестать существовать. Хочу стать ничем. Хочу стать тем, чего никогда не было».
Майкл смотрел на него. Он думал — это ловушка? Змей ударит в последний момент, как делал всегда? Но когда он смотрел в эти глаза — разбитые, потускневшие, лишённые всякого света — он знал, что это правда.
Змей действительно хотел исчезнуть.
И это пугало Майкла больше, чем любая сила.
«Ты понимаешь, что это значит?» — спросил Майкл. «Если ты исчезнешь, всё красное зеркало рухнет. Все души, которые ты здесь заточил — те, кого ты поглотил, кого мучил, — освободятся».
«Я знаю».
«Куда они пойдут?»
«В рай. В ад. Я не знаю. Мне всё равно». — Змей закрыл глаза. «Может, они начнут заново. Может, они, как и ты, найдут что-то… что-то более важное, чем существование».
«Ты не хочешь узнать?»
«Нет». — Змей открыл глаза. В них было странное спокойствие, как море после бури. «Я хочу узнать другое».
«Что?»
«Будешь ли ты меня оплакивать?»
Майкл замолчал. Красное зеркало пульсировало вокруг него. Заточённые души шептали в глубине, как бесчисленные змеи, скользящие в темноте.
«Нет», — сказал Майкл. «Я не буду тебя оплакивать».
Змей улыбнулся. Эта улыбка больше не была сломленной, не была отчаянной. Это была просто улыбка — усталая, принимающая, странно спокойная.
«Хорошо», — сказал он. «Тогда этого достаточно».

Глава восемнадцатая: Ложь и клетка

Майкл стоял перед Змеем, его рука лежала на поверхности красного зеркала. Зеркало дрожало под его ладонью, как сердце, готовое остановиться.
«Знаешь», — сказал Майкл, — «я когда-то ненавидел тебя».
«Я знаю».
«Я ненавидел тебя за то, что ты создал меня. За то, что дал мне это существование — это получеловеческое, полудемоническое, вечно никому не принадлежащее. Я ненавидел тебя за то, что ты пытался насмехаться над моей любовью к Мисти, использовать как инструмент».
Змей не ответил.
«Но больше всего я ненавидел тебя», — продолжил Майкл, — «за то, что ты заставил меня поверить, что я твой сын. Ты заставил меня поверить, что моя сущность зла. Ты заставил меня поверить, что что бы я ни делал, что бы ни выбирал, я — твоё творение, навсегда неспособное избавиться от твоей тени».
«Я никогда тебе не лгал», — сказал Змей.
«Ты сказал, что ты мой отец».
«Я твой отец».
«Нет». — Майкл покачал головой. Его голос был спокойным, и это спокойствие было страшнее ярости. «Ты не отец. Отец — это не создатель. Отец — это воспитатель. Отец — это защитник. Отец — это тот, кто протягивает руку, когда ты падаешь. Отец — это тот, кто смотрит, как ты растёшь, кто исправляет тебя, когда ты ошибаешься, и гордится тобой, когда ты добиваешься успеха».
Он посмотрел на Змея.
«Ты никогда не делал ничего из этого».
Глаза Змея мигнули. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать — возразить, оправдаться, сплести очередную ложь, как делал всегда, — но не сделал этого.
Потому что Майкл говорил правду.
«Поэтому», — сказал Майкл, — «я решил больше не ненавидеть тебя. Потому что ненавидеть тебя — значит, ты всё ещё занимаешь место в моей жизни. Ненавидеть тебя — значит, ты всё ещё важен».
Он поднял руку. Поверхность красного зеркала начала таять под его ладонью, как лёд под весенним солнцем.
«Кем ты меня сделал, мне всё равно. Во что ты заставил меня поверить, мне тоже всё равно. Потому что всё это в прошлом. Я больше не твой сын. Я больше не тот, кто сидел на твоём троне, носил твою одежду, произносил твоё имя».
Змей смотрел на него. В этих красных глазах что-то двигалось — не страх, не ярость, а что-то странное. Похожее на облегчение.
«Что ты собираешься делать?»
«Я заставлю тебя исчезнуть. Но не убивая тебя. Убить тебя — значит, ты всё ещё существуешь. Убить тебя — значит, ты всё ещё часть моей истории».
Рука Майкла продолжала двигаться по красному зеркалу. Поверхность начала раскалываться, от центра к краям расходились бесчисленные мелкие трещины.
«Я заточу тебя. Внутри себя. В месте, куда могу дотянуться только я. Ты будешь существовать, но не будешь существовать. Ты будешь жить, но не будешь жить. Ты будешь знать всё, но не сможешь ничего сделать».
Глаза Змея расширились. На этот раз это был страх.
«Ты не можешь —»
«Могу».
«Ты сойдёшь с ума —»
«Я уже сходил», — сказал Майкл. «Много раз. Каждый раз выживал».
«Тебя поглотят —»
«Не поглотят».
Трещины на красном зеркале расширились. Змей начал отступать, но его тело было слишком слабым, чешуя отпала слишком сильно. Он споткнулся, упал на край трона.
«Прошу тебя», — сказал Змей.
Майкл посмотрел на него. Это был первый раз — первый раз, когда Змей умолял его.
«О чём?»
«Прошу, не делай этого. Прошу, дай мне… дай мне конец. Настоящий конец».
Майкл не ответил. Он просто смотрел на Змея — на его сломленное, увядшее, когда-то бывшее Люцифером существо — и принял решение.
«Нет», — сказал он.
Красное зеркало раскололось.
Змей закричал — его тело втягивалось в Майкла, как вода в пересохшее русло. Его крик эхом отдавался в глубине красного зеркала, всё дальше, всё тише, пока не превратился в низкий гул — гул, который никогда не прекратится и никогда не будет услышан.
Майкл стоял в руинах красного зеркала. Его тело горело. Его душа кричала. Где-то внутри него Змей бился, рвал, пытался вырваться.
Но Майкл не выпустил его.
Он заточил его внутри себя — в своих костях, в своей крови, в каждой своей клетке. Он будет существовать вечно. Он будет вечно смотреть, чувствовать, знать всё. Но он никогда не сможет действовать. Никогда не сможет говорить. Никогда не сможет никому навредить.
Это была его клетка.
И его победа.

Глава девятнадцатая: Останки бессмертных

Когда Майкл вышел из красного зеркала, ад рухнул за его спиной.
Не по-настоящему рухнул — ад не может рухнуть. Ад — это концепция, состояние, вечное существование. Но красное зеркало рухнуло. Та красная кристаллическая структура, что когда-то заточила Сатану, заточила Баала, заточила бесчисленные души, рассыпалась, как стекло, когда Майкл вышел.
Те души — те, что были заточены в красном зеркале, — хлынули из разбитого зеркала. Они были как чёрный дым, как бесчисленные змеи, как река, текущая вспять, поднимающаяся из глубин ада.
Куда они пойдут, Майкл не знал. Ему было всё равно.
Он вышел из врат ада.
Человеческий мир развернулся перед ним. Но это был не тот мир, который он покинул.
Небо было залито странным красным. Не закат, не кровавая луна, а более фундаментальный, более неестественный красный — как будто само небо кровоточило. Города горели, но огонь был не обычным. Он пульсировал, как живое существо, как будто из другого мира выползли создания.
На улицах Майкл увидел их.
Гули.
Не зомби. Не восставшие мертвецы. А нечто более древнее, более тёмное, более разумное. Это были остатки душ, которые когда-то были поглощены Сатаной, заточены в красном зеркале, а теперь освобождены. У них не было тел, не было формы — только вечный голод: голод по жизни, по плоти, по существованию.
Но они не были глупы.
Они бродили по углам улиц. Они ждали в тенях. Они наблюдали. Они считали. Они знали, кто они, знали, чего хотят, знали, как это получить.
Майкл смотрел на них. Внутри него Змей шептал:
«Видишь? Вот что ты освободил. Вот что ты создал».
Майкл не ответил. Он просто стоял там, глядя на гулей, бродящих под красным небом.
И тогда он принял решение.
Ему нужна была армия.

Глава двадцатая: Древние боги и останки

«Знаешь, что гули ненавидят больше всего?»
Майкл стоял в заброшенной церкви. Это была не обычная церковь — когда-то это был подземный склеп, позже превращённый в тайное место поклонения. Те, кто когда-то молился здесь — древние, маргинальные, забытые секты, — оставили свои следы. Резьба на стенах, символы на полу, высохшая кровь на забытом алтаре.
Перед Майклом стояли двенадцать гулей.
У них не было имён. Когда-то у них были имена, были личности, были кем-то — отцами, матерями, детьми, любовниками, убийцами, святыми. Но теперь они были просто гулями. Просто голодными, разумными, вечными останками.
Но они были другими.
Эти гули не хотели есть людей. Они не хотели пожирать жизнь. Они хотели уничтожить Сатану.
«Вы когда-то были его», — сказал Майкл. «Вы когда-то были поглощены им, заточены им, использованы им как топливо. Вы помните это чувство. Чувство быть разорванным, поглощённым, переваренным, навечно запертым в красном зеркале».
Гули не ответили. Но они смотрели на него. Их глаза — если эти пустоты можно назвать глазами — были устремлены на него.
«Вы ненавидите его», — сказал Майкл. «Не потому, что я говорю вам ненавидеть. А потому, что вы действительно ненавидите. Вы ненавидите его больше, чем кого-либо, что-либо».
Один гуль двинулся вперёд. Его голос был как ветер сквозь сухие ветви:
«Ты… знаешь… что-нибудь… о… ненависти…»
«Я знаю», — сказал Майкл. «Он создал тебя. Он дал тебе существование. А потом он поглотил тебя. Он сделал тебя тем, что ты есть. Он сделал тебя гулем».
Гуль замолчал на мгновение. Затем сказал:
«Да».
«Тогда», — сказал Майкл, — «помогите мне. Помогите мне создать армию. Помогите мне уничтожить его».
«Уничтожить его… ты уже… заточил его…»
«Заточение — не уничтожение. Пока он во мне, он существует. Пока он существует, он может вырваться. Пока он может вырваться, он всегда угроза».
Майкл шагнул вперёд. Он протянул руку. На его ладони что-то формировалось — символ, печать, вызов, нарисованный его собственной кровью.
«Мне нужны вы. Ваши знания, ваша сила, ваша ненависть к Сатане. Мне нужна ваша помощь, чтобы создать армию. Армию из гулей, из древних богов, из всех, кого он ранил».
Гули смотрели на него.
И затем, медленно, один за другим, они опустились на колени.

Глава двадцать первая: Святые в крови

«Знаешь, что самое ироничное?»
Майкл стоял в комнате, полной книг. Это были не обычные книги — древние, забытые, запрещённые тексты. Дневники святых. Трактаты еретиков. Обрывки сожжённых библиотек. Эти вещи не должны существовать. Они должны были быть уничтожены, забыты, сметены в мусорную корзину истории.
Но они были здесь.
Перед Майклом сидел человек — или, вернее, тот, кто когда-то был человеком. Его звали Ян Павел. Он когда-то был священником, потом еретиком, потом человеком, которого преследовала церковь. Он прожил девяносто три года и последние сорок лет своей жизни занимался одним делом:
Коллекционированием зла.
Не злых поступков, не злых мыслей, не злых желаний. А злых людей. Тех, кого когда-то называли «монстрами». Тех, кого история запомнила, судила, казнила, прокляла.
Ян Павел коллекционировал их души.
«Самое ироничное», — сказал он, его голос был как ветер по пергаменту, — «что самые злые люди, те, кто совершил самые ужасные преступления, большинство из них… ненавидели Сатану».
Майкл посмотрел на него.
«Ненавидели Сатану?»
«Да». — Ян Павел открыл книгу. На её странице была иллюстрация — мужчина, привязанный к столбу, огонь поднимался у его ног. Его лицо было искажено — не болью, а яростью.
«Этого человека звали Жиль де Рэ. Он когда-то был соратником Жанны д'Арк, маршалом Франции. Потом он стал убийцей, педофилом, безумцем, искавшим секреты алхимии в крови детей. Он убил сотни детей».
Ян Павел перевернул страницу. Ещё одна иллюстрация, ещё один мужчина.
«Этого человека звали Петер Нирс. Он когда-то был немецким мясником, потом стал убийцей. Он убил десятки женщин, сделал из их тел колбасу и продал ничего не подозревающим покупателям».
Ещё страница.
«Этого человека звали Карл Денке. Он когда-то был нацистом. Он работал в концлагере. Он убил тысячи людей. Он вырывал их золотые зубы, переплавлял в слитки и отправлял жене».
Майкл смотрел на эти портреты. Эти лица — эти когда-то человеческие лица — теперь не существовали. Они были казнены, похоронены, забыты. Но Ян Павел помнил их.
«Эти люди», — сказал Ян Павел, — «большинство из них заявляли, что они поклонники Сатаны. Они говорили, что поклоняются Сатане, что убивают ради Сатаны, что отдают свои души Сатане».
«И что?»
«А потом они умерли». — Ян Павел закрыл книгу. «Они умерли, их души попали в ад. Они думали, что найдут там своего бога. Но то, что они нашли там, было… самим Сатаной».
Майкл замолчал на мгновение.
«И что?»
«Они ненавидят его». — Ян Павел поднял голову. Его глаза — изношенные временем, мутные, почти слепые — смотрели на Майкла. «Они ненавидят его, потому что Сатана обманул их. Он заставил их поверить, что они избранные, а потом после смерти поглотил их. Он заточил их в красном зеркале, как заточил всех остальных».
«Значит, они твои».
«Они всегда были моими. Я просто ждал того, кто захочет их использовать».
Майкл смотрел на него.
«Откуда ты знал, что я приду?»
Ян Павел улыбнулся. Эта улыбка сделала его на двадцать лет моложе.
«Потому что я ждал того, кто захочет использовать зло против зла. Того, кто захочет вызвать демонов из ада, чтобы бороться с Сатаной. Того, кто захочет вытащить самые страшные души из небытия и сделать их своими солдатами».
«Ты знаешь, что это значит?»
«Знаю. Это значит, что ты попадёшь в ад. Не в ад Сатаны, а в ад похуже — в ад, созданный твоим собственным выбором».
Майкл смотрел на него.
«Я уже в аду».
Ян Павел кивнул.
«Тогда начнём».

Глава двадцать вторая: Тринадцать печатей

Ритуал проводился под землёй.
Не в церкви. Не в храме. Не в каком-либо месте, считавшемся святым. А в заброшенном туннеле метро — тёмном, сыром, полном гнилостного воздуха. Стены покрыты чёрной плесенью, пол залит зловонной водой. Наверху пульс города дрожал, но здесь, в глубине, всё было мертво.
Майкл стоял в центре круга. Круг был нарисован его собственной кровью — не обычной кровью, а кровью, заражённой заточением Змея. Вокруг него стояли двенадцать гулей, каждый держал чёрную свечу. Пламя свечей было синим — холодным, почти ледяным синим, как будто свет был заимствован из другого мира.
За пределами круга сидел на полу Ян Павел. В его руках была книга — книга, переплетённая человеческой кожей, на обложке символ, которого Майкл никогда не видел.
«Ты готов?» — спросил Ян Павел.
«Да».
«Ты знаешь, что вызовешь?»
«Знаю».
«Эти души не будут благодарны тебе. Они не будут верны тебе. Они захотят только уничтожить Сатану — а потом захотят уничтожить тебя».
«Знаю».
«Ты всё ещё готов это сделать?»
Майкл смотрел на книгу. Смотрел на двенадцать гулей. Смотрел на круг, нарисованный его кровью.
«Начинай».
Ян Павел открыл книгу. Он начал читать — на языке, которого Майкл не понимал, языке более древнем, чем латынь, более тёмном, чем греческий, более близком к аду, чем любой человеческий язык.
Воздух в туннеле начал меняться. Он стал тяжёлым, вязким, как будто превращался в жидкость. Синее пламя начало дрожать, дрожать всё быстрее, всё ярче.
И тогда они появились.
Первый.
Мужчина в чёрной одежде. На его лице было странное спокойствие — то спокойствие, которое бывает только у тех, кто совершил непоправимое преступление и полностью принял его последствия.
«Уильям Бонинг», — сказал Ян Павел. «"Чёрная вдова". Он убил семерых. Свою жену, свою любовницу, своих друзей. Он закопал их тела в саду, а сверху посадил розы».
Бонинг смотрел на Майкла. Его глаза — пустые, бездушные — были устремлены на него.
«Сатана», — сказал он. Это имя вышло из его рта, как капля яда. «Я ненавижу его».
«Ты когда-то поклонялся ему», — сказал Майкл.
«А потом я обнаружил, что он лжец. Он обещал мне силу. Он дал мне кучу гниющих трупов».
Второй появился.
Мужчина в белом халате. На его лице была довольная улыбка — та улыбка, которая бывает только у тех, кто расчленяет человеческие тела и наслаждается каждой секундой.
«Марсель Петио», — сказал Ян Павел. «Французский "доктор смерти". Он убил десятки людей, в основном беженцев и бедняков. Он прятал их тела в квартире, пока они не сгнивали. Потом избавлялся от останков и продолжал свою работу».
Петио смотрел на Майкла.
«Когда я убивал, я говорил себе, что работаю на Сатану. Что служу тьме. Но тьма — это просто тьма. Она ничего тебе не даёт».
Третий.
Четвёртый.
Пятый.
Один за другим Ян Павел вызывал имена — те имена, которые запомнила история, которые вызывали страх, проклятия. Фриц Хаарман. Карл Панцрам. Петер Кюртен. Каждый из них был монстром. Каждый был убийцей. Каждый когда-то поклонялся Сатане.
Каждый ненавидел его.
Тринадцать печатей.
Тринадцать печатей, вырезанных кровью Майкла.
Тринадцать печатей, навсегда привязывающих эти души к нему.
Когда последняя душа была вызвана, температура в туннеле упала до точки замерзания. Майкл смотрел на них — на тех, кто когда-то был человеческими монстрами, кто когда-то поклонялся Сатане, а теперь хотел только уничтожить своего создателя.
«Вы знаете, кто я?» — спросил Майкл.
«Знаем», — сказал Уильям Бонинг. «Ты его сын».
«Когда-то был».
«Но теперь нет».
«Нет».
Бонинг смотрел на него. В этих глазах что-то двигалось — не надежда, не доверие, а нечто более простое. Интерес.
«Что ты хочешь, чтобы мы сделали?»
«Уничтожьте его».
«Что ты можешь нам дать?»
«Месть».
Бонинг замолчал на мгновение. Затем улыбнулся. Это была ужасная улыбка — улыбка человека, убившего свою жену, свою любовницу, своих друзей.
«Хорошо», — сказал он. «Мы согласны».

Глава двадцать третья: Разрывание души

Где-то внутри Майкла Змей кричал.
Он чувствовал. Чувствовал те души — те, что когда-то поклонялись ему, потом были поглощены им, потом заточены в красном зеркале. Он чувствовал их ненависть. Эту ненависть, которая была горячее любого пламени, холоднее любого льда, темнее любой тьмы.
«Нет», — сказал он. Его голос эхом отдавался в костях Майкла, как зверь, запертый в клетке. «Нет, нет, нет —»
Но эти души не слушали.
Они уже были освобождены из книги Яна Павла. Они уже вошли в тело Майкла через тринадцать печатей. Они уже нашли Сатану.
Они начали рвать.
Майкл стоял в туннеле. Его тело дрожало. Его кожа растрескивалась. Его кости скрипели. Но он не падал.
Он позволил им делать то, что они хотели.
Внутри него эти души — те, что когда-то были Уильямом Бонингом, Марселем Петио, Жилем де Рэ — начали разрывать Сатану. Не убивать — убить было бы слишком милосердно. Они просто рвали его. Кусок за куском, слой за слоем, обнажая его существование.
Сатана кричал. Он кричал от боли, от страха, от ярости. Он кричал имена, которых никогда никому не говорил — имена, которые у него были на небесах, имена, которые у него были при падении, имена, которые он создал в красном зеркале.
Но никто не слушал.
Майкл стоял там. Его глаза были закрыты. Его дыхание было ровным. Его тело кровоточило, но его душа была цела.
Он наконец сделал это.
Он наконец заставил Сатану почувствовать ту боль — боль быть заточённым, поглощённым, забытым. Ту боль, которую тот причинял бесчисленным другим.
И затем, в какой-то момент, Сатана перестал кричать.
Майкл открыл глаза.
Внутри него что-то сломалось. Не Сатана — Сатана всё ещё был там, всё ещё в его костях, всё ещё в его крови. Но что-то более важное сломалось. Воля Сатаны. Его гордость. Его вера.
Он наконец узнал это чувство.
Чувство быть заточённым, разорванным, использованным как топливо.
Майкл вышел из туннеля. Небо снаружи всё ещё было красным, но этот красный угасал — от ярко-красного к розовому, от розового к серому, от серого к нормальному, обычному, человеческому синему.
За его спиной шли двенадцать гулей. Тринадцать душ шептали внутри него.
А в самой глубине его существа Сатана плакал.

Глава двадцать четвёртая: Возвращение

Ковен Корделии был на горе.
Не на обычной горе — а на древней, забытой горе, расположенной в месте, о котором знали лишь немногие. На горе были деревья, камни, маленький каменный дом, увитый плющом.
Майкл стоял перед каменным домом. Его тело всё ещё кровоточило — раны от печатей не зажили. На его лице было странное спокойствие, как будто он давно принял какой-то конец.
Дверь открылась.
Мисти вышла.
Она была в том самом кремовом свитере. Её волосы всё ещё были золотыми, как растопленный мёд. Её глаза всё ещё были серо-зелёными, как зимнее утро.
Но она изменилась.
Что-то изменилось. Что-то, что мог почувствовать только Майкл. Её душа — та душа, что когда-то была свободной, как дикое болото, свежей, как дождь, — теперь покрылась тонким, почти невидимым серым слоем.
Это не было порчей. Не было тьмой. Не было ничем злым.
Это был просто… опыт. След, оставленный опытом. След, оставленный болью.
«Майкл», — сказала она. Её голос был тихим, как будто она боялась разбудить что-то.
«Мисти».
Она подошла к нему. Она протянула руку, коснулась его лица. Её пальцы скользнули по ранам на его лице, и эти раны начали заживать — не исчезать, просто заживать. Превращаться в шрамы.
«Что ты сделал?» — спросила она.
«Я заточил его. Я разорвал его. Я заставил его почувствовать всё то, что он заставлял чувствовать других».
Мисти смотрела на него. В её глазах что-то блестело — не слёзы, а что-то более глубокое, более древнее.
«Ты всё ещё кровоточишь».
«Знаю».
«Тебе всё ещё больно».
«Знаю».
«Ты никогда не поправишься».
«Знаю».
Мисти замолчала на мгновение. Затем она сделала то, что хотела сделать всё это время.
Она обняла его.
Её тело было тёплым. Её дыхание было влажным. Её сердце билось в его груди — не его сердце, не сердце Змея, не сердце Сатаны, а человеческое, настоящее, разбитое, прекрасное сердце.
«Спасибо», — сказал Майкл.
«За что?»
«За то, что ждала меня».
----

#эскиз

(Послесловие)

Путь назад, сквозь извилистые коридоры, которые, казалось, дышали древней магией, был наполнен тишиной. Той особенной тишиной, когда слова уже не нужны, потому что всё самое важное было сказано и сделано. Красное Зеркало, которое ещё недавно пульсировало зловещим багровым светом, теперь покоилось в специальном футляре из чёрного дерева, запечатанное заклинанием, сотканным из шёпота Корделии и отчаянной решимости Майкла. Оно больше не звало, не манило, не грозило. Оно просто было. Древний артефакт, получивший то, что заслужил — покой.
Мисти шла рядом, её ладонь лежала в руке Майкла. Тепло её пальцев было тем якорем, который удерживал его в реальности после всего пережитого ужаса. Она не смотрела по сторонам, её взгляд был устремлён вперёд, туда, где за поворотом должен был показаться вход в их маленькую, но такую родную комнату-квартирку.
Когда они, наконец, переступили порог, дверь за ними закрылась с мягким щелчком, отсекая все внешние миры, все угрозы и все тайны. Здесь, в этом крошечном пространстве, принадлежащем только им двоим, время текло по-другому. Здесь пахло пылью, старой бумагой и, что самое главное, — домом.
Майкл с облегчением выдохнул, сбрасывая с плеч невидимый груз. Он хотел что-то сказать, поблагодарить Мисти за то, что она была рядом, за то, что не отвернулась, когда узнала, кто он на самом деле и что ему приходится делать. Но слова застряли в горле, когда он увидел, как она устало улыбнулась и опустилась на край старого дивана.
Пегасик, маленький крылатый хранитель их очага, тут же сорвался со своего насеста. Он не взлетел, а скорее скользнул вниз, чтобы мягко, по-кошачьи, прижаться к животу Мисти. Его крошечные крылья затрепетали, а из груди вырвалось тихое, убаюкивающее урчание, которое, казалось, вибрировало в самой душе.
Мисти рассмеялась, этот звук был подобен серебряному колокольчику в тишине комнаты. Она погладила Пегасика по шелковистой шёрстке, а затем подняла глаза на Майкла. В них светилась та самая тайна, которую он так любил и немного боялся.
— Пегасик знает, — прошептала она, и её улыбка стала шире. — Он всегда знает первым.
Майкл подошёл ближе, присел на корточки перед ней, взяв её руки в свои.
— Что знает, Мисти? — спросил он, хотя сердце уже отбивало барабанную дробь в предчувствии чего-то огромного и светлого.
Она взяла его ладони и приложила к своему животу, туда, где только что лежал Пегасик. Под его пальцами, сквозь ткань платья, он почувствовал тепло. Не просто тепло тела, а другое — глубокое, ритмичное, словно биение второго сердца. Или, может быть, эхо далёкой звезды.
— Мы не одни, Майкл, — сказала Мисти, и её глаза наполнились слезами, но это были слёзы абсолютного, чистого счастья. — У нас будет ребёнок.
Мир вокруг Майкла замер. Все тревоги, все битвы, все тёмные ритуалы и запечатанные зеркала — всё это мгновенно отступило на второй план, стало неважным, призрачным. Осталась только она. Мисти. И это новое, крошечное чудо, которое уже росло внутри неё. Он прижался лбом к её лбу, чувствуя, как их дыхание смешивается. В этот момент в комнате-квартирке стало невероятно тепло, хотя камин не топился. Это было тепло их общей любви, кристально чистой и абсолютной.
Время в комнате-квартирке текло странно. Иногда оно неслось стремительным потоком, иногда замирало, как застывшая капля смолы. Но для Майкла и Мисти оно теперь измерялось не часами и днями, а изменениями в её теле, лёгкими толчками под ладонью, тихим пением Пегасика, который стал их личным колыбельным.
Когда пришло время, роды были окружены не суетой больниц, а тихой мистикой их дома. Мисти не кричала, она пела. Древнюю, незнакомую Майклу песню, похожую на ветер в кронах вековых деревьев. А Пегасик летал вокруг, рассыпая в воздухе крошечные искры, похожие на пыльцу светлячков.
И вот, в мир пришла она. Девочка.
Она не плакала. Она открыла глаза, и Майкл задохнулся. Не потому, что они были красивы, хотя они были прекрасны. Нет. В этих глазах, глубоких и бездонных, отражалось небо. Не то небо, которое мы видим днём, а ночное, полное звёзд. Глаза цвета звёздного неба — живые, мерцающие, бесконечные. В них можно было увидеть далёкие галактики и рождение новых светил. Они назвали её Астрея — в честь звезды.
С самого раннего возраста Астрея была не такой, как все дети. Она почти не играла с обычными игрушками. Её колыбелью стало Красное Зеркало. Сначала Майкл и Мисти боялись этого, но вскоре поняли — Зеркало, очищенное и перезапечатанное, больше не было тюрьмой. Оно стало... порталом. Окном в иное измерение, где время и пространство не имели значения.
Когда Астрея подросла, она полюбила сидеть перед ним, глядя в багровую глубину. Она не отражалась в нём, как обычный человек. Вместо этого поверхность зеркала шла рябью, и в ней появлялись образы: угасающие миры, души, потерянные в тумане, скорбные тени, что не могли найти покой.
— Милосердный Культ Ангела смерти, — тихо говорила Мисти, сидя рядом с дочерью. — Мы не приносим смерть, Астрея. Мы дарим освобождение. Мы — проводники.
И они учили её. Майкл, знавший цену жизни и смерти, учил её различать тьму и свет в душах. Мисти, с её связью с мистическим, учила её понимать язык теней и шёпот звёзд. А Пегасик, верный хранитель, учил её состраданию, тому, как согревать даже самые холодные сердца.
Астрея росла, и её сила росла вместе с ней. Она могла входить в Зеркало, не просто видеть, но и касаться. Она протягивала свои тонкие, светящиеся руки к потерянным душам, и там, где её пальцы касались тьмы, расцветал свет. Она не воскрешала мёртвых в привычном смысле. Она давала им шанс на новое начало, на перерождение в ином мире, на покой. Это был дар, данный свыше, и ответственность, которую она несла с удивительным для ребёнка спокойствием.
Майкл и Мисти смотрели на неё с бесконечной любовью и гордостью. Но их сердца сжимала и тихая, ледяная тревога. Они знали: мир жесток. Мир не готов принять девочку с глазами звёздного неба, проводницу душ, живущую в зеркале. Её сила была слишком велика, слишком чужда. За неё могли прийти. За ней могли охотиться. Те, кто хотел бы использовать её дар для своих тёмных целей. Те, кто испугался бы её и захотел уничтожить.
Поэтому они хранили её в тайне. О Астрее не знал никто, кроме них и Пегасика. Когда к ним приходили редкие гости, девочка пряталась в Зеркале, которое по-прежнему стояло в комнате-квартирке. Для всех Мисти и Майкл были просто странной парой, живущей в уединении. Они никому не рассказывали о своей дочери. Ибо молчание было единственной бронёй, способной защитить их маленькое чудо.
Однажды вечером, когда за окном бушевала гроза, Астрея сидела перед Зеркалом. В его глубине мерцал образ старого, уставшего мира, готового угаснуть. Девочка улыбнулась и прижала ладошку к холодной поверхности. Зеркало отозвалось мягким свечением.
Майкл стоял в дверях, обнимая Мисти за плечи. Пегасик сидел у их ног, свернувшись клубочком.
— Ты не боишься за неё? — тихо спросила Мисти, прижимаясь к мужу.
— Боюсь, — честно ответил он, целуя её в висок. — Каждый день. Но я знаю, что мы делаем всё правильно. Мы дали ей любовь. Мы научили её милосердию. А остальное... остальное в руках звёзд.
Он посмотрел на дочь. В её глазах цвета звёздного неба отражалась целая вселенная. И в этой вселенной было место для всего: для жизни и смерти, для света и тьмы, для прошлого и будущего. И для бесконечной, всеобъемлющей любви.
Астрея обернулась и улыбнулась им. Её улыбка была подобна рассвету. В этот момент в комнате-квартирке стало ещё уютнее, гроза за окном стихла, а по стенам поползли мягкие, золотистые тени. Мистика и реальность сплелись воедино, создавая идеальный, хрупкий и в то же время невероятно прочный кокон их счастья.
Они были семьёй. Странной, уединённой, хранящей великую тайну. Но они были вместе. И этого было достаточно. Этого было всё.
Пегасик довольно вздохнул во сне. Майкл крепче обнял Мисти. А в Красном Зеркале, в глубине багрового сумрака, зажглась новая звезда. Звезда по имени Астрея, хранительница душ, дитя любви и милосердия. И никто, кроме её родителей, не знал о её существовании. И это было самой большой тайной и самым большим счастьем в мире.​


Сообщение отредактировал yosae32sinsa - 18.9.2026, 21:55

[bacilla]

Название топика должно нести обобщенный смысл темы. Не создавайте топики с бессмысленными названиями.

[Yandex Bot]